Чтобы ты был тёплым

Глава 14: Дорога, которой нет на карте Решение созревало в тишине, как гриб после дождя — неприметно, но неотвратимо. Рука Ифы не менялась. Она была живым трупом, висящим у его бока, холодным напоминанием каждую минуту. А по ночам приходили другие напоминания — его тихие всхлипывания во сне, обрывки фраз на забытом языке, которые он сам не понимал, проснувшись. Память Кая была инопланетным вирусом в его мозгу, и тело отчаянно сигналило SOS через эту мёртвую конечность. Мирида больше не просила. Она требовала. Её материнский страх переплавился в железную, безжалостную решимость. — Карта, — сказала она однажды, положив перед Мивой на кухонный стол пожелтевший, хрупкий лоскут пергамента. На нём углём были начертаны кривые линии, значок, похожий на сосну, и волнистая черта — река или ручей. Ни названий, ни масштаба. — Моя свекровь отдала мне. Это всё, что осталось. Старая деревня там, где река делает петлю перед озером. Три дня пути на северо-восток, если идти лесом, а не дорогой. Мива смотрела на карту, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это был путь в сердце тайны, в логово тех, кто наложил проклятие. Идти туда одной… — Он не выдержит пути, — тихо сказала она. — Он с трудом до колодца доходит. — Он и не пойдёт, — отрезала Мирида. Её глаза были холодными, как камни на дне ручья. — Он останется здесь. С Хиё. А ты пойдёшь одна. Ты справилась с духом. Справишься и с людьми. Людьми. В этом слове звучала вся её презрительная уверенность, что живые опаснее призраков. И, возможно, она была права. Главным препятствием был не путь, а Ифа. Когда Мива, с трудом подбирая слова, рассказала ему о плане, он сначала не понял. Потом его лицо исказилось ужасом. — Нет! — его голос, обычно тихий, сорвался на крик. — Ты не пойдёшь! Туда! К ним! Они… они ненавидят нас! Они убьют тебя! — Они могут знать, как помочь твоей руке, — настаивала Мива, беря его живую руку в свои. Она была тёплой и влажной от волнения. — А если не знают? Или не захотят? Ты умрёшь в лесу одна, и я… я даже не узнаю. В его глазах стояла настоящая, животная паника. Он боялся не за неё. Он боялся остаться. Остаться с матерью, с её безумными глазами и непроницаемым молчанием. Остаться с призрачными воспоминаниями Кая, которые бродили в его голове. Остаться без неё — единственного якоря в этом новом, искажённом мире. Она была его проводником, его переводчиком с языка реальности, которую он больше не понимал. — Я вернусь, — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Обещаю. Я всегда возвращаюсь. Он сжал её пальцы с такой силой, что ей стало больно. — Ты обещала ему то же самое? — вырвалось у него, и тут же на его лице отразился ужас от собственных слов. — Прости… я не… Но яд был выпущен. Он ревновал. И в его ревности была доля правды. Она сделала для Кая то, что собиралась сделать для него: отправилась в опасное путешествие, чтобы исправить ошибки прошлого. — Это для тебя, Ифа, — сказала она, и каждое слово было как нож в её собственное сердце. Потому что это была не вся правда. Часть её шла из чувства долга перед Каем, чьё страдание она поняла. Из желания закрыть гештальт, который он оставил в её душе. — Чтобы ты мог снова чувствовать. Чтобы ты был целым. Он отвернулся, уставясь в стену. Его плечи дрожали. — Я никогда не буду целым, — прошептал он. — Даже если рука оживёт. Ты знаешь это. Она знала. Они оба знали. Но делать что-то было лучше, чем смотреть, как он медленно угасает в этом полуживом состоянии. Подготовка шла втайне от деревни. Мива собирала рюкзак: прочная плёнка от дождя, соль, сушёное мясо, спички, запасная одежда, фонарь, нож побольше. И карта. Она изучала её каждую свободную минуту, пытаясь сопоставить кривые линии с известными ей ориентирами. Северо-восток… там начинались дикие места, куда даже охотники заходили редко. Легенды говорили, что там водятся «не те» звери и стоят камни «не с той» стороны. За два дня до её ухода случилось то, чего она боялась больше всего. Ифа пришёл к ней ночью. Не как раньше Кай — как тень. Он постучал в окно, и когда она выглянула, она увидела его лицо, искажённое не болью, а каким-то другим, внутренним мучением. — Я помню дорогу, — выпалил он, едва она открыла дверь. — Не всю. Обрывки. Запахи. Ощущение влажного мха под ногами. Камень, похожий на голову лося. Я… я видел это его глазами. Он ходил туда. К Лире. Тайком. Мива остолбенела. Кай оставил в Ифе не просто воспоминания о чувствах. Он оставил навигационные данные. — Ты можешь… описать? — спросила она, затаив дыхание. Он закрыл глаза, сморщив лоб от напряжения. — Лес… густой, ели старые, корни как змеи… потом поляна с гигантским пнём, будто дерево сожгли молнией… от него вправо, к шуму воды… — он открыл глаза, в них плескался страх и изумление от самого факта этих знаний. — Это поможет? — Это бесценно, — прошептала она. Это был и дар, и проклятие. Он давал ей шанс не заблудиться. Но цена — ещё глубже впустить в себя призрака, который жил в её любимом человеке. В последнюю ночь они сидели у него в комнате. Он был непривычно спокоен. Смотрел, как она проверяет снаряжение в последний раз. — Если… если ты встретишь там что-то… связанное с ним… — начал он и замолк. — Что? — мягко спросила она. — Скажи, что я прощаю его, — выдавил Ифа. Глаза его блестели в темноте. — И… и скажи, что я не злюсь. Что я понимаю. Это был самый мужественный поступок, на который он был способен. Простить того, кто украл его тело и почти уничтожил его жизнь. Мива почувствовала, как ком подкатывает к горлу. Она кивнула, не в силах вымолвить слова. На рассвете она вышла. Мирида молча сунула ей в руку маленький, тёплый свёрток — ещё немного еды и пучок сушёных трав «от лихорадки и дурного глаза». Хиё, ничего не понимая, махала ей с порога. Ифа стоял в дверях своего дома. Он не махал. Он просто смотрел. Его фигура в проёме была хрупкой и одинокой. И в его глазах она прочитала целую проповедь: страх, надежду, ревность, любовь и мольбу — вернись, вернись, вернись. Она повернулась и пошла. Не по дороге, а сразу в лес, на северо-восток. Спина её была прямой, рюкзак — тяжёлым, а в голове звучали два голоса: собственный, полный решимости, и тихий, чуждый шепот Ифы, описывающего дорогу, которой не было на картах. Первые часы пути были тяжёлыми, но знакомыми — это были ещё их, ущельинские леса. Потом деревья стали меняться. Сосны и берёзы уступили место древним, замшелым елям, стволы которых были толще, чем мог обхватить человек. Воздух стал влажным и тихим, звуки деревни растворились, сменившись гулом собственной крови в ушах и редкими, незнакомыми птичьими криками. К полудню она вышла на поляну с гигантским, обугленным пнём. «…будто дерево сожгли молнией…» Сердце ёкнуло. Это был не сон. Не галлюцинация. Карта памяти Кая работала. От пня, как и говорил Ифа, вправо доносился отдалённый шум воды. Она свернула туда, и вскоре перед ней открылся вид на быструю, узкую речку, бегущую по каменистому ложу. Это была та самая волнистая линия на карте. Она села на берегу, чтобы перевести дух и перекусить. И тут, в тишине, нарушаемой только журчанием воды, её накрыло. Одиночество. Не то мимолётное чувство, а физическое, давящее. Она была одна. В десятках километров от дома. В лесу, полном незнакомых звуков. На пути к людям, которые, возможно, ждут не её, а возможности отомстить потомкам своего обидчика. Она сжала в кулаке амулет, который тайком взяла с собой, — не кулон Лиры, тот исчез, а простой камешек с того самого алтаря. Тёплый от её руки. — Ну что, Кай, — прошептала она в пустой лес. — Ведёшь? В ответ был только ветер в вершинах елей. Но в её памяти чётко всплыл следующий ориентир: «…после реки три холма, как спина спящего великана… и между вторым и третьим — тропа, которую знают только олени…» Она встала, взвалила рюкзак. Страх никуда не делся. Но его перекрывало что-то другое — азарт первооткрывателя. Она шла по следам древней трагедии и любви. Шла, чтобы спасти одну жизнь, и, возможно, чтобы окончательно похоронить другую. И где-то далеко, в доме у подножья Чёрной Спины, мальчик с мёртвой рукой сидел у окна и смотрел на лес, чувствуя каждый её шаг в своих костях — эхо чужих воспоминаний, ставших его проклятием и её путеводной звездой.