Чтобы ты был тёплым

Глава 15: Лес, который помнит Тропа, «которую знают только олени», оказалась едва заметной щелью в зарослях папоротника и колючего малинника. Мива продиралась сквозь них, царапая руки и лицо, чувствуя, как влага с листьев просачивается сквозь куртку. Воспоминания Ифы-Кая были точны в описании ориентиров, но совершенно игнорировали физическую сложность пути. Для влюбленного юноши, спешащего на свидание, эти заросли, должно быть, были лишь лёгким препятствием. Для уставшей девушки с тяжёлым рюкзаком — испытанием на прочность. К вечеру второго дня она вышла к подножию «трёх холмов, как спина спящего великана». Холмы были неестественно правильными, удлинёнными, поросшими одинаковым бурым мхом. Между вторым и третьим зиял тёмный провал — не расщелина, а словно вмятина в земле, заваленная валежником. Тропа вела прямо туда. Внутри было сухо, тихо и пахло грибами и прелой листвой. Это было естественное укрытие. Мива решила заночевать здесь. Разводить костер не стала — боялась внимания, но устроила себе гнездо из плащ-палатки и сухих веток. Съела горсть орехов и сушёного мяса, запила водой из фляги. Темнота под холмами была абсолютной. Безлунная ночь, густой полог деревьев сверху — даже звёзд не было видно. Она легла, прижав к груди нож, и слушала. Лес ночью не молчал. Он дышал. Трещали ветки, шуршало что-то мелкое в листве, далеко-далеко завыл зверь — то ли волк, то ли рысь. Звуки были нестрашными, пока ты в избушке с крепкими стенами. Но когда между тобой и этим миром только тонкий слой нейлона… Она стала засыпать, проваливаясь в тяжёлый, беспокойный сон, когда её резко разбудило другое ощущение. Не звук. Тишина. Всё замерло. Ни шорохов, ни треска. Далекий зверь умолк. Будто лес затаил дыхание. И тогда она почувствовала взгляд. Физически, кожей спины. Кто-то стоял снаружи, у входа в её укрытие, и смотрел сквозь темноту и ветки прямо на неё. Ледяной пот выступил на лбу. Она не шевелилась, едва дыша. Рука медленно, сантиметр за сантиметром, поползла к рукояти ножа. Внезапно снаружи раздался вздох. Глубокий, влажный, нечеловеческий. Не угрожающий. Скорее… заинтересованный. Потом — шорох, будто что-то большое и тяжёлое мягко отступило, раздвигая кусты. Давление взгляда исчезло. Лес снова ожил: зашумел, затрещал, далёкий зверь снова завыл. Но Мива уже не могла уснуть. Она просидела, сжав нож, до самого рассвета, вслушиваясь в каждый звук, ожидая, что из темноты появится… она не знала что. Медведь? Что-то похуже? На рассвете, бледная и измотанная, она выбралась из укрытия и осмотрела землю у входа. На влажной почве отпечатался след. Огромный, круглый, с глубокими вмятинами, как от толстых пальцев, но не похожий ни на медвежью лапу, ни на что-либо знакомое. От него в лес уходила борозда, будто что-то волочило за собой тяжёлый мех или кожу. Это был не Кай. Это было что-то другое. Что-то, что жило в этих лесах и, возможно, помнило времена, когда здесь ходили люди старой деревни. Она шла дальше, но теперь каждую секунду оглядывалась. Лес из нейтрального фона превратился в активного участника, полного невидимых глаз. Воспоминания Кая вели её дальше: «…после холмов идти на звук падающей воды, но к водопаду не подходить, там земля зыбкая…» Она вышла к водопаду к полудню. Небольшой, но шумный, низвергавшийся с каменного уступа в тёмную, пенящуюся чашу. Земля вокруг действительно была болотистой, покрытой зыбким зелёным ковром мха. И здесь она увидела второе доказательство того, что здесь есть не только она. Напротив водопада, на большом плоском камне, лежала связка. Аккуратно перевязанная лыком, из грубой, небелёной ткани. Это не было потеряно. Это было положено. Намеренно. Сердце заколотилось. Она огляделась по сторонам. Никого. Только шум воды и шелест листьев. Подойдя ближе, она увидела, что на камне, у связки, лежали три ягоды брусники, свежие, будто только сорванные. Подношение? Знак? Осторожно, кончиком ножа, она развязала лыко. Внутри был свёрток из больших листьев, а в нём — печёная на углях рыба, ещё тёплая, и несколько кореньев, похожих на пастернак. Еда. Свежая, приготовленная человеком (или кем-то, у кого есть огонь и навык). Кого-то предупредили. Или кто-то наблюдал за ней с самого начала. И вместо нападения… оставил ей еду. Запутанное, двусмысленное послание: «Мы тебя видим. Мы не хотим тебя убить. Пока что». Она не стала есть рыбу. Завернула обратно, оставила на камне, но взяла ягоды — их сложнее отравить. Сладко-кислый взрыв во рту был невероятно освежающим. Дальнейший путь она проделала с чувством, что её ведут. Иногда на тропке попадалась свежая зарубка на дереве — не охотничья метка, а просто скол коры, как знак: «Иди сюда». Иногда на развилке лежала небольшая пирамидка из камней. Она следовала этим знакам, и тропа становилась чуть clearer, будто невидимые руки расчищали для неё путь. К вечеру третьего дня лес начал редеть. Сквозь стволы деревьев заблестела вода — не речка, а большое, неподвижное зеркало озера. Воздух пах влагой, рыбой и… дымком. Не лесным пожаром, а тонким, едва уловимым запахом печного дыма. Человеческого жилья. И тут её ногу сзади обхватило что-то твёрдое и колючее. Она вскрикнула, споткнулась и упала. Обернувшись, увидела, что это была не ловушка, а… корень. Старый, извилистый корень сосны, который лежал здесь века. Но он лежал так, что её нога сама попала в его петлю. Она села, растирая ушибленную лодыжку, и тут взгляд её упал на сам корень. На его шершавой поверхности, в узоре трещин и мха, она с первого раза не заметила лица. Вернее, не лица — маски. Грубо вырезанное углубление, изображающее два глаза и рот, открытый в безмолвном крике. А под «маской», у самой земли, в небольшом углублении, лежали мелкие кости птицы и засохшие ягоды. Старое, забытое лесное капище? Или знак предупреждения? И тогда она вспомнила слова Кая, пересказанные Ифой: «…после озера будут старые сосны-стражи. Их обходи стороной. Они помнят боль». Она поднялась, осторожно ступая на больную ногу, и обошла сосну с «лицом» широкой дугой. За ней открывалась поляна, а за поляной — то, ради чего она шла три дня. Не деревня. Руины. Черные, обугленные остовы изб, поросшие крапивой и ежевикой. Поваленные заборы. Посреди поляны — каменный фундамент чего-то большего, возможно, часовни или амбара. И тишина. Такая густая, что даже звук озера сюда не доносился. Это место вымерло. Но дымок… дымок шёл откуда-то с края поляны, из-за кольца полуразрушенных домов. Мива стояла на краю леса, глядя на пепелище, и чувствовала, как древний ужас этого места пропитывает её насквозь. Это была не просто заброшенная деревня. Это была могила. Могила для Лиры, для Кая, для целого рода. И где-то здесь, среди этих теней, жили те, кто всё это помнил. И, судя по следам в лесу и тёплой рыбе на камне, они уже знали о её приходе. Она сделала шаг на поляну. Сухая трава хрустнула под ногой, звук показался кощунственно громким. И тогда из-за одного из чёрных скелетов избы вышел человек. Не старик, не воин. Женщина. Лет сорока, может, больше. Одежда простая, домотканая, как у всех в округе, но сшитая иначе, с другими узорами. Волосы тёмные, заплетённые в одну тугую косу. В руках у неё не было оружия, только длинная палка-посох. Лицо было жёстким, как скала, и не выражало ни удивления, ни страха. Только холодное, безразличное ожидание. Она посмотрела на Миву, потом на её рюкзак, на нож у пояса, и наконец на её лицо. Глаза её были тёмными и пронзительными. — Ты пришла из Ущелья, — сказала женщина. Не вопрос. Констатация. Голос был низким, ровным, без эмоций. — От семьи того, кто убил нашу дочь. Мива замерла. Она была на месте. Игра началась. И ставки были выше, чем просто исцеление руки. Это была не просто знахарка. Это был хранитель. Хранитель боли.