Чтобы ты был тёплым

Глава 16: Хранительница пепла Мива заставила себя не отступить под взглядом женщины. Она стояла на краю своего мира и мира этого пепелища, и этот шаг назад мог стать концом. — Я пришла не от семьи, — сказала она, и её голос, к её удивлению, не дрогнул. — Я пришла от него. От Кая. Имя, произнесённое вслух в этом месте, повело себя как камень, брошенный в стоячую воду. Лицо женщины не дрогнуло, но воздух вокруг словно сгустился, стал тяжелее. Её пальцы сжали посох. — Ты произносишь имя убийцы на земле его жертвы, — сказала она тихо. — Это дерзость. Или глупость. — Он не просто убийца, — продолжала Мива, чувствуя, как каждое слово — это шаг по тонкому льду. — Он был мальчиком, который любил. И сломался. Он застрял здесь, на этой горе, на века. И он страдал. Женщина медленно покачала головой. — Его страдание — ничто по сравнению с гоем нашей Лиры. По сравнению с гоем её матери, её отца, всех нас, кого он обрёк на изгнание и страх. — Я знаю, — быстро сказала Мива. — Я видела его память. Я чувствовала его боль. И я… я освободила его. И её. Кулон… я разбила его в том месте. Теперь в глазах женщины промелькнула искра. Не смягчения. Острого, хищного интереса. — Ты… ты вошла в каменное чрево? Ты видела тени? — Да. И я положила кулон на её силуэт. И разбила его. Они… ушли. Вместе. Женщина замерла, её пронзительный взгляд будто пытался просканировать Миву на предмет лжи. Потом она медленно выдохнула. — Мать Лиры, моя пра-пра-бабка, клялась, что это будет возможно, только если прощение придёт извне. От не затронутой ненавистью души. — Она снова посмотрела на Миву. — Ты не из нашей крови. И не из его. Кто ты? — Я та, кто любит мальчика, чьё тело он занял, — сказала Мива, и на этот раз голос её дрогнул. — Ифа. Потомок Кая. Он… он вернулся. Но тело… тело не приняло чужого духа до конца. Рука его умирает. Он чувствует эхо Каевой памяти в своей голове. Он в ловушке. Как и вы когда-то. Женщина долго молчала. Потом повернулась. — Иди. Это не было приглашением. Это был приказ. Мива, превозмогая боль в лодыжке, последовала за ней, обходя черные скелеты домов. Они вышли к краю поляны, где уцелел не дом, а низкая, крепко сбитая избушка, почти вросшая в землю. Дымок вился из каменной трубы. Рядом был огород, ухоженный, с редкими, странными растениями, которых Мива не знала. Внутри пахло дымом, сушёными травами и чем-то горьким, как полынь. В печи тлели угли. На полках стояли глиняные горшки и берестяные туеса. Это была не просто хижина. Это была келья. Место силы и знания. Женщина сняла с крючка чёрный керамический чайник, налила воды из кувшина, поставила на край печи. Движения её были экономичными, лишёнными суеты. — Садись, — сказала она, указывая на табурет у стола. Мива села, сняла рюкзак, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости и напряжения. — Имя мне — Велья, — сказала женщина, не глядя на неё, засыпая в чайник щепотку сухих листьев. — Я — последняя, кто помнит. Кто хранит. Не только память о Лире, но и знание. Знание о яде и противоядии. — Вы… вы можете помочь ему? Руке? — не удержалась Мива. Велья повернулась, и её взгляд был тяжёлым. — Почему я должна? Его род столетия кормил нашего личного демона, продлевая наши муки. Каждый поднесённый череп был новым гвоздем в крышку нашего гроба. Почему я должна исцелять плод этого дерева? — Потому что дерево это тоже было жертвой! — вырвалось у Мивы. — Они были в ловушке так же, как и вы! Их заставили это делать! Они боялись! — Страх — оправдание для трусов, — холодно отрезала Велья. — Мои предки не сбежали. Они остались здесь, сторожа пепел, чтобы такая любовь больше никогда не выросла на этой земле. — Но они же наложили проклятие! — вскричала Мива. — Они создали этого демона! Они приковали страдающую душу к камню и обрекли целый род на вечное рабство! Разве это не жестоко? Разве Лира, которую вы так любите, хотела бы этого? Вечной мести? Наступила тишина. Велья смотрела на неё, и в её глазах бушевала буря. Гордость, боль, вековая ненависть — и где-то в глубине, возможно, зёрнышко сомнения, которое поколения хранителей старательно выпалывали. Чайник начал свистеть. Велья сняла его, налила тёмный, ароматный настой в две грубые чашки. Одну поставила перед Мивой. — Пей. От усталости. Мива взяла чашку, почувствовала тепло через глину. Она ждала. — Расскажи, — наконец сказала Велья, садясь напротив. — Расскажи всё. Как ты нашла его. Что он говорил. Как выглядела его боль. Не пропусти ничего. И Мива рассказала. Всё. От странного поручения Ифы до подъёма в ливень, до находки в пещере. О возвращении «Ифы», который не был Ифой. О его мёртвой руке, о его попытках быть человеком, о его тоске, о его признаниях у ручья. О своём собственном смятении, о жалости, которая граничила с чем-то другим. О том, как она разбила кулон. О том, как звала Ифу из пустоты. Она говорила долго, и Велья слушала, не перебивая. Только пальцы её, обхватившие чашку, побелели на костяшках. Когда Мива замолчала, в хижине было тихо. Пауза длилась мучительно долго. — Он раскаивался, — наконец произнесла Велья, глядя в свой чай. — В своих воспоминаниях. Он сожалел? — Каждый день, — прошептала Мива. — Каждую секунду. Его любовь стала его адом. Велья кивнула, будто что-то подтвердив для себя. — Рука, — сказала она. — Это не просто мёртвая плоть. Это материализовавшаяся чужая воля. Тело отвергает её, как инородное тело. Чтобы исцелить, нужно не просто оживить плоть. Нужно… убедить тело, что оно снова принадлежит своему хозяину. Что вторжение закончилось. — Как? — Нужна связь, — сказала Велья. — Сильнее той, что была у него с Каем. Нужна нить, которая привяжет душу мальчика к этой конкретной плоти так крепко, что тело её признает. — Она подняла глаза на Миву. — Есть ритуал. Старый. Ритуал привязки души к месту… или к человеку. Им пользовались, когда души терялись после тяжёлой болезни. Но для него… нужна будет его кровь. И кровь того, кто станет якорем. Мива почувствовала, как холодеет. — Моя кровь? — Твоя, — подтвердила Велья. — Ты уже стала его якорем, когда звала его из тьмы. Тело знает твой голос. Оно откликнулось. Но этого недостаточно для плоти. Нужно глубже. Кровь — это память. Это клятва. Ты готова дать такую клятву? Связать свою жизнь с его жизнью на таком уровне? Мива не знала. Это звучало как что-то из древних, страшных сказок. Но она видела его глаза. Видела, как он смотрел на свою мёртвую руку с тихим отчаянием. — Да, — сказала она, не колеблясь. — Что мне нужно делать? Велья встала, подошла к полке, сняла небольшой горшочек с тёмной мазью и тонкий, острый шип из тёмного дерева. — Завтра, на рассвете. На том месте, где они встречались. У ручья, что впадает в озеро. Там земля ещё помнит их шаги. Там энергия связи всё ещё сильна. Мы используем её, но перенаправим. — Она повернулась, и её лицо было непроницаемо. — Но предупреждаю. Если в нём осталась хоть капжа Каевой воли, если его душа не чиста, если твоё намерение не абсолютно… ритуал обратится против вас. Он может умереть. Или ты. Или вы оба станете новой парой призраков, привязанных к этому месту. Она протянула Миве горшочек и шип. — Подумай этой ночью. Утром дашь ответ. А теперь иди. Место для сна за хижиной. И не ходи по пепелищу ночью. Тени здесь… беспокойные. Мива взяла предметы, кивнула и вышла, чувствуя, как её разрывает на части. Надежда и ужас. Шанс спасти Ифу и риск потерять всё. За хижиной был навес и грубая, но чистая постель из сена и шкур. Она упала на неё, не раздеваясь, сжимая в руках горшочек с мазью. Из хижины доносился тихий, монотонный напев — Велья что-то пела. Молитву? Заклинание? Плач? Мива смотрела на звёзды, которые здесь, над озером, казались такими яркими и близкими. Она думала об Ифе. О его улыбке до всего этого. О его страхе сейчас. О том, как он сказал: «Скажи, что я прощаю его». И она думала о Кае. О его холодных пальцах на своей щеке. О его словах: «Ты разрушаешь меня». Она была мостом между двумя мирами, между двумя трагедиями. И завтра ей предстояло либо достроить этот мост к спасению, либо обрушить его вместе с собой.