Чтобы ты был тёплым

Глава 19: Возвращение с другой стороны реки Обратный путь был быстрее, но в тысячу раз тяжелее. Не физически — тропа теперь казалась знакомой, а странные звуки леса больше не пугали, а лишь отдавались усталым эхом в её опустошённой голове. Тяжесть была внутри. Ритуал вытянул из неё что-то vital, оставив лёгкость, граничащую с хрупкостью, как будто она была стеклянным сосудом, из которого выпили всё содержимое. Она шла автоматически, мыслями уже дома. Рука Вельи, протянувшая ей на прощанье узелок с кореньями и сушёными травами «для поддержки плоти и духа», и её последние слова: «Не оглядывайся. Ты сделала свою часть. Теперь его очередь нести ношу». Мива не оглядывалась. Она несла свою ношу — это пустое, звенящее место в груди и повязку на ладони, под которой плоть ныла странной, глубокой болью, не похожей на обычную рану. Она вышла из леса на знакомую тропу к Ущелью на закате третьего дня. Деревня внизу купалась в золотом свете, дым из труб стелился сизыми полосами. Обычная картина. Но для неё всё выглядело иначе. Как будто она смотрела на кукольный домик, в котором когда-то играла, а теперь переросла его. Эти дома, эти люди… они не знали, что такое держать в руках память убийцы и любовь призрака. Они спали под тенью горы, даже не подозревая, какая бездна лежала у них под боком. Она прошла через деревню, не скрываясь. Некоторые выглядывали из окон, кивали. Кто-то крикнул: «О, Мива, вернулась! Где пропадала?» Она лишь махнула рукой, не останавливаясь. Её не интересовали их истории. Её интересовал только один дом. Мирида встретила её на крыльце. Женщина выглядела… притихшей. Её вечная маска ледяной решимости дала трещину, сквозь которую проглядывала усталость и что-то вроде растерянного ожидания. — Ну? — спросила она, и голос её был не резким, а просто тихим. — Сделала, что смогла, — ответила Мива. Её собственный голос звучал хрипло от усталости. — Как он? — Жив, — сказала Мирида, и в этом слове было больше смысла, чем во всех её предыдущих речах, вместе взятых. — Борется. Боль… пришла. И чувство. Сердце Мивы ёкнуло от облегчения, такого острого, что оно граничило с новой болью. Работает. — Можно к нему? Мирида кивнула и отступила, пропуская её внутрь. Этот жест — допуск в святая святых — был красноречивее любых слов. Ифа лежал в своей комнате. Не на кровати, а на полу, на разложенных одеялах, как будто не мог вынести мягкости матраца. Он был бледен, под глазами — фиолетовые тени. Но глаза… они были не пустыми. В них горел усталый, но ясный огонь. Он смотрел в потолок, а когда она вошла, медленно повернул голову. Их взгляды встретились. Всё, что она собиралась сказать — вопросы, отчёты, слова утешения — застряло у неё в горле. Он просто глядел на неё. И в его взгляде не было прежней детской зависимости, страха или ревности. Было узнавание. Глубокое, взрослое узнавание того, кто прошёл через схожую пытку. — Рука, — прошептал он. — Жжёт. Как будто её оттаяли на костре. — Это хорошо, — выдохнула она, опускаясь на колени рядом с ним на пол. — Это значит… значит, жизнь возвращается. — Ты… — он попытался приподняться на локте, лицо исказилось от боли, но он сделал это. — Ты вся серая. И твоя рука… Она посмотрела на свою перевязанную ладонь, потом на него. — Это ничего. Плата за проезд. — За мой проезд, — поправил он. Голос его окреп. — Расскажи. И она рассказала. Коротко, без поэзии. О Велье. О ручье. О камне с именами. О крови. О том, как она представляла его руку и пыталась направить по каналу его же боль, его холод. Она не сказала о своих сомнениях, о страхе, о ледяной пустоте внутри. Это было неважно. Он слушал, не перебивая. Когда она закончила, он долго молчал. — Я чувствовал, — сказал он наконец. — Когда боль пришла. Словно кто-то вогнал в плечо раскалённый лом. Но потом… потом в этой боли было что-то знакомое. Твоё. Как… как запах дождя на твоей куртке. Только внутри. Он протянул левую руку, осторожно взял её за запястье, чуть выше повязки. — Спасибо, — сказал он просто. И в этом слове не было пафоса. Была огромная, тихая тяжесть принятого дара, который теперь ему предстояло оправдать. — Не благодари, — она положила свою свободную руку поверх его. — Просто… поправляйся. Он кивнул и откинулся назад, закрыв глаза. Боль, видимо, снова накатывала. Но теперь на его лице было не страдание, а сосредоточенность солдата, удерживающего позицию. Она сидела рядом, пока он не заснул, дыхание его выровнялось, став чуть менее прерывистым. Только тогда она заметила Хиё, которая стояла в дверях, прижав к груди свою старую куклу, и смотрела на брата большими, испуганными глазами. Мива поднялась и подошла к ней. — Всё будет хорошо, — сказала она, гладя девочку по голове. — Он просто… очень устал. И ему больно. Но он поправляется. — Его рука… она снова станет тёплой? — прошептала Хиё. — Станет, — обещала Мива, веря в это сильнее, чем во что-либо ещё. — Просто нужно время. Вечером, вернувшись домой, Мива столкнулась со стеной молчания. Мать, Айна, ждала её за столом. Ужин стоял нетронутый. — Говори, — сказала Айна без предисловий. — Куда ходила? Что натворила? Мива была слишком уставшей для ссор. — Помогала Ифе, — сказала она, садясь и наливая себе воды. — Искала лекарство. Нашла. Теперь всё зависит от него. — В лесу? У них? — голос матери стал визгливым от ужаса. — Ты сошла с ума! Они тебя убили бы! Или… или наложили бы своё! — Они не убили, — спокойно ответила Мива. — Они помогли. Потому что я сказала им правду. И они её услышали. Айна смотрела на неё, будто видя впервые. Дочь, которая ушла девочкой, вернулась женщиной. Чужой. Бесстрашной. Или просто слишком уставшей, чтобы бояться. — Я… я не понимаю тебя, — выдохнула Айна, и в её голосе была не злоба, а растерянность. — Ты губишь себя ради этого проклятого рода. — Я спасаю человека, которого люблю, — поправила Мива. И, произнеся это вслух, поняла, что это наконец-то чистая правда. Всё остальное — жалость к Каю, чувство долга, боль — отступило. Осталась только эта простая, жгучая истина. — И если это губёж, то я готова гореть. Мать ничего не ответила. Она встала и ушла в свою комнату, тихо закрыв дверь. Мива осталась одна на кухне. Она смотрела на пламя в печи и чувствовала, как новая, странная сила наполняет пустоту внутри. Это была не радость. Не облегчение. Это была ответственность. За него. За их будущее, которое теперь висело на волоске от его воли и её веры. Она подняла свою перевязанную ладонь к свету. Под тканью плоть пульсировала в такт биению её сердца. И сердцу Ифы, за много стен отсюда. Их боли были теперь связаны. Но, возможно, так же будут связаны и их выздоровления. Она знала, что самое трудное впереди. Но впервые за долгое время она не чувствовала себя потерянной. У неё был компас. Имя ему было — долг любви. И она не свернёт с пути.