Чтобы ты был тёплым

Глава 17: Кровь, память и утренняя роса Рассвет в старом лесу был не ярким прорывом, а медленным, сизым просачиванием света сквозь пелену тумана, поднявшегося с озера. Воздух был холодным и влажным, пахнущим хвоей и мокрой землёй. Велья разбудила Миву до первых птиц. Женщина была уже одета, лицо её в предрассветных сумерках казалось вырезанным из старого дерева — суровым и непроницаемым. — Идём, — сказала она коротко и вышла из-под навеса, не оглядываясь. Мива, дрожа от холода и внутренней дрожи, последовала за ней. Они шли по краю пепелища, где трава была гуще, к негромкому, но настойчивому шуму воды. Вскоре они вышли к ручью. Он был нешироким, с чёрной, прозрачной водой, бежавшей по гладким, тёмным камням. На одном из берегов росла старая, склонившаяся над водой ива. Её ветви, покрытые серебристым лишайником, касались поверхности, и в этом месте вода образовывала тихую, глубокую заводь. — Здесь, — сказала Велья, указывая на плоский камень под ивой. — Он вырезал на этом камне их имена. Своим ножом. Глупо, по-детски. Мива подошла и увидела. Выветренные, почти стёршиеся, но всё ещё различимые буквы: «К» и «Л», переплетённые в неловком сердечке. Укол боли, острой и ясной, пронзил её. Не ревность. Скорбь по той любви, которая стала ядом для всех. Велья разложила на камне несколько предметов из своей котомки: пучок сухой полыни, маленькую глиняную чашу, наполненную серой солью, и тот самый деревянный шип. Потом она повернулась к Миве. — Горшочек с мазью. И твоя рука. Мива подала ей и то, и другое. Велья взяла её правую руку, ладонью вверх. Её прикосновение было твёрдым и холодным. — Ритуал прост по форме и сложен по сути, — заговорила она низким, ритмичным голосом, будто читая по памяти давно заученный текст. — Кровь Ифы смешается с твоей кровью на этом камне, на месте его старой клятвы. Мазь, замешанная на корнях, что помнят эту землю до проклятия, свяжет плоть с памятью. А твоя воля… твоя воля должна стать мостом. Ты должна думать не о нём, которого любишь. Ты должна думать о ней. О его плоти. О каждой клетке, о каждом нерве этой руки. Ты должна захотеть, чтобы она ожила, чтобы она снова стала его. Не красивой. Не целой. Но его. Понимаешь? Мива кивнула, с трудом сглатывая ком в горле. Это звучало невозможно. Как можно силой мысли исцелить плоть? — А как его кровь… — начала она. — Я возьму её отсюда, — Велья прикоснулась пальцем к её ладони, к месту, где должны были сойтись их жизни. — Через тебя. Ты уже связана с ним. Глубже, чем думаешь. Его голос в твоей памяти, его боль в твоём сердце — это уже канал. Я только открою его по-настоящему. Она взяла деревянный шип. Он был тёмным, почти чёрным, и кончик его блестел маслянисто. — Не бойся боли. Это ключ. Прежде чем Мива успела приготовиться, Велья быстрым, точным движением провела острым концом шипа по её ладони, от основания большого пальца к мизинцу. Линия была неглубокой, но точной. Кровь выступила мгновенно, алая, живая, горячая на холодном воздухе. Боль была острой и чистой. — Теперь, — приказала Велья, — на камень. На их имена. Мива прижала ладонь к выветренному сердечку. Кровь растеклась по шершавой поверхности, заполняя буквы, делая их снова яркими, ужасающе современными. Камень впитывал её, словно ждал этого веками. Велья начала напевать. Не слова, а звуки — гортанные, древние, идущие из глубины лёгких. Она взяла пучок полыни, подожгла его от уголька в маленькой железной коробочке. Травы не горели ярко, а тлели, выпуская густой, горький, одурманивающий дым. Она обвела этим дымом Миву, потом камень, водя тлеющей полынью сложными узорами в воздухе. — Теперь думай, — прошептала она сквозь напев. — О его руке. О том, как она лежала на его колене, когда он смеялся. Как он ловил ей мяч. Как он трогал твою руку у ручья. Думай о тепле. О жизни, которая была в ней. Захоти, чтобы это тепло вернулось. Не к тебе. К нему. Мива закрыла глаза. Она отбросила страх, сомнения, всё. Перед её внутренним взором возникла рука Ифы. Не мёртвая, серая. Та, что была раньше. Длинные пальцы, шрам от пореза, маленькая родинка на тыльной стороне. Она вспомнила, как он держал этой рукой камень, чтобы показать ей прожилки. Как неловко пытался завязать шнурки одной левой. Как его пальцы дрожали, когда он взял у неё цветы. Вернись, — мысленно повелела она, концентрируясь на этом образе с такой силой, что голова закружилась. Эта плоть — твоя. Твои кости, твои нервы, твоя кровь. Отвоюй её. Верни себе. И вдруг она почувствовала… не боль. Пустоту. Внутри неё, в самой глубине, где-то за сердцем, открылся холодный, тянущий провал. Как будто её собственная жизнь начала вытекать по невидимой нити. Нить, протянутая через время и пространство, к дому у подножья Чёрной Спины, к комнате, где лежал мальчик с мёртвой рукой. Одновременно с этим в ладони, прижатой к камню, возникло странное ощущение. Не её крови, стекающей вниз. Чужого тепла, поднимающегося навстречу. Слабое, едва уловимое, но оно было. Как отзвук чьего-то пульса в камне. Велья резко оборвала напев. Она пристально смотрела на ладонь Мивы, на кровь, которая теперь не просто сочилась — она пульсировала в такт этому чужому, далёкому ритму. — Есть связь, — выдохнула она. — Теперь мазь. Она открыла горшочек. Мазь внутри была тёмно-зелёной, почти чёрной, и пахла землёй, хвоей и чем-то сладковато-приторным. Велья зачерпнула её пальцем и нанесла прямо на кровавую линию на ладони Мивы. Эффект был мгновенным. Холод. Ледяной, пронизывающий холод, который пошёл вглубь, по руке, к плечу, к тому самому провалу внутри. Мива ахнула. Это было похоже на то, как будто в неё влили жидкий лёд, который жёг изнутри. — Держись! — рявкнула Велья. — Это он! Его боль, его холод! Ты должна провести её через себя! Ты — проводник! Не дай ей остаться в тебе! Мива вцепилась здоровой рукой в край камня, стиснув зубы. Она чувствовала, как холодная нить внутри натягивается, становясь тоньше, острее. По ней шло не только холодное онемение, но и… образы. Смутные, искажённые. Боль в плече. Тёмное пятно в поле зрения. Чувство, что часть тебя отваливается, умирает, а ты не можешь её пошевелить. Ифа. Это его ощущения. Она сконцентрировалась снова. Не на том, чтобы изгнать холод. На том, чтобы направить его. Мысленно она вела эту ледяную нить обратно, к его образу, к его руке, которую она так ясно представляла. Это твоё. Забери свою боль назад. Я несу её тебе, чтобы ты мог её преодолеть. Холод достиг пика, стал невыносимым. Миве казалось, что её сердце вот-вот остановится. И вдруг… нить дёрнулась. Резко, сильно, будто с той стороны за неё потянули. И холод пошёл обратно. Не просто отступил. Его вытянули. Высосали из неё через эту невидимую связь. Она открыла глаза, не помня, когда закрыла их. Ладонь её на камне была белой, почти синей от холода. Кровь на камне… изменилась. Она была не алой, а тёмной, почти бурой, и казалась… сухой. Высушенной, будто вся жизнь из неё ушла. Велья быстро прижала к ладони комок мха, пропитанный какой-то пахучей жидкостью, и перевязала тканью. — Готово, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала усталость. — Канал открыт и закрыт. Боль и мёртвость пошли обратно к источнику. Теперь всё зависит от него. От его силы духа. Сможет ли он принять это обратно и не сломаться. Мива сидела, прислонившись к иве, дрожа всем телом. Она чувствовала себя вывернутой наизнанку, пустой и чужой в собственном теле. Но в этой пустоте была странная лёгкость. Как будто гнойник вскрыли, и яд вышел. — Что теперь? — прошептала она. — Теперь жди, — сказала Велья, собирая свои вещи. — Если он сильнее, чем его боль, рука начнёт меняться. Сначала будет хуже. Больше боли. Потом… придёт жизнь. Или нет. Она взглянула на Миву, и в её глазах было что-то похожее на уважение. — Ты сильная девка. Не многие выдержали бы такой контакт. — Она помолчала. — Возможно, прощение, о котором ты говорила, не было пустым звуком. Возможно, он и вправду был достоин его. Она повернулась и ушла обратно к хижине, оставив Миву одну под плакучей ивой, у ручья, где когда-то была вырезана клятва, ставшая проклятием. Солнце наконец пробилось сквозь туман, заиграло на воде. Мива сидела и смотрела, как свет дробится в струях. Она чувствовала слабость, но и странную, горькую надежду. Она сделала всё, что могла. Теперь очередь была за Ифой. Где-то далеко он должен был проснуться от ледяного толчка собственной, возвращённой ему боли. И ему предстояло решить — сдаться ей или сразиться за своё тело до конца. А ей оставалось только верить и ждать. И чувствовать, как на её ладони, под повязкой, начинает медленно, мучительно проступать тепло жизни.