Чтобы ты был тёплым

Глава 18: Боль как граница Боль пришла не во сне. Она пришла как пробуждение. Одна секунда — Ифа проваливался в липкий, безсобытийный сон, где не было ни образов, ни звуков, только серая пустота. Следующая — его тело пронзила молния. Белая, ослепительная, сосредоточенная в правом плече и растекающаяся огненными щупальцами по всей правой стороне тела, до кончиков пальцев, до корней зубов. Он вскрикнул, сгорбился на кровати, вцепившись здоровой левой рукой в простыню. Это не была знакомая тупая, далёкая ноющая боль мёртвой конечности. Это было живое, яростное, острое мучение. Как будто в замороженную плоть вогнали тысячи раскалённых игл и теперь крутили их, выворачивая мясо изнутри. Он не мог дышать. Воздух свистел в его горле. В глазах поплыли чёрные пятна. Кончается, — пронеслось в панике. Тело кончается. Оно не выдержало. Но вместе с болью пришло и нечто другое. Ощущение. Впервые за долгие недели он почувствовал свою правую руку не как чужеродный, холодный придаток, а как часть себя. Неприятную, невыносимую, мучительную — но свою. Он чувствовал вес одеяла на ней. Чувствовал, как мышцы предплечья судорожно дёргаются в спазме. Чувствовал бешеную, молотящую пульсацию крови, пытающейся пробиться сквозь завалы мёртвых тканей. Мива, — мелькнула мысль сквозь адское пламя боли. Она что-то сделала. Он не знал, как он это понял. Это было не знание, а уверенность, возникшая из самой глубины той пустоты, которую оставил после себя Кай. Там, в темноте, куда не доходили его собственные мысли, дрожал отзвук её голоса, её воли, её… жара. Как будто кто-то влил в его ледяные вены расплавленный металл её решимости. Боль нарастала волнами. Каждая новая была сильнее предыдущей, выжимала из него слёзы, заставляла скрежетать зубами. Он упал с кровати на пол, катался по холодным доскам, пытаясь придавить больную руку телом, задушить её, раздавить. Бесполезно. Боль была внутри. В каждой клетке. И тогда, в пике очередной волны, сквозь рёв в ушах, он услышал не голос, а слово, отпечатавшееся прямо в сознании: — Забери. Это была не Мива. Это было похоже на… на приказ его собственного тела. На древний, первобытный инстинкт выживания. Забери свою боль. Она твоя. Ты должен её принять, чтобы она перестала быть чумой. Забери её и перевари. Он перестал бороться. Лёжа на спине, глядя в потолок, залитый предрассветной синевой, он начал дышать. Глубоко, через боль, как его учили когда-то для успокоения перед выступлением в школе. Вдох — огонь в плече. Выдох — попытка мысленно обнять эту боль, впустить её глубже, не как врага, а как… как правду. Как самую честную часть себя сейчас. Моя боль, — повторял он про себя, стиснув зубы. Моя рука. Моя агония. Моя. И постепенно, очень медленно, что-то начало меняться. Боль не утихала. Но она переставала быть хаотичным наказанием. Она стала… картой. Он мог чувствовать её границы. Вот где пылает плечо — там, наверное, сустав, который Кай вывихнул, падая. Вот острая, рвущая полоса по внутренней стороне предплечья — возможно, крупный нерв, пытающийся ожить. А покалывание в кончиках пальцев… словно миллионы муравьев пытаются прогрызть себе путь наружу, к свету. Это было ужасно. Но это было интересно. Впервые с момента пробуждения в пещере его ум был полностью занят чем-то, кроме страха и растерянности. Он стал исследователем собственной агонии. Рассвет сменился утром. Свет в окне стал золотым. Волны боли отступили до терпимого, но постоянного жжения, как после сильнейшего ожога крапивой. Ифа лежал на полу, весь в поту, дрожа от изнеможения, но с ясной головой. Он осторожно поднял левую руку и посмотрел на правую. Она лежала на полу рядом, всё ещё серая, с теми же тёмными прожилками. Но… кончики пальцев. Они были не синеватыми, а просто бледными. И, кажется, чуть менее скрюченными. Он сглотнул, собрал всю волю и попытался пошевелить указательным пальцем. Ничего. Только новая вспышка боли в основании пальца. Разочарование, горькое и тяжёлое, накатило на него. Он зажмурился. И тогда он почувствовал это. Не движение. Импульс. Слабый, как далёкий радиосигнал, но unmistakable. Где-то в глубине, под слоями мёртвой плоти и боли, его нерв, его мышца получили команду и… дрогнули. Недостаточно, чтобы сдвинуть палец. Но достаточно, чтобы он это ощутил. Слёзы, на этот раз не от боли, а от чего-то другого, хлынули из его глаз. Он смеялся сквозь них, тихим, сдавленным смехом сумасшедшего. Это было ничто. Практически ничто. Но это было начало. Он лежал и чувствовал, как по его руке, сантиметр за сантиметром, от плеча вниз, ползёт странное тепло. Не уютное. Жгучее, как после долгого пребывания на морозе, когда кровь возвращается в конечности. Это было мучительно. Но это было жизнь. Дверь в комнату скрипнула. На пороге застыла Мирида. Увидев его на полу, в поту и слезах, со смешной гримасой на лице, она побледнела. — Ифа? Сын? Что… — Болит, — прохрипел он, но в его голосе не было прежнего отчаяния. Было усталое торжество. — Сильно болит, мама. И… и тепло. Рука… она горит. Мирида подошла, опустилась на колени рядом. Она не стала его поднимать. Она смотрела на его руку, и её глаза, обычно пустые, расширились. Она протянула руку, но не дотронулась. — Цвет… — прошептала она. — По краям… он другой. Ифа посмотрел. Да, вокруг тёмных прожилок кожа была не серо-восковой, а просто очень бледной, почти человеческой. Как будто яд отступал, оставляя после себя выжженную, но живую землю. — Она сделала это, — прошептал он, глядя в потолок, словно видя там лицо Мивы. — Она послала мне боль обратно. Чтобы я её забрал. Мирида ничего не сказала. Она сидела на полу рядом с сыном, и впервые за много лет её рука осторожно легла ему на лоб — жест, забытый со времён его детских болезней. Жест матери, а не стража проклятия. Они сидели так долго, пока солнце не поднялось выше и золотой луч не упал прямо на правую руку Ифы. В его свете было ясно видно: мёртвенность отступала. Медленно. Ценой невероятной боли. Но отступала. Ифа закрыл глаза, чувствуя тепло солнца на веках и адское, прекрасное жжение в своей руке. Он думал о Миве. Где она сейчас? Что она чувствует? Прошла ли она через что-то похожее? Он хотел, чтобы она была здесь. Чтобы она видела это. Чтобы он мог сказать ей, что её жертва, её странный, страшный ритуал, работает. Что он борется. Что он, возможно, не умрёт. Что он, кусочек за кусочком, возвращает себе своё тело. И впервые с момента возвращения у него появилась не надежда на выживание, а желание. Желание снова чувствовать траву под босыми ногами. Держать чашку с чаем в обеих руках. Обнять сестру, не боясь, что мёртвая рука упадёт ей на плечо как чужеродный груз. И обнять её. Миву. Не как опору. Не как спасительницу. Как… просто её. Девушку, которая не побоялась спуститься в ад за его душой и теперь, наверное, шла обратно, неся на себе шрамы его боли. Боль снова накатила, новая волна. Он стиснул зубы, но уже не боролся. Он встречал её. Потому что теперь он знал — эта боль была его. Его граница. Его путь домой. И на этом пути он больше не был один.