Чтобы ты был тёплым

Глава 20: Дни терпения Исцеление было не линейным. Оно было похоже на прилив — две шага вперёд, один назад. Были дни, когда Ифа могет сидеть на крыльце, и солнце, падая на его правую руку, лежавшую на коленях, почти не причиняло боли. Цвет кожи медленно, сантиметр за сантиметром, возвращался от смертельной синевы к бледному, но живому оттенку. Он мог шевелить пальцами. Сначала это было похоже на титаническое усилие — лоб покрывался испариной, лицо искажалось гримасой, а палец сдвигался на миллиметр. Потом на два. Потом он смог сжать ладонь в слабый, дрожащий кулак. А на следующий день всё могло вернуться. Ледяная волна боли, судорога, одеревенение. Он лежал, свернувшись калачиком на полу своей комнаты, кусая одеяло, чтобы не кричать, и чувствовал, как ненавистное онемение снова ползёт от локтя вниз, отбирая завоёванные пяди. В такие дни Мива была его якорем. Она не жалела его. Не говорила утешительных слов. Она просто садилась рядом, брала его левую руку в свои и говорила о чём-то постороннем. О том, что тётя Марфа поссорилась с кузнецом. О новом выводке утят у ручья. О книге, которую она читала. Её голос был ровным, спокойным, жизненным. Он цеплялся за этот голос, как за спасательный круг, и плыл сквозь боль, пока она не отступала. Он начал выходить. Сначала во двор, потом к забору, потом — в сопровождении Мивы — к их ручью. Прогулка в пятьдесят метров отнимала у него все силы. Он сидел на их камне, тяжело дыша, и смотрел, как вода бежит мимо. Мир казался невероятно ярким, детализированным, как будто за время его болезни с него стёрли слой пыли. Он видел каждую прожилку на листе, каждую крупинку песка на дне ручья. И он чувствовал. Ветер на коже был не просто движением воздуха, а сотней разных касаний. Запах мокрой земли сводил с ума. Его чувства, притуплённые шоком и чужим присутствием, вернулись с утроенной силой. И это было прекрасно и мучительно одновременно. Но самым сложным оказалось не тело, а голова. Память Кая не исчезла. Она затихла, стала похожей на старую, потрёпанную книгу, которую он однажды прочитал и не может забыть. Иногда, глядя на закат, он вдруг знал, как этот же закат выглядел сто или двести лет назад. Иногда во сне он слышал смех — лёгкий, серебристый, незнакомый. Лиры. Он рассказал об этом Миве. — Это как… как быть квартирантом в доме, где до тебя жил кто-то другой, — пытался объяснить он. — И он оставил свои фотографии на стенах. Я их не вешаю. Но они там висят. — Ты можешь… снять их? — спросила она. — Не знаю как. Они вросли в обои. Он боялся, что эти «фотографии» испортят то, что было между ними. Что он посмотрит на неё и увидит в её упрямом подбородке или в зелёных глазах черты той, другой. Но нет. Когда он смотрел на Миву, он видел только её. Яркую, живую, настоящую. Кай оставил после себя тоску по прошлому. Ифа же хотел будущего. С ней. Однажды, когда они сидели у ручья, и он пытался правой рукой — всё ещё слабой, но послушной — бросить камешек в воду (камешек упал в полуметре от него), он сказал, не глядя на неё: — Ты знаешь, когда я был… там, в темноте. Я слышал, как ты зовёшь. Но были и другие голоса. Они звали меня остаться. Говорили, что легче. Что я устал. И… и один голос был особенно настойчив. Он говорил, что я не смогу. Что я вернусь в тело калекой. Что ты… что ты пожалеешь, что вытащила меня. Потом разочаруешься и уйдёшь. Мива повернулась к нему. Лицо её было серьёзным. — И что ты ответил тому голосу? — Я сказал, что это моё тело. И моя жизнь. И моя девушка. И я сам решу, что с этим делать. Он сказал «моя девушка» так естественно, будто это было фактом, как то, что трава зелёная. Не как вопрос, не как надежду. Как констатацию. Мива не поправила его. Не сказала «я не твоя девушка». Она просто смотрела на него, и в её глазах было что-то мягкое и твёрдое одновременно. — И что? Голос ушёл? — Нет, — признался Ифа. — Он засмеялся. Сказал, что посмотрим. Но… он стал тише. Наступила пауза. Шум ручья заполнял её. — Я не уйду, Ифа, — наконец сказала Мива. — Не из жалости. Не из долга. Я здесь, потому что хочу быть здесь. Даже если твоя рука никогда не станет прежней. Даже если эти воспоминания останутся. Ты — это ты. Не он. И я выбираю тебя. Это было её первое прямое признание. Не «люблю человека», а «выбираю тебя». Со всеми шрамами, призраками и неопределённым будущим. Он посмотрел на свою правую руку, лежавшую на коленях. Пальцы медленно, с трудом разжались, потом снова сомкнулись. Это было движение. Его движение. — Я ещё не могу тебя обнять двумя руками, — сказал он. — Но я научусь. Всему. Ходить далеко. Держать тебя за руку этой рукой. Может быть, даже снова лазить по горам. Только… дай мне время. — У нас есть время, — ответила она и положила свою руку поверх его слабого кулака. — Вся жизнь. И в этот момент что-то в нём отпустило. Страх, что он её обременяет. Стыд за свою слабость. Они ещё никуда не делись, но отступили на второй план. На первом была её рука на его и тихая уверенность в её голосе. В тот же вечер к ним подошла Мирида. Она несла два крутых яйца и кусок свежего хлеба — простой, домашний ужин. — Ешь, — сказала она Ифе, ставя еду перед ним. — Силы нужны. Потом она повернулась к Миве. — И ты. Ты тоже исхудала. Это было почти как благодарность. Почти как признание. Мирида не могла сказать «спасибо» или «прости». Но она могла накормить. И в их мире, где еда часто была скудной, это значило многое. Мива взяла хлеб, кивнула. Между ними установилось хрупкое, вооружённое перемирие. Ради него. Ночью, когда Мива уже ушла домой, Ифа лёг в кровать и впервые за много недель не боялся заснуть. Он смотрел на свою правую руку, лежавшую поверх одеяла. При лунном свете она казалась почти нормальной. Только тонкие, серебристые шрамы, как паутинка, напоминали о тёмных прожилках. Он подумал о Кае. Не с ненавистью. С грустью. Мальчик, который любил так сильно, что уничтожил всё вокруг. Его любовь стала тюрьмой. А его, Ифы, любовь… его любовь должна была стать мостом. Мостом к жизни. К ней. Он закрыл глаза, и на этот раз ему приснился не чуждый смех, не каменные стены пещеры. Ему приснилась простая, глупая мечта: он и Мива идут по лесу, и он держит её руку своей правой. Крепко. Тёплой, живой рукой. Это был всего лишь сон. Но впервые он казался не недостижимой фантазией, а планом на будущее. Пусть далёкое. Но будущее. А за окном Чёрная Спина молчала, укрытая ночью. Древний голод в её каменном сердце, наконец, уснул. И в тишине, которая воцарилась после, можно было услышать новый звук — тихий, настойчивый ритм двух сердец, бьющихся в унисон, залечивая свои раны.