Разрешённый риск

(РЕКОМЕНДУЮ ДЛЯ ДАННОГО ОТРЕЗКА ВКЛЮЧИТЬ НА ФОНЕ ТРЕК: «The Wire» — HAIM. Дорогие читатели, спасибо, что остаетесь рядом. Если эта глава найдет отклик в Вашем сердце — поставьте, пожалуйста, лайк. Если возникло желание поделиться мнением — смело пишите: плюсы, минусы, и, что не менее важно для меня, Ваши эмоции. Я испытываю преогромное вдохновение и эйфорию во время сочинения истории, в особенности видя Ваш интерес Информирую Вас, что моя история теперь имеется на ваттпаде — https://www.wattpad.com/story/407517327-разрешённый-риск Если Вам нравится эта история, приглашаю Вас в телеграм-канал. Там будут новости, арты, мысли автора и все, что связано с фанфиком. А еще я оставил возможность поддержать мое творчество для тех, кто этого захочет. Но Ваше внимание и чтение уже огромная поддержка для меня — https://t.me/noteskami

***

ГРАН-ПРИ БАХРЕЙНА: ПОСТСПРИНТОРСКИЕ СОБЫТИЯ. УТРО СУББОТНЕГО ДНЯ

Бахрейн, международный автодром

Наступило утро следующего дня. Дня, когда монегаска должна была разбирать результаты гонки со своим инженером и проверять все, что вышло у нее по ходу спринта. Девушка уже была одета в командные цвета: на ней сияли шорты черного цвета с логотипом Red Bull, слегка облегающие ягодицы девушки и подчеркивающие ее бедра и ноги. Поверх спортивного бра была надета футболка белоснежного цвета, на груди которой также красовался логотип юниорской семьи и логотип команды Алексии. На спине была надпись: «RED BULL JUNIOR TEAM». Девушка решила скрыть свой легкий недосып, надев на себя солнцезащитные очки в круглой оправе и тонированном стекле. Это не какая известная марка или бренд — это просто попытка скрыть свой взгляд. Алексия шла, выставив подбородок чуть выше, чем было нужно. Спина была прямой, как титановая балка Halo. В ушах — не песня, а назойливый гул собственной усталости. Менеджер что-то говорил про расписание, но слова тонули в этом гуле, как камешки в масле. Она лишь кивала, зажав в кармане шорт старую машинку-брелок. Пластмасса впивалась в ладонь — якорь в этом утреннем шторме. Уже на подходах к паддоку F2 ее настигли. Но не журналисты сначала, а фанаты Алексии. Рука с маркером, тычок в плечо: «Алексия, можно на кепку?». Вспышка камеры в лицо без предупреждения. Крик: «ДЕВОЧКА, ТЫ КРУТАЯ!». Слово «девочка» резануло, как стекло. Она улыбалась, все время улыбалась. Улыбка стала физической болью в скулах. Однако для поддержания имиджа ей иногда приходилось совершать акты «милосердия» и подписывать сувениры фанатов. Девушка спокойно остановилась, протянула правую руку к перманентному маркеру и взял кепку левой рукой. Алексия быстренько нарисовала маркером фигуру, напоминающую отпечаток от губной помады при поцелуе, а также оставила свою подпись: «RIVA-A12». После всех махинаций кепку и маркер она вернула обратно парнишке, лет пятнадцати. Тот, в свою очередь, схватил сувениры и от радости побежал вприпрыжку к своим друзьями, демонстрируя им свою находку. Кто-то делал фотографии и видеозаписи на мобильные телефоны с разных ракурсов, кто-то просто пытался дотронуться до Алексии. Это все безумно утомляло. И спасением для Риверы послужил ее менеджер, который подошел к Алексии и сказал ей поторопиться, а после взял ту за запястье и отвел к паддоку самостоятельно. В спину им, естественно, доносились нечленораздельные возгласы и крики. Не успели два героя подойти к паддоку, как их окликнули. Алексия медленно обернулась на голос, произнесенный сзади. И вот — та самая шатенка, Клара Монро, обозреватель Формула-2, что язвительно высказывается о дебютантке и со скепсисом относится к ее достижениям. Микрофон — как дуло, направленное на Алексию в ходе зачитывания приговора. Вопрос звучал вежливо, но каждое слово было отравлено язвой и был запах горючего: — Мисс Ривера! Позвольте один вопрос, — обратилась еще раз Клара, — Ваш спринт был зрелищным, но многие эксперты отмечают, что ваша агрессия на первом круге была отчаянием, а не расчетом., — начала опрашивать Клара, не смотря даже на дебютантку. Она просто и сухо спросила это, прямо в лоб, даже не поинтересовавшись у Алексии что-то, касаемо победы., — Не кажется ли вам, что в фичере, где гонка длиннее, а соперники хладнокровнее, такой подход… самоубийственен? , — добила свой вопрос Монро. Этот вопрос ставил под сомнение все установки Алексии, где она сама себе доказывала, что имеет право быть здесь, имеет право на подобные маневры и имеет право на самоубийственные методы. Вопрос Клары ударил не в уши, а куда-то под диафрагму. Точный, как хирургический скальпель. Воздух на секунду вылетел из легких. Алексия ощутила, как под очками непроизвольно дергается веко — предательский тик, который видно только ей. Холодок пополз от копчика вверх по позвоночнику. Они видят, но не слабину. Они видят сам страх, из которого эта слабина и растет. Она выдохнула еле слышно, прикрыв свои глаза и посмотрев на свои кроссовки. Улыбка девушки не дрогнула, а скорее лишь сильнее натянулась. Та самая медийная улыбка: самая нейтральная и самая безопасная. — Статистика обгонов в первом повороте говорит сама за себя., — ее голос прозвучал ровно, чуть медленнее обычного. Она намеренно сделала паузу, потянувшись правой рукой к оправе и сняла очки. Пусть видят ее глаза — сухие и бездонные. Пусть ищут в них хотя бы каплю сомнения. Она собиралась сделать свой ход, но она играла в шахматы за черную сторону. Это был лишь ответный, первый ход обычной пешкой., — Я играю по правилам трассы, Клара. А не по правилам чьих-то ожиданий., — Она вновь надела очки, демонстрируя подобным жестом, что разговор окончен. Внутри же все сжалось в один тугой, болезненный комок: комок из страха, горечи и ледяной решимости. Клара была довольна? Нет, определенно нет. Но удовлетворена — да. Она получила ровно то, что хотела: идеальный, отполированный камень в броню восходящей звезды Формула-2 — Риверы, который тащит ту на дно. Она наблюдала, как девушка разворачивается — ее высокий хвостик из коротких, светлых волос, пронзенный той самой шпажкой-мечом, дернулся при повороте, словно хвост раздраженной кошки при контакте с другой кошкой на улице какого-нибудь городка. Это был ее неуверенный жест. Клара улыбнулась про себя. В ее блокноте уже родился заголовок следующей статьи, что поставит под сомнение репутацию, влияние молодой монегаски: «Блеск и трещины: что скрывает маска новой звезды Ф2?» А путь Алексии к боксам был похож на путь по минному полю. Каждый шаг отзывался эхом вопроса Клары: «…самоубийственен?». Этот вопрос нередко повторялся в ее голове, возвращаясь к моменту ее дебюта — грациозному обгону в первом повороте первого круга спринта. Самоубийственный ли это был шаг? Нет. Но был ли он необходим? Нет. Алексия сама понимала, что она прекрасно могла бы справиться сама в течении всего спринта, а этот необдуманный, необоснованный (с точки зрения прессы, команды, да и простого зрителя) жест, маневр и просто ход черной пешкой, как ранее упоминалось — это лишь очередная миниатюра того, как девушка пытается ухватиться за какую-то эфемерную и фантасмагорную мечту, цель. Звук ее шагов по асфальту — такой сухой, четкий, ускоряющийся — забивал даже ритмичный гитарный рифф из чьих-то колонок. Тот самый трек теперь звучал не как фон паддока, а как назойливая, ироничная музыка к ее внутреннему развалу. Она шла, упорно глядя под ноги, на свои белоснежные спортивные кроссовки, что она всегда надевает во время простых прогулок. Простые кроссовки с белой основой от известного производителя, но на них уже видны потертости, где-то видна полоска грязи, а где-то и вовсе микро-трещина. Но асфальт с его трещинками и прожилками слитной резины упорно превращался в телеметрию. Вот эта длинная черная полоса — прямая, где она лидировала. А вот острый изгиб — тот самый седьмой поворот, где график ее уверенности дал сбой. Она мысленно водила пальцем по воображаемому экрану, пытаясь стереть эту аномалию. Не выходило. «…самоубийственен?» Нет. Дело было не в самоубийстве. Дело было в чем-то более мелком, более позорном. В панике. В той микроскопической доле секунды, когда ее инстинкт сказал не «бороться», а «сохранить». Сохранить что? Хрупкую иллюзию контроля. Одобрение Франца. Место в этом цирке.

***

Она проходила мимо боксов разных команд-соперников: «Carlin», «ART», «Prima». Механики, несущие покрышки, на секунду замирали, глядя на девушку с высоким хвостиком, что проходила мимо них. Она, конечно же, кидала разные взгляды: на них, на покрышки, находящиеся в термочехлах, на асфальт с трещинами, на своего менеджера, без умолку болтающем о какой-то новости. Она ловила краем зрения кивки, сжатые губы, быстрые, оценивающие взгляды, кто-то даже позволял себе похабно шутить про фигуру девушки в полголоса, не обращая внимания ни на кого, кроме как окружения своего собственного иллюзорного мира. Шепот, острый как лезвие, вонзился ей между лопаток: — …так он и не починил, говорят, поломку перед фичером. Думают, доедет ли. «Доедет ли». Это были не слова. Это был диагноз, прогноз. И даже приговор. Ее рука в кармане шорт сжала брелок-машинку с такой силой, что хрустнула пластмасса. Боль — острая, реальная, своя — стала якорем. Вот она, единственная правда. Не та медаль в номере отеля, не этот дурацкий кубок, не ощущение газировки на своей коже и вспышки фотокамер. А вот это — впивающиеся в ладонь ребра игрушечного болида. Ее первая победа. Последний раз, когда она ехала, не думая о взглядах в спину. Боксы HitechGP встретили ее не родным гулом, а гробовой тишиной. Белоснежные стены боксов были абсолютно голы, одиноки и немногословны: кофе в пластиковых стаканах, планшеты на столе, запах горячего металла и ее собственного страха — сладковатого, как запах гари. Механики были заняты своими делами, но не болидом. Они обсуждали что-то между собой, не обращая внимания на девушку, словно ее и не было здесь, словно она туристка и просто купила ВИП билет на гран-при. Её менеджер, разговаривавший по телефону, встал рядом с Алексией. Ему было не до девушки, он решал какие-то свои организационные вопросы, не обращая внимания даже на членов команды. Он не сказал ни слова девушке. Молодой человек опустил руку на плечо девушки, отчего вечно напряженная Алексия вздрогнула, приподнявшись на долю секунды на носочки, а после нервно обернулась на парня. Менеджер просто кивнул вглубь боксов, сквозь провода, планшеты, столы и механиков — к той самой закрытой двери. Его взгляд был плоским, как экран с плохой новостью: «Там ждут. Иди и прими свой удар». Ривера, конечно же, не желала идти на распятие перед Францем. Она не желала слышать о своих ошибках, о своих неудачах и просто о том, что она сделала что-то не то. Она же выиграла спринт! Девушка медленно сглотнула и сделала шаг в бездну — в боксы любимой команды. Шаги оказались такими же тяжелыми, как и до боксов: они отдавались гулким эхом в висках, что иногда доходило до боли. Алексия остановилась перед дверью. Табличка на легкой, белоснежной двери гласила: «Инженерная группа 1: Ф. Майер». Она казалась сейчас не указателем, а надгробной плитой на могиле ее вчерашней победы. Монегаска подняла руку, поднеся ее к двери. Кулак был, естественно, сжат. Ладонь, отпустившая брелок, была мокрой и дрожала — дрожала не от волнения, а от страха. Она вдохнула — воздух пах пылью, маслом и неизбежностью. И постучала. Тишина за дверью была гуще асфальта, тяжелее всего пережитого за день. В ней слышалось все: и цифры телеметрии, и ее собственное предательство в седьмом повороте, и холодный, безжалостный анализ человека, который уже все для себя решил. Потом, за той недоступной, чужой и отчужденной дверью послышался звук — голос. Бархатный, режущий. Голос был без эмоций, что могли бы хоть чуть-чуть ослабить страх Алексии. — Входи, — протянуто сообщил человек за дверью. Алексия, конечно же, услышав подобный тон, что казался ей недружелюбным, сразу же опешила и сначала начала опускать свою руку, не желая даже стучать в нее. У нее было одно желание — развернуться и пойти прочь отсюда, не показываться никому на глаза и даже не давать каких-то комментариев. Однако от судьбы она не могла убежать никогда и ни за что. Девушка неуверенно опустила руку на ручку двери, дернула ее и дверь с еле слышным скрежетом открылась: перед ней открылась картина хаоса в самом его рассвете — мониторы с телеметрией, графики с какими-то данными, видеозаписи с телекамер, камеры на дуге безопасности и даже простой камеры за штурвалом пилота. На всех камерах красовался белоснежный болид с номером 2 — болид Алексии. Монегаска сделала последний шаг, завершив эту прелюдию к распятию. Дверь тихо закрывается за ней с глухим щелчком из-за системы доводки. Комната погружена в полумрак, освещен только голубоватым светом нескольких мониторов, отбивающихся от белоснежные стены бокса, а также еле видимые лучи света, проходимые сквозь решетку вентиляции. Франц стоял спиной к ней, глядя на график, застывший на главном экране. Это тот самый провал в седьмом повороте — злополучный, разрушающий любую победу поворот — роковой. — Запри дверь, Алексия, — монотонно сказал Франц, даже не оборачиваясь на девушку. Он не был заинтересован ее состоянием в данный момент: он не смотрел на нее, не видел ее одежды или взгляда, не видел ее чувств или чего-то подобного. Его интересовала лишь телеметрия Алексии. Ривера послушно повернулась на сто восемьдесят градусов и опустила взгляд на ключ, торчащий из дверной скважины. Она опустила руку и ухватилась за основание ключа, которое обжигало холодом ладонь девушки, не смотря на всеобщую жару в Бахрейне. Ключ поддался под давлением девушки, а после совершил два оборота вокруг себя и издал характерные щелчки. Это знаменовало то, что отступать уже не было куда. Это была последняя остановка. Франц повернулся на тридцать пять градусов, но не отрывал взгляд от телеметрии на главном экране, а после спросил у девушки басистым тоном: — Что ты здесь видишь? , — спросил он безэмоционально. У него во взгляде не было ни злости, ни разочарования. У него была пустота во взгляде — это пугало больше всего. Монегаска, конечно же, ожидала всего: криков, обвинений, угроз. Но не пустоты. Алексия сделала шаг вперед, сжав руки в кулаки, а после подняла свой взгляд на экран, подвешенный на кронштейне на стену. На нем, как уже было указано ранее, транслировалась телеметрия болида номер 2: каждый круг — оптимальное время прохождение и реальное (с учетом износа резины, поломок и прочего); актуальные времена по секторам; оптимальная средняя скорость на входе и выходе в повороты; средняя скорость по автодрому и прочие данные. — М-м, — прищурившись, промычала Ривера, — .вроде бы график., — ледяная тишина давила на нее куда сильнее, чем перегрузки в 5G при входе в повороты. Монегаска говорила натянуто, ее тон срывался больше на защитный, — .потеря трех десятых в седьмом повороте. Болтанка от поврежденного переднего антикрыла, но я уже докладывала о нем. Но. но я компенсировала сбросом газа для стабильности при выходе. Стратегически верное … — не договорила девушка, переводя взгляд с телеметрии на своего гоночного инженера. Инженер же, в свою очередь, поднял левую руку, которую держал за спиной вместе с правой. Он резко поднял ее не для удара по столу или чего-то подобного, а для того, чтоб остановить поток слов от девушки. Взгляд Франца также не дрогнулся: он остался непоколебим перед телеметрией всевышней ФОРМУЛЫ-2. — Я спросил не отчет для прессы., — сухо и грубо сказал он, чуть сместив свой взгляд с экрана на тень, что исходила от девушки на полу., — Я спросил, что ты видишь, Алексия, — он не отвел свой взгляд от тени, а наоборот, сместил его больше на девушку. Наконец-то они встретились глазами: уверенные, пустые и ледяные глаза австрийца — Франца — и запуганные, потерянные глаза молодой звезды — Алексии., — Здесь, в этой точке. Здесь ты потеряла миллисекунды, десятые. Что сломало тебя? Девушка сжимает кулаки так, что слегка наращенные ногти в форме мягкого квадрата и цвета нюда впиваются в ладони, как недавно сжимала брелок-машинку — до боли, до такой реалистичной, знакомой боли, напоминающей ей о том, что она все еще человек и имеет право чувствовать что-то плохое. Голос Алексии срывается, в нем слышны и вызов, и отчаяние: — Ничего не сломало, — заявила Алексия, пытаясь восстановить свою защиту. Она потянула свою правую руку к оправе тонированных очков и сняла их, открыв свой взгляд для Франца, — Я приняла решение. Не идеальное, но единственно возможное в условиях… — пыталась она оправдать свое решение, которое, как она думала, не повлияло на исход гонки. Инженер медленно поворачивается к ней всем телом, не теряя при этом фиксации на ее глазах и взгляде. Его движение бесшумно, почти призрачно, словно он и не существует в материальном мире, а перед ней всего лишь призрак ее совести и сомнений. Он не перебивает криком — его голос становится еще тише, отчего каждое слово падает как свинцовая гиря: — Единственно возможное? , — Франц сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, как тяжелый углекислый газ, отчего эта атмосфера давила на виски и приводила головную боль, — Ривера. Я смотрю на эти данные уже три с половиной часа. Ты не компенсировала болтанку, — Он нажимает кнопку на пульте, держа его в левой руке. На соседнем экране оживает видео с ее бортовой камеры, находящейся над дугой безопасности. Застывший кадр — седьмой поворот. Ее руки в белых перчатках неестественно жестко вцепились в руль, будто она пытается его не повернуть, а сдержать, — Ты застыла, Ривера. Как кролик перед фарами. Только фары — это твой собственный страх. Алексия смотрит на экран своими напуганными глазами. Она испугалась не потерю чертовых десятых секунд, а потерю доверия одной мужской персоны в ее жизни, чье мнение имело бы хоть какой-то вес — Франца. Она видит себя со стороны: видит эту жесткость, эту панику, материализованную в цифровом зеркале. Ей хочется отвернуться, но она не может: какая-то невидимая рука словно схватила челюсть монегаски, заставляя смотреть на экран все дальше и дальше. «Как кролик перед фарами…» Франц подходит к главному экрану, что уже во всю показывает одну и ту же картинку, тычет пальцем прямо в ту самую «аномалию» на графике: — Вот он — момент, когда пилот Алексия Ривера исчезла., — театрально указал Франц на экран, а после перевел взгляд на девушку, что стояла на одном и том же месте. Появлялось ощущение, что вместо девушки уже стояла ее тень, на которую ранее австриец кинул свой взгляд., — Ее место занял испуганный стажер, который боится получить выговор за царапину на фирменном болиде, стоимостью пятьсот тысяч евро., — стоимость болида была указана не ради наказания или принижения, хотя со стороны инженера это выглядело именно так, — Этот «стажер» весит три десятых. Завтра, в основной гонке, он будет весить секунду. А через месяц — он будет весить твое место в этом боксе, — Франц тяжело вздохнул, ознаменовав трех секундное молчание. Инженер поднял свою тяжелую руку и поднес к переносице, драматично потирая ее, — И знаешь, кто его сюда посадил? , — Он наконец отрывает взгляд от экрана и смотрит на нее — на пилота его команды, который, как ему казалось, должен был быть куда увереннее в такой момент. В его пустых глазах появляется не гнев, а что-то вроде горькой, усталой ясности, — Ты сама. Потому что решила, что наша вера в тебя — это хрустальная ваза. Ее нельзя уронить, Алексия. Ее нужно бережно нести. Это — чушь. Алексия молчала. Ком в горле, коварно поджидающий нужного момента, подступил именно сейчас, когда нужно было отвечать перед своим ангелом-хранителем, а также одновременно перед самим судьей-дьяволом. Абсолютно любые слова вырывались наружу: сдавленные, горячие от обиды и стыда предложения, мольбы о прощении и пощады или просто вздохи: — Это не чушь! Я не хотела вас подвести! , — жалобно выдавила из себя монегаска. Она понимала, что ее победа обесценилась, как и все ее попытки противопоставить суровому австрийцу хоть слово. Он был непоколебим, как старая крепость во время осады. Его взгляд был жгуч, он был направлен прямиком на девушку, а руки были убраны за спину. Подбородок австрийца был чуть приподнят вверх, демонстрируя то, что он внимает ее словам, — Я видела Ваш взгляд вчера, когда проезжала мимо боксов с тем антикрылом! Вы… — осеклась Алексия, запнувшись на секунду. Девушка потупила взгляд и стыдливо опустила его на свою обувь, — …Вы испугались! Франц замирает. На его каменном лице что-то дрогнуло — не улыбка, а скорее гримаса, будто он почувствовал привкус собственной горечи. Он не был разочарован в ней и не был зол на нее за такой «самоубийственный» поступок. Он был в непонятном ни для кого, кроме как него самого, состоянии. Алексия не могла считать его состояние, не могла подобрать нужных слов и предложений для растопки этой ледяной глыбы: — Испугался? Да., австриец делает шаг к ней. Его тяжелые, громкие шаги в лакированных лоферах известной фирмы не придавали спокойствия и не разряжали обстановку в комнате. Они лишь добавляли градуса и накаляли атмосферу. Как хирург, подходящий к операционному столу., — Испугался я, дура… — осекся Франц. Он сделал шаг к Алексии. Они стояли на расстоянии вытянутой руки, но не смотрели друг в другу глаза, — не за кусок карбона. Я испугался, что ты сейчас поймешь не ту вещь., — австриец насупил свои брови, создав из них импровизированную горку вниз, — Что в этой профессии нас убивает не то, что мы разбиваем машины. Нас убивает то, что мы начинаем бояться их чувствовать. Ты почувствовала боль в машине и решила, что это ты причиняешь ей боль, Алексия., — театрально начал Франц. Он медленно сделал еще один шаг вперед к девочке. Он видел именно девочку. Не девушку-победительницу, а скорее испуганную девочку, которую ругают за проступок, — И отдернула руку. Но эта боль, Ривера… это и есть единственный честный разговор с техникой. Она кричит: «Я на пределе, доведи меня до конца!», — Франц изобразил легкое «безумие» с помощью мимики и жестикуляции, добавляя импровизации, словно он — это болид., — А ты предпочла ее заткнуть. Ради чего? Ради красивой картинки целого болида на финише? , — он томно вздохнул и медленно развернулся на сто восемьдесят градусов, отходя к столу. Оттуда он берет со стола не бумаги, не планшет, а старую, потрепанную гоночную перчатку, пахнущую маслом и потом. Франц долго смотрит на нее, что-то горько вспоминая. Так и прошли несколько секунд в такой обстановке между судьей и подсудимым… Франц не выдержал. Он бросил ранее взятую перчатку на пол между ними. Та упала на пол с очень громким хлопком, отчего девушка вздрогнула и подскочила на носочках. Она еще раз крепко сжала кулак, чтоб почувствовать свои ногти в ладонях. А после монегаска набралась решимости и посмотрела Францу в лицо, не отступая и не отводя свои глаза. В краях глаз уже стояли мокрые следы, которые явно выдавали ее с потрохами. — Великие не боятся сломать игрушку. Они знают, что в понедельник мы соберем новую., — после долгого молчания продолжил Франц, смотря в глаза девушке, — Ты выиграла вчера не потому, что была осторожна. Ты выиграла, пока была безрассудна. А потом вдруг решила стать «разумной»., — австриец, видя небольшие, совсем маленькие капли слез девушки, соизволил себе смягчиться, — Разум в гонках — не в сохранении железа. Разум — в том, чтобы привезти это железо первым на финиш, даже если от него останется только руль и твоя воля. Ты выбрала целостность вместо победы. И это, Алексия, единственное предательство, которое в этом мире не прощают. Предательство собственного дара., — Франц замолчал, смотря на девушку, которая не смела перечить ему., — Ты решила убить себя незаметно для всех. А ты лишь умираешь сейчас. Запомни, пожалуйста, мои слова, дуреха., — грубо отчеканил каждую фразу мужчина. Алексия стоит на одном месте, иногда переминаясь с ноги на ногу, не шевелясь особо. В ее глазах нет слез крупных слез. Там горит огонь — огонь от осознания ужасной, неоспоримой правды. Он прав до костей, до мозга, до дрожи. Австриец медленно качает головой, явно неудовлетворенно. Мужчина медленно разворачивается и направляется к своему кожаному креслу, стоящему за письменным столом возле того самого экрана. Франц четко чеканил каждый свой шаг благодаря каблуку лоферов, а после медленно уместился в кресло. Звук скрипа пружин громко раздался в тишине, нарушая ее и отступая от стенок. Он смотрел на нее уже не как судья, а как инженер, обнаруживший критическую трещину в каркасе: — Завтра, Алексия, у тебя гонка. Старт с поул-позиции., — заговорил резко Франц уподобно менеджеру или директору команды., — У тебя ровно один круг после старта, чтобы все забыть: фанатов, Монро и мой взгляд. Даже этот разговор. И эту… — австриец указывает на девушку кивком головы. Девушка продолжала сжимать свои руки, отчего они довелись до белизны, — … мертвую хватку страха. Австриец замолчал. Ривера стояла, не двигавшись. Она понимала каждое слово, каждую минуту она вникала в его посыл, пытаясь не надумать себе лишнего. Девушка молча кивнула, слегка разжав кулаки. Франц медленно поднялся со своего кресла, упершись обеими руками в подлокотники, отчего кресло при подъеме начало немного поворачиваться в сторону. Австриец начал чеканить свой шаг мимо девушки, даже не смотря на нее. Он медленно подошел к двери, ранее закрытой на ключ, а после опустил руку на ключ и перевернул его дважды до характерного щелчка. — Когда ты завтра въедешь в тот самый седьмой поворот, я хочу, чтобы ты снова почувствовала ту же болтанку. И я хочу услышать по радио, как твой двигатель взвывает до отсечки, потому что ты вдавила педаль в пол., — Франц убрал свою руку с ключа, слегка повернувшись всем телом к девушке, — Не чтобы доказать мне. Чтобы доказать себе, что даже страх можно обогнать. Потому что если нет… — он наконец повернул голову в сторону девушки, которая даже не повернулась на своего инженера, -… иди, Алексия. Иди и готовься к следующему заезду. И перестань, пожалуйста, смотреть на меня как на отца, которого можно разочаровать. Я твой инженер. Моя работа — делать тебя быстрее… — Франц недовольно фыркнул и вновь недовольно покачал головой. Он начал чеканить свой шаг к своему креслу, а после уместился в него со всем размахом, -… вон. Девушка кивает. Просто кивает, без каких-либо слов. Слово «да» застревает в горле, высушенном адреналином и стыдом. Она издает лишь хриплый, согласный звук, напоминающий отдаленно на «да», хотя таковым она не являлась. Монегаска повернулась на сто восемьдесят градусов и быстрым шагом направилась к двери. Ривера опустила руку на ручку двери, дернула ее и потянула на себя. Яркий, режущий свет из боксов и гул голосов обрушиваются на Алексию. Она делает шаг из тишины комнаты-склепа в шум живого мира, в котором она все еще являлась восходящей звездой. Дверь вновь закрывается за ее спиной.

***

(ПРИМ. для этого отрезка главы рекомендую включить на фон трек: Sabrina Carpenter — Espresso) Алексия ускорила свой шаг, направляясь к белоснежному просвету, который казался ей спасением с этого логова. Девушка искала спокойствия именно там — в шуме, вспышках, тесноте и неудобстве. Но именно это и было для нее чем-то, что напоминало островок безопасности. Алексия миновала всех механиков, которые занимались проверкой болидов и настройкой многих элементов подвески. Девушка не обращала внимания на них, утопая в своих мыслях, которые тянули ее на самое дно, не давая возможности даже вздохнуть. Ривера вышла из бокса, не оборачиваясь. Шум накрыл ее не сразу — сначала свет. Такой белый, такой резкий, почти оскорбительный. Потом голоса различных людей, которые находились на территории и что-то обсуждали. Кто-то брал интервью возле бокса HitechGP, кто-то просто общался между собой. Где-то виднелись два пилота из разных команд, которые общались на тему вчерашнего спринта. Мало кто обратил внимания на девушку, зачастую это внимание было направлено на своего собеседника. Алексия решила воспользоваться этой ситуацией. Девушка в спешке перехватилась за дужку очков, после чего надела их на себя, закрывая свой взгляд от внешнего мира, изолируя себя от прочих взглядов. «… но я же не виновата, что я пытаюсь сделать вам меньше работы» — повторялось у девушки в голове на постоянной основе, игнорируя прочие факторы. Ривера начала движение к выходу с паддока, пытаясь скрыться в толпе. Она сутулилась, пытаясь казаться как можно менее заметной, но мало какие из ее попыток получались удачными. Потом движение: мир снова вспомнил о ее существовании. Девушка, подойдя к терминалам около выхода, остановилась, рыская по карманам и ища свой пропуск, который она ранее прикладывала. Однако этих двух-трех секунд хватило: фанаты тянулись через ограждения, камеры щелкали, кто-то выкрикнул ее имя с той особой интонацией, в которой имя перестает быть именем и становится брендом. Девушка абсолютно все проигнорировала, в спешке смахивая накопившиеся редкие слезы в своих глазах под очками: она делала это явно не так скрытно, как хотела бы, поэтому некоторые люди и, вероятно, камеры заметили это. Она шла быстро. Слишком быстро, чтобы кто-то успел подстроиться под ее шаг. Она не слышала их. Она слышала только тихий вой в собственной голове — эхо слов Франца, смешанное с язвительным вопросом Клары Монро: «Девчонка-эксперимент… предательство… самоубийственен…». Каждый фанатский крик, каждый щелчок камеры, каждый взгляд — все это впивалось в нее, как раскаленные иголки. Слезы подступили не как волна — скорее как усталость. Как накопившаяся в глазах соль после слишком долгого дня. Она резко смахнула их тыльной стороной ладони, почти грубо, будто стирала с лица что-то лишнее. Девушка шмыгнула своим носом: первый раз, второй. Камеры ловили только ее профиль, хвостик светлых волос и холодную линию подбородка, кто-то умудрялся даже словить редкие слезы Алексии, которые предательски стекали по щеке. «Хватит» — не вслух произнесла Алексия, оставаясь наедине с самой собой даже в окружении фанатов и камер. Внутри. Она добралась до служебной машины команды, которая стояла напротив выхода с паддока и ждала Алексию. Девушка втиснулась на заднее сиденье и, наконец, выдохнула с огромным облегчением. Слезы предательски подступили третьей волной именно в этот момент, отчего Алексия шмыгнула в третий раз. Водитель, уже знавший адрес, включил радио для избежания неловкой ситуации, дабы успокоить девушку или просто дать ей возможность побыть одной даже в компании какого-то мужчины. Тишину прорезала легкая, игривая синт-поп мелодия. А потом — голос: ласковый, нежный и отдаленно напоминающий чем-то голос самой Алексии:

«I'm working late, 'cause I'm a singer… He looks at me like I'm a stripper…»

Ривера провела тыльной стороны руки по щеке, убирая последнюю слезинку, а после кинула взгляд на дисплей музыкального центра. Там высветился артист и его произведение:

Sabrina Carpenter — «Espresso».

Алексия замерла в оцепенении и закрыла свои глаза, пытаясь предотвратить четвертый потоп, отпускаемый самой девушкой. Эти слова ударили не по ушам, а по самому нерву:

«… Он смотрит на меня, как на стриптизершу…».

Она закрыла глаза и томно вздохнула, и перед ними всплыли все сегодняшние взгляды. Взгляд Франца, самого близкого человека в ее окружении, был таким пустым и отстраненным. Взгляд механиков, что занимались ремонтными и диагностирующими работами с болидами пилотов, были и вовсе оценивающими и насмешливыми. Взгляд Клары, которая итак пыталась пробить броню Риверы всевозможными орудиями, был таким холодным и скальпелирующим. Взгляд фанатов, что видели в девушке лишь объект для восхищения, видели в ней лишь кумира, были такими восторженными. Однако, опять же, они видели лишь картинку. Аттракцион. Все они смотрели на нее как на что-то: на диковинку, на проект, на объект, на «девочку». И тут, в душном салоне служебного автомобиля, под этот сладкий, ядовитый бит, ее накрыло. Не волной жалости к себе, а ледяным, циничным озарением — она больше не хотела быть просто пилотом. Она будет девочкой-пилотом: кокетливой, открытой, такой, чтобы камеры ее любили. Такой, которой прощают безрассудство. Если от нее ждут шоу — она даст шоу. Если от нее ждут риска — она перестанет его стыдиться. Мысль прозвучала в голове четко и спокойно, заглушая музыку и вой. Лишь размеренный звук двигателя в автомобиле доносился в салон, отчего это успокаивало Алексию, ведь звук двигателя — единственное, что ее действительно успокаивает в этом спорте. Она открыла глаза, веки которых словно налились свинцом и трудом поддались приказу мозга. В темном, даже тонированном стекле окна отразилось ее лицо — бледное, с размазанной подводкой, размытым карандашом для губ, с красными глазами. Такое жалкое, такое слабое и такое… безрассудное. Ривера очень медленно, практически театрально вытащила руку из кармана, а после посмотрела на свои пальцы, которые в данный момент сжимали брелок-машинку — те самые, что дрожали от страха перед Францем десятком минут назад. «Хорошо. Я дам вам вашу девочку: самую яркую, самую дерзкую, самую… невыносимую. Я надену вашу маску. Я буду улыбаться вашим камерам. Я буду играть в ваши игры.» — повторяла раз за разом себе девушка в своих же мыслях, смотря на свое отражение, которое уже походило не на отражение, а на запертую Алексию по ту сторону., — «… но за эту маску, за это шоу я возьму свою цену. Я перестану беречь ваш болид, я перестану бояться вашего осуждения. Я буду ездить так, как хочу, я буду рисковать так, как чувствую. А вы будете аплодировать, потому что это то, за чем вы пришли — смотреть, как кукла балансирует на краю пропасти. И если я упаду… шоу должно продолжаться» — твердила себе девушка, словно повторяла мантру. Этот образ мыслей не был схож с привычным для нее: он был чужероден, но это кричал не разум, а скорее сердце, уставшее от давления и тревог. Ривера с силой провела тыльной стороной ладони под глазами, приподняв свои очки, смахивая остатки влаги. Девушка отвернулась от тонированного окна и резко шмыгнула носом еще раз, словно ставя точку на том, что она плакала когда-то сегодня. Движения монегаски стали более резкими, более точными.

***

Служебный автомобиль команды медленно подкатил к пятизвездочному отелю недалеко от автодрома Бахрейна. Алексия стрельнула взглядом и хлопнула ресницами, смотря в глаза водителя через зеркало заднего вида, а после натянула свою медийную улыбку, которая получалась уже куда увереннее, куда лучше, куда первосортнее, чем попытки держать ситуацию под контролем. Монегаска томно вздохнула, ухватившись рукой за механизм открытия двери, а после дернула рычажок и дверь распахнулась. Ривера сделала шаг на улицу, почувствовав, как песок Бахрейна медленно окатил ее лодыжку и икру ноги, окутывая в песочную броню. Уверенной поступью Алексия покинула автомобиль, закрыв за собой дверь, а после направилась к автоматическим дверям отеля, чеканя каждый свой шаг медленно и уверенно. Взгляд Алексии был устремлен вдаль, в пространство над стойкой регистрации и даже дальше. Легкая, почти невесомая улыбка тронула ее губы Алексии, окутывая лицо девушки все сильнее и сильнее. Девушка прошла внутрь отеля, резко завернув налево. Алексия кивнула кому-то из персонала, а после подошла к массивным и металлическим дверям лифта. Ривера нажала на кнопку вызова, встав на метр от нее, и уперлась рукой в талию, ожидая. Дверь лифта распахнулась довольно-таки быстро, приглашая монегаску внутрь себя, словно обезопасив ее от наружного шума. Так и случилось: тяжелая дверь массивного лифта практически бесшумно закрылась, отрезав шум. В зеркале на задней стенке лифта монегаска встретила свой взгляд: глаза еще были красными и слегка влажными, выглядывая из-под очков, но в них больше не было потерянности… … и через некоторое время девушка попала в свой номер. Телефон, валяющийся на кровати, вибрировал, сигнализируя о многочисленных уведомлениях, приходящих на рабочий аккаунт Алексии. Сама же Алексия затерялась где-то в номере, не подавая никаких признаков активности.

***

Twitter / X: «@F2GossipBird: «Только что видела Риверу у отеля Ritz. Проигнорировала ВСЕХ фанатов, даже деток. Шла с таким видом… Неловко. Уже не та скромняшка со вчерашнего подиума? #F2 #BahrainGP» «@pitwall_ru: «Ривера прошла мимо фанатов как мимо мебели. Звёздная болезнь начинается?» «@TrueRacingFan: «Ну что вы хотите от человека после тяжелого дня? У нее завтра гонка, возможно, разбор полетов с командой был жестким. Дайте пилоту передохнуть, а не лезьте с камерами в лицо. #LeaveLexiAlone» «@PsyAgent012: «Интересная метаморфоза. Утром — улыбчивая, подписывала кепки. После визита в боксы Hitech — ледяная королева. Что там сказал ей инженер Майер, интересно? Чувствуется, что девушку «прочитали» по полной. #Rivera #Hitech» «@grid_analytica: «Забавно, как мужчине можно быть «сосредоточенным», а женщине сразу пишут «характер показала»." «@fastlaps: «Ну да, выиграла один спринт — и уже королева. Классика. «@monnom: «Она буквально шла и вытирала слезы. Но вы, лол, решили, что она «зазналась». «@reddase: «Если ты не готова к вниманию — зачем вообще в автоспорте?» «@larrney: «Ривера либо взрослеет, либо ломается. Пока не ясно IMHO» Instagram (комментарии под постом папарацци, где она с «надменным» лицом идет сквозь толпу, игнорируя их. На третьей фотографии в карусели виднеются слезы, выступающие сквозь тонированные очки Алексии): «user_carlllasfan: «Eso es actitud! A veces hay que poner límites. ¡Ánimo para mañana, Alexia!» (Вот это отношение! Иногда нужно ставить границы. Удачи завтра, Алексия!)»             ↪      «Ответ на него от @bitch.botore: «границы? это хамство лол. фанаты платят за билеты, чтобы ее увидеть.» «kamiimak: «а чё такая недовольная сегодня была? 🙃» «hashmash: «🔥🔥🔥 КОРОЛЕВА СТАРТА» «yukazie: «победила — улыбнись хоть раз» «nancywrietler_off: «оставьте девочку в покое, вы вообще понимаете какое там давление?» «tattowert: «Если бы это был парень, сказали бы: «настоящий чемпион, сосредоточен»…»

***

Мобильный телефон завибрировал неожиданно резко, вырывая Алексию из тишины номера. Экран вспыхнул на прикроватной тумбе, отражаясь в зеркале шкафа коротким холодным бликом, немного освещая комнату. На Бахрейн уже опустился вечер и всепоглощающая тьма, которая захватила номер девушки. Имя контакта в экране высветилось сразу — «Менеджер Ал.», что можно было бы предположить — это ее менеджер. Алексия находилась на кровати: она приняла сидячее положение, смотря на свои руки, которые она так яростно сжимала на протяжении всего дня — то от напряжения, то от недовольства, то от попытки не заплакать. Девушка услышала вибрацию, отдаваемую по дереву гулом, и медленно повернула голову в ту сторону. Она смотрела на экран несколько секунд, не двигаясь, словно надеялась, что мифическое создание исчезнет, если на него не смотреть. Однако подобного не происходило, соответственно девушка медленно выдохнула — не устало, а ровно — и провела пальцем по дисплею. — Да, — голос монегаски прозвучал чуть ниже обычного, хрипловатый, но уже собранный. Однако в связи с тем, что телефон изначально лежал на прикроватной тумбе, голос девушки доносился чуть хуже планируемого, поскольку она не удосужилась взять его в руки, а лишь поставила на громкую связь. — Алекс, ты где сейчас? — голос в трубке был бодрым, слишком бодрым для такого часа и для такого человека, что целыми днями то и делает, что общается с различными людьми на разные организационные моменты и темы. Получив ответ от монегаски, он ухмыльнулся и начал говорить чуть громче, — Отлично, тогда слушай. Сегодня вечером вечеринка по поводу открытия сезона. Очень… — запнулся менеджер, словно подбирал правильные слова для произнесения, — правильное место. Слушай внимательно. Формула-1, Формула-2, Формула-3. Общая, Алекс, ОБ-ЩА-Я! , — по слогам произнес менеджер, словно для ребенка, который не понимает слов и прочего. Его голос звучит как диктовка протокола. Не «хочешь?», а «должна». Ривера молчит примерно с секунду. Она явно отказаться уже не может. Тем более после того, что произошло сегодня по пути в отель — она сама себе дала мантру, которую нарушить уже не может. — Это… обязательно? — спросила она немного нервозно, но без протеста. Голос девушки был все также отдален от телефона. Она уже посматривала в вечернее окно, заглядываясь на бескрайние пустыни Бахрейна, ловя и ощущая себя там также одиноко, как пилот самолета из произведения Антуана де Сент-Экзюпери — «Маленький принц». Ривера часто проводила параллель себя с розой — любоваться можно, а трогать нельзя, завянет же. Девушка покорно сложила руки в перекрестье под грудью, подмяв ее и сделав визуально выше и больше. Это действие напомнило ей, что она все еще девушка и имеет физиологические отличия, пусть оно и не было специальным. — Это показательно, Ривера, — поправил менеджер уже более настойчиво, — Первый уикенд сезона. Все здесь: пилоты F1, руководители команд, спонсоры, пресса, партнеры., — лихорадочно перечислял менеджер, словно пытаясь не забыть кого-то важного, — Камеры будут, но это не паддок. Там смотрят по-другому, Алекс! , — сказал он утвердительно. Ривера представила себе, что этот низкорослый мужчина судорожно стучит кулаком по столу, пытаясь призвать внимание отвлекшейся Алексии. Монегаска усмехнулась — почти неслышно. — По-другому… — мечтательно повторила она. Ее слова растворились в темноте номера, не долетев даже до стен и не отдавшись гулом и эхом. — После сегодняшнего тебе там нужно быть, Ривера, — настойчиво продолжил менеджер, — Не как пилоту, понимаешь? А скорее как. Как. фигуре сезона, вот! Новому лицу, дебютант все-таки!. Людям важно зафиксировать образ. Особенно сейчас, Алекс, сей-час! , — вновь по слогам сказал менеджер. Это его любимая часть, как я понимаю, во всем диалоге со всеми людьми. Остальное его не интересует. Алексия не спрашивала, что он имеет в виду под «сейчас». Она знала, что он поднимал наружу сегодняшние события и попытку Алексии «бунтовать». — Где? — спросила монегаска наконец, приняв неизбежное. Ривера видела в этом скорее даже выгоду — показаться новым человеком, скорее новой куклой, всему «формульному» сообществу. Эта мысль ее будоражит и одновременно возбуждает, вызывая приятное тяготение в низу живота. Название места было знакомым для Алексии. Она знала про него не понаслышке. Один из тех клубов, которые на уикенд гран-при превращаются в негласный центр притяжения всего паддока — туда не зовут случайных людей, туда попасть — мечта любого журналиста, ведь вся «формульная» элита окажется именно здесь — в затерянном клубе затерянного Бахрейна. — Официальный, черный дресс-код, — добавил менеджер менее внятно после паузы. — Но ты можешь позволить себе отклонения. Это не пресс-конференция, понимаешь? , — не дожидаясь ответа спросил он, — Это открытие сезона. Алексия посмотрела на свое отражение в стекле: бледное лицо, следы усталости, глаза, в которых еще не до конца погасла боль. Пухловатые губы, крепко прижатые друг к другу, слегка подрагивали. Однако Ривера решила на рискованный для нее шаг и не могла уже отступить. Девушка сделала губы «трубочкой» и с характерным звуком поцелуя разжала их, словно отправила воздушный поцелуй. В отражении показалась девушка с приоткрытыми губами, которые, будь влюбленный парень рядом, так бы и тянулся к ним. — Я буду, — сказала монегаска решительно и вздохнула следом. Связь оборвалась. Менеджер скинул звонок, услышав только первые три буквы из всего предложения.

***

(ПРИМ. НАСТОЯТЕЛЬНО советую в данном отрывке включить композицию: «Experience» — Людовико Эйнауди) Алексия вздохнула. После оглушительных предложений менеджера в номере стало призрачно тихо: затих и буйный ветер Бахрейна; затихли голоса за дверью в коридоре. Один лишь тик механических наручных часов на руке Алексии напоминал ей о том, что время не остановилось и оно неумолимо идет дальше. Девушка медленно опустила руки, которые держала под грудью перекрестив, и после чего повернулась на сто пятьдесят градусов. Грудь, ранее поднятая из-за рук, опустилась на привычную высоту. От резких движений она немного приподнялась и вздрогнула, как и тот же высокий хвостик на голове со шпажкой в виде меча. Алексия медленно направилась в гардеробную комнату, бесшумно наступая на кафель в номере. Она передвигалась на носочках, стараясь издавать как можно меньше звуков. Девушка словно левитировала над кафелем: создавалось ощущение, что стоит ей коснуться земли — она растворится как предутренняя фантасмагория. Алексия подошла к шкафу и ухватилась за ручки дверцы шкафа, потянув ее влево. Дверца была на «рельсе», отчего она поехала влево и раскрыла мир ткани и фасонов — шкаф. Алексия пробежалась взглядом по содержимому шкафа, кидая свой томный и уставший взгляд на разные фасоны платьев. Именно платьев — таково было решение молодой «бунтарки». Если она решила играть роль «куклы-пилота» до конца — нужно следовать своему образу и не отклоняться от него ни на градус. Она сняла с вешалки платье не сразу. Сначала она просто держала его в руках, позволяя ткани медленно стекать между пальцев как стекает вода в песке в пустыне. Материал был прохладным, гладким и плотным — не тем, что скрывает, а тем, что формует. Не воздушное, не коктейльное, а скорее напоминающее гоночный комбинезон, только лишенный логотипов, молний и защиты. Чистая линия, чистое и «обнаженное» тело, прикрытое лишь тем, что можно назвать «совесть». Алексия медленно повесила вешалку с платьем на зеркало, а после стянула с себя свой укороченный и «домашний» топ, потом и «слетели» шорты. Оставшись перед зеркалом, она на секунду замерла, будто давая себе последний шанс передумать: девушка уловила свое обнаженное отражение, прикрытое лишь тенью от лучей луны в холле и простой, хлопковой тканью нижнего белья. Это был не взгляд оценки. Не взгляд гордости или стыда. Это был взгляд инвентаризации. Она видела не тело — она видела инструмент. Узкие плечи, но с четкими, гладкими каплями дельтовидных мышц под кожей: не для бретелек платьев, а для ношения тяжести шлема, который весил как ее детские мечты, и ответственности, что давила сильнее любой перегрузки. Грудь третьего размера — не «изгибы для восхищения», которые она ловила на себе в паддоке, а проблема балласта: лишние килограммы, которые инженеры вычитывали из телеметрии, когда балансировали болид; мягкость, которая мешала ремням Ханса лечь идеально, за которую ее пилили на тренажерах; признак пола в мире, где хотели бы видеть бесполые механизмы; и ее главная несправедливая козырная карта в этом мире. Узкая талия — гибкая ось, вокруг которой вращался весь ее мир в кокпите. Узкая, как апекс сложного поворота, она была центром, куда сходились все силовые линии: рывки руля, удары о поребрики, пятикратные перегрузки; место, где впивались ремни. И сейчас — та самая линия, которую шелк платья подчеркнет с беспощадной, скульптурной точностью, уподобно тому, как вылить воду на шелк, что он с миллиметровой точностью ляжет на тело, повторяя всего его изгибы. Пресс — не ровные квадратики для фотосессии, а щит из закалённого шелка; твердая, рельефная пластина мышц, которая вцеплялась в каждый вираж. Каждый мускул был выточен не для красоты, а для выживания, но эта функциональность дала ей то, что фитнес-блогерши вымучивают месяцами: плоский, жесткий низ живота и две четкие, соблазнительные вертикальные линии, сбегающие вниз, в тень под резинкой нижнего белья — линии Адониса, которые на ее теле были не украшением, а свидетельством ежедневной войны с G-силами. Плавные, упругие линии и изгибы, именуемые «бедрами». Это была геометрия соблазна, высеченная силой, где каждая округлость была не даром природы, а заслуженной наградой мышц, годами сжимавшихся в борьбе с центробежной силой. Они не тряслись — они пружинили под кожей, обещая упругость, известную только тем, кто знает, каково это — вжимать все тело в кокпит на вираже. Линия от талии к бедру падала не просто изгибом — это был стремительный, почти дерзкий спуск, который любая ткань обтягивала бы с мольбой, а разрез на платье — обнажал бы как вызов. Внутренняя сторона бедер, обычно скрытая, хранила память о кокпите — не синяки, а тайные метки профессии, и от этого мысль о том, что они могут быть увиденны, заставляла кровь пульсировать быстрее. Это были не бедра для платья. Это были бедра, которые заставляли платье служить себе, превращая каждый шаг из движения в заявление. Она медленно повернулась, отрывая взгляд от зеркального отражения лица, позволив бедрам повести за собой все тело в этом плавном, почти танцевальном развороте. В зеркале теперь отражалась спина — не просто часть тела, а продолжение той же стремительной, атлетичной линии. И вот они — ягодицы. Не просто мягкие округлости. Это была скульптура, выточенная силой. Две совершенные, упругие полусферы, подтянутые вверх самой физикой постоянного напряжения в кокпите. Мышцы, которые часами сжимались, удерживая тело на месте, создали форму, которую не купить в спортзале — только выковать в огне перегрузок. Кожа над ними была натянута гладко, как на барабане, обещая под пальцами не податливую мягкость, а упругий, живой отпор. Талия над ними казалась еще уже, создавая тот самый, безупречный и смертельно соблазнительный силуэт песочных часов — не девчачий, а женский, сильный, победоносный. Она задержала взгляд на секунду, но не с восхищением, а с холодным признанием факта. Это тоже часть ее амуниции. Часть образа, который она сейчас наденет как доспех. «Пусть смотрят», — промелькнула мысль с горькой усмешкой. Затем, не меняя выражения лица, она протянула руку к платью, висевшему на вешалке. Ее движения снова стали резкими и деловыми, будто пробудившись ото сна и фантасмагории. Она стянула платье с вешалки, позволив тяжелой ткани упасть в ее ожидающие руки. Она не надела его сразу, а сначала, держа перед собой, она еще раз приложила его к телу, глядя в зеркало, словно прикидывая, как эта дорогая ткань ляжет на ее «скульптуру». Уголки ее губ дрогнули в едва уловимой, ледяной ухмылке. — Ты вообще нормальная?.. — тихо пробормотала она самой себе, смотря на себя и на платье. Оно очень точно подчеркивало выпирающую грудь своим шелком. Только после этого, отведя взгляд от зеркала, она наступила в платье и потянула его вверх, чувствуя, как прохладный шелк скользит по ее телу. Одежда пошла вверх медленно. Ткань обхватила бедра первой — плотно, уверенно, без зазоров. Не сжала, не врезалась, а будто признала форму, стала частью тела, наметив каждый его изгиб. Подняв его выше, Алексия почувствовала, как материал скользит по талии, подчеркивая ее слишком откровенно для той, кто привык скрываться за огнеупорными слоями и ремнями безопасности. Алексия жадно втянула воздух ртом, смотря на себя в зеркале. В зеркале показывался другой человек: не пилот Формула-2, а простая, элегантная девушка, которая шла на выпускной. Платье цвета кофе с молоком идеально подчеркивало его изгибы, отдавая полный отчет о содеянном. Оно обнимало ее тело целиком — от груди до колен — как вторая кожа. Никаких складок и никакой свободы: каждая линия была видна, каждая кривая — прочитана. Грудь была подчеркнута без бюстгальтера и излюбленных Алексией спортивных бра, не выставлена напоказ, но присутствующая, тяжелая, реальная. Талия — тонкая, почти дерзкая в своей четкости. Бедра — округлые, уверенные, те самые, которые в кокпите вжимались в сиденье на перегрузках, а сейчас выглядели слишком… человеческими. Ривера повернулась боком к зеркалу, слегка оттопырив ножку и встав на носочек. — Чёрт… — выдохнула она с некоторым разочарованием и грустью. Платье не украшало — оно демонстрировало: делало тело не фоном, а главным аргументом, главным «оружием» и главной «слабостью». В нем нельзя было сутулиться, нельзя было спрятать руки, нельзя было исчезнуть. Алексия положила ладони на бедра, будто проверяя, реальны ли они. Потом медленно провела вверх свои руки, останавливаясь на талии — жест был почти машинальным, но от него по коже пробежал холодок, заставляя девушку вздрогнуть. — Мне в этом нельзя выходить, — сказала она вслух, словно пытаясь убедить не зеркало, а себя. Она отвернулась, сделала шаг — и остановилась. Однако было слишком поздно. СЛИШКОМ. Платье сидело слишком правильно. Слишком точно подчеркивало все то, что она годами старалась сделать невидимым: тело, пол, привлекательность. Оно не позволяло быть «просто пилотом», платье изрядно кричало: на меня будут смотреть. Девушка вновь посмотрела на себя, кидая взгляды на свою одежду. Сомнение подступило слишком остро и неприятно, нарушая мантру Алексии о своем бунтарстве. " — А если они будут видеть лишь вульгарность, вызов? , — повторяла про себя девушка, постоянно поворачиваясь перед зеркалом, постоянно поправляя свое платье в талии, словно пытаясь найти хоть один изъян для того, чтоб сразу его снять, — а если они увидят в ней только это — изгибы, кожу, силуэт — и больше ничего?». Алексия закрыла глаза на мгновенье и вздохнула томно, словно ожидала ответа свыше. Девушка прокрутила в голове все, что произошло сегодня: взгляды, острые слова, слезы. Абсолютно все, что в какой-то степени ранило девушку, заставило ее лишь сильнее сжать кулаки в данный момент и найти решение самой — никаких оправданий быть не может, это исключено. Девушка открыла свои зеленовато-синие глаза и проморгалась, похлопала ресницами. — Пусть, — сказала она тихо, практически еле слышно, растворяя любой звук в вечерней тишине. Пальцы дрогнули, когда она потянулась к украшениям. Решение еще было хрупким, непривычным, почти чужим — но платье уже сделало свое дело. Оно не спрашивало разрешения, оно просто фиксировало выбор. И в этот момент Алексия поняла: если она выйдет в нем — пути назад не будет. Ее пальцы, привыкшие застегивать ремни Ханса и вщелкивать руль в пазы, теперь неуверенно касались украшений. Она надела тонкую серебряную цепочку — не броскую, а словно продолжение линии ключиц, серьги-гвоздики, почти невесомые. Каждое движение было медленным и осознанным, как последняя проверка системы перед выездом на трассу. Ривера подошла к туфелькам белоснежного цвета. Не каблуки-шпильки, а изящные лодочки на среднем по толщине, устойчивом каблуке — достаточно высоком, чтобы изменить осанку, добавить ту самую «игрушечную» грацию, но не настолько, чтобы пошатнуться от первого же взгляда. Монегаска надела их, почувствовав, как тело автоматически выпрямляется, как меняется центр тяжести. Она сделала несколько шагов по комнате, прислушиваясь к стуку каблуков по кафелю — к новому звуку ее роли, к новой обязанности и балласту. Звук был резкий, четкий, не оставляющий места для тихого шага на носочках, как она привыкла передвигаться, слегка ссутулившись. Алексия остановилась перед зеркалом в полный рост в последний раз. Платье с открытыми плечами, подчеркивающее декольте и резкий вырез на ноге больше не казались чужими, но они не стали удобными — они стали понятными, уподобно новому режиму в настройках болида: рискованный, агрессивный, но рабочий. Девушка насмотрелась на себя в зеркало и удовлетворенно кивнула. Она направилась к выходу, отчетливо чеканя каждый шаг своими каблуками, как это делал Франц сегодня утром, а после взяла с туалетного столика маленькую сумочку-клатч цвета темного дуба, положила в нее телефон, матовую помаду темного, коричневатого цвета и тот самый брелок-машинку — последняя связь с той, прежней Алексией, своего рода талисман и напоминание о том, ради чего все это. Ривера подошла к двери номера и положила ладонь на ручку, но на мгновение закрыла глаза, засомневавшись в последний, роковой раз. Алексия открыла дверь и вышла в коридор. Яркий свет люстры отеля упал на нее. Монегаска направилась к лифту уверенной, но слегка пошатывающейся походкой, к лифту, чувствуя, как платье движется с ней; как разрез позволяет широкий, властный шаг; как шелк шепотом скользит по ее коже, напоминая ей о ее выборе. Девушка вызвала лифт нажатием указательного пальца на кнопку. Многовесовой лифт прибыл на этаж практически мгновенно, открыв свои двери. Алексия зашла внутрь и оглянулась вокруг, заметив то самое зеркало, но она не смотрела на себя. Она смотрела сквозь себя — на ту девушку, которая должна сейчас выйти из лифта в холл; на ту, которой будут аплодировать, которую будут фотографировать, которой будут завидовать; на ту, которую они все хотят видеть. Двери лифта открылись и в них залился шум вестибюля, запах дорогого парфюма и цветов. Алексия сразу же ловила первые взгляды портье, гостей, случайных прохожих, привыкших к ее основным образам, составляющих самые базовые вещи: спортивная форма, гоночный комбинезон команды и простая, прогулочная форма с командными логотипами, как получилось сегодня. Алексия прошла через холл, и ее каблуки отстукивали четкий, неумолимый ритм на мраморе, заполняя вестибюль новыми звуками от нее. Черный Mercedes с тонированными стеклами уже ждал у подъезда. Тот самый служебный автомобиль команды, который сегодня подвозил Алексию в этот отель. Водитель, естественно, оказался тот же. И его взгляд Алексия тоже уловила: смесь удивления, восхищения и недопонимания в одном взгляде, в одном человеке. Как член команды он, вероятно, был удивлен; как мужчина он, возможно, был обескуражен и возбужден. Ривера скользнула на заднее сиденье, собрав складки платья изящным, отрепетированным движением. После чего протянула правую руку и закрыла дверь автомобиля с характерным хлопком, отрезав внешний мир и все ее попытки услышать, поймать отголоски разума. В салоне пахло кожей и холодом кондиционера. Парфюм Алексии с оттенком дерева, апельсина и лаванды разносился по салону точно так же. Ривера посмотрела в тонированное окно на мелькающие огни ночного Бахрейна, которые пробегали мимо них во время движения автотранспорта. Такие же огни она улавливала во время спринта, такие же огни она возненавидела во время победы и подиума.

***

(ПРИМ. Для данного отрезка главы настоятельно рекомендую включить трек: The Weeknd — Blinding Light)

ГРАН-ПРИ БАХРЕЙНА: ВЕЧЕР ОТКРЫТИЯ СЕЗОНА

Бахрейн, сапфировый зал

Автомобиль добрался до сапфирового зала достаточно быстро: Алексия не успела заметить подобную смену пейзажей с тишины пустыни на шум. Полная остановка автомобиля ознаменовала приезд до финишной точки — точки невозврата прежней Алексии. Вечеринка начиналась еще до входа. В холле играла не музыка — скорее многоголосый гул: сотня голосов, смешавшихся в единый, снобистский рокот; звучал звон бокалов, наполненных до краев изящным, элитным, импортным напитком. Алкоголь в ходу здесь не был в связи с местоположением банкета, поэтому пьяного перегара здесь, на счастье Алексии, не было. Где-то отдаленно звучал сдержанный смех, отточенный для таких залов. Потом, пробиваясь сквозь этот шум, — первые, узнаваемые синтезаторные пульсации: навязчивый, гипнотический ритм, заполняющий пространство до самых хрустальных люстр. Девушка вышла из автомобиля неуверенно: она опустила свою руку на рычажок открытия двери, после чего распахнула его и приняла удобное положение, не раскрывая своего платья и того, что под ним и между ним. Алексия неумело, косо и криво поставила свою ногу в каблуке на ковровую дорожку, звук каблука из-за которой оказался приглушен. Охрана, стоящая перед входом, заметила девушку и переглянулись между собой. Ривера оттолкнулась от кожи салона и встала во весь рост, левой рукой закрывая дверь служебного автомобиля. Водитель, услышав закрытие двери, тронулся с места и направился прочь до поры — до времени. Алексия медленно, держа осанку и высоко подняв подбородок, прошла по ковровому покрытию и подошла к охране. Оные что-то бегло глянули в свой список и кивнули. Вход был отрепетированным спектаклем без репетиций: дверь «Сапфирового зала» распахнулась, и на пороге, на секунду застыв в рамке из темного дерева и позолоты, возникла Ривера. Сначала ее увидели в силуэте: высокая, прямая, в платье цвета кофе с молоком, в котором тонул весь свет, кроме того, что она, казалось, излучала сама. Потом — детали, по мере того как она делала первый шаг внутрь: блеск шелка на бедрах, мерцание тонкой бретели на плече, холодная линия обнаженной спины, уходящая в тающе-низкий вырез. Алексия сделала пару уверенных шагов внутрь зала, придерживая правой рукой свою сумку, а левую руку сложив на правую. Получилась довольно-таки закрытая, неуверенная поза, но она отдаленно напоминала защитную. Появились назойливые, ненужные вспышки. Не кричащие, как на трассе, а бесшумные, белые взрывы камер папарацци, дежуривших у входа. Они щелкали, как судорога, запечатлевая каждый ее микродвижение, стараясь поймать как можно больше эксклюзивного контента для своих блогов, постов, статей и прочей информации. Монегаска не зажмурилась, а наоборот приняла свет, позволив ему ослепить себя на долю секунды, а потом медленно открыла глаза, будто просыпаясь в центре вселенной, созданной для нее. Фотографы, конечно, подобным не хотели попусту транжирить: они лишь усилили потом белых микро-взрывов, ослепляя Риверу. Кажется, к подобному она никогда не привыкнет. Ее взгляд скользнул по залу, не задерживаясь ни на ком-то конкретном, а просто изучающим, как в первую свободную практику во время съемки. Он был также сквозным, отстраненным, как у пилота, смотрящего на телеметрию. Она видела море стриженых затылков, шифоновых платьев, черных смокингов, блеска золотых часов. Видела, как головы поворачиваются, как разговоры замирают на полуслове, как брови ползут вверх. Алексия позволила себе первую улыбку. Ту самую, что тронула её губы в номере — легкую, загадочную, играющую только в уголках. Улыбку, которая не означала «я рада вас видеть», а совершенно противоположное. Уголок улыбки, конечно же, оказался кривым в связи с неопытностью Алексии в строении «бунтарки». Алексия сделала несколько шагов внутрь, принимая бокал из рук официанта, подошедшего к ней с подносом на одной руке. Пальцы сомкнулись вокруг стекла уверенно — без утренней дрожи и стеснения. Она не улыбалась широко, но позволяла уголкам губ приподняться ровно настолько, чтобы это читалось как открытость, а не приглашение. Однако потерянный взгляд Алексии, до конца неотрепетированный, выдавал Алексию для тех, кто хоть немного понимает в людях. Девушка поднесла бокал к своим пухловатым, приоткрытым губам, а после слегка наклонила его и испила немного газированного напитка, находящегося в бокале, освободив от пустынного зноя свое горло. На бокале остался след ее матовой помады — отголосок своеобразного «поцелуя», на который Ривера засмотрелась и почувствовала на себе вспышку от камеры — какой-то фотограф воспользовался подобной ситуацией и сделал эстетичную фотографию для новости или статьи. К ней подошла женщина с бейджем PR-отдела чемпионата. — Мисс Ривера, для официальных каналов, пожалуйста, сюда, — деловито сообщила женщина среднего роста на высоком каблуке-шпильке. Она была одета подобающе: строгое и черное платье, черные туфли и бейдж посреди платья висел. Женщина перехватила Алексию за локоть своими руками, ноготь которой впился в кожу до неприятного покалывания. Девушку отвели к фоновой стене с логотипами FIA и F2, дублирующих себя много раз подряд. Алексия опешила: она не понимала, что конкретно ей необходимо будет сделать. Женщина старалась как-то направить девушку в нужное русло: поменять стойку, расположение руки, бокала, сумки и прочее. Ривера встала по указаниям, повернулась к камерам и выпрямилась во весь рост, позволяемый каблуками. Резко изменилась осанка, плечи отведены назад, подбородок — чуть вверх. Одна рука естественно лежала на бедре, пальцы чуть растопырены, касаясь шелка, эта же рука и придерживала сумку с вещами Алексии. Другая — держала бокал с отпечатком ее помады, но еле заметным для камер, и слегка заметным для человеческого взгляда вблизи. Каждый угол, каждый изгиб тела и шелка Риверы был рассчитан на то, чтобы платье работало на максимум, чтобы свет ложился правильно, чтобы силуэт был безупречен. Алексия купалась в свете вспышек, изредка меняя положение рук, но не меняя своей осанки, улыбки или взгляда. Со временем ее взгляд стал чуть увереннее, она уже не боялась и не волновалась последствий, она отрабатывала свое платье так, как и задумывалось изначально. Фотографы выкрикивали просьбы: — Алексия, сюда! Немного вправо! Взгляд прямо в объектив! Да, так! Задержитесь! , — кричал кудрявый фотограф-индус, держа камеру вертикально и ссутулившись с нею. — Мисс Ривера! , — пропищал низкорослый фотограф с длинными волосами, длиннее, чем каре Алексии. — Мисс Ривера, пожалуйста, улыбку смените! , — прокричал фотограф с странной гримасой: он был удивлен, но и глаза у него горели. Алексия смотрела сквозь объектив, видела не человека за камерой, а миллионы экранов, на которых появится это фото, где-то видела даже посты в Instagram или других соцсетях. Видела заголовки: «Восходящая звезда F2 зажигает на ковровой дорожке», видела комментарии, видела осуждение и восторг. И ее взгляд в ответ был не мягким, а вызывающе прямым, практически по-бунтарски дерзким. Алексия явно не миловидничала с фотографами, а предоставляла им контент на многие фотографии вперед, позволяя себя фотографировать, любоваться своим телом, рассматривать каждую линию шелка, каждый изгиб, даже грудь, что слегка выделялась из-за отсутствия поддерживающих бюстгальтера и бра — даже ее Ривера позволяла использовать. Она бросала вызов многим: фанатам, что видели куклу; скептикам, что видели неудачный эксперимент Red Bull. После удавшихся фотографий Алексия неловко кивнула, сойдя с ковровой дорожки. Наконец-то принтованная стена с логотипами федерации и ФОРМУЛЫ осталась позади. Алексия ускорила свой шаг, сжимая в обеих руках два предмета, и после полностью растворилась в толпе, но не стала ее частью. Ривера скользила по периметру, как акула, ищущая свою добычу. Бокал в руке девушки был скорее не для питья, а для того, чтобы занять руки, для жестов, для «алиби». И ее заметили — Юри Випс — ее напарник, ухмыльнулся, подняв правую бровь. Алексия с ним не виделась со вчерашнего ужина, после которого Алексия спешно направилась в номер дабы побыть одной. — Вау, Лекс., — начал Юри игриво, оценивающе рассматривая платье девушки. Этот взгляд нельзя было назвать похабным — он был скорее дружелюбно-заинтересованным, словно человек оценивал именно платье, а не девушку., — Ты здесь, чтобы гонки выигрывать или конкурс красоты? , — невозмутимо проговорил Випс со своим известным акцентом, улыбнувшись во все тридцать два зуба. Раньше она бы смутилась, отшутилась сквозь зубы. Сейчас она только покачала головой, позволив улыбке стать чуть шире, почти снисходительной. — Можно и то, и другое, Юри., — ласково проговорила Алексия, заглянув в глаза Випсу. От такой прямолинейности и открытости, невиданной у Алексии ранее, Юри опешил и притупил взгляд, но не отвел его, — Ты бы попробовал, а то в твоем комбинезоне только карманы для оправданий помещаются, — ее голос звучал легко, игриво, но с холодной сталью внутри. Алексия не преследовала цель принизить Юри, засмеять его. Это был их стиль общения — это был своеобразный островок безопасности с человеком, которого она знает. Он засмеялся, но в его смехе слышалось удивление, свойственное для такого события. Он никогда не слышал от Алексии ответных шуток, большую часть времени смеялся он один, раздражая Алексию до взрыва. Иногда Ривера пыталась шутить, но Юри все равно оказывался сильнее. — Ах-ха, Ривера… — неуверенно и томно пробормотал Юри, — Засчитано, окей! Не теряйся тут, я подойду потом, — проговорил Випс и слегка коснулся плеча Алексии, обжигая ее голую кожу своим холодом от бокала в руке. Алексия медленно перенаправила взгляд на руку Юри, отчего тот убрал руку, словно ошпаренный. Он привык касаться девушку в гоночном комбинезоне, но не в таком наряде, словно она была оголена полностью. Юри поспешно извинился и удалился куда-то в компанию пилотов из Формула-1. С уходом Юри Випса к ней потянулись другие, как железные опилки к неожиданно намагниченному металлу. Они образовали вокруг нее не плотную толпу, а токсичную, благоухающую ауру. Молодой пилот из Prema, глаза которого постоянно соскальзывали с ее лица к декольте на платье, рассказывал что-то про аэробаланс. Алексия кивала, пригубив газированную воду в бокале, и еще больше углубив след от помады на нем, и бросала в ответ: — Да, но баланс — это как доверие. Стоит его потерять на секунду — и ты уже в стене, ее фраза висела в воздухе, многозначительная и пустая, а он смотрел на нее как на оракула, хотя она лишь перефразировала прописную истину из учебника для юниоров, который она заучивала каждый раз каждую неделю перед всем этим. К диалогу подключился менеджер одной из команд среднего пелотона, мужчина с руками, пахнущими деньгами и сигарами, пытался оценить не только ее, но и ее «рыночный потенциал». — Удивительная энергия, Алексия. Очень… — осекся мужчина на полуслове. Он оглянул девушку с ног до головы, проводя линию по ножкам девушки, поднимаясь к вырезу, словно пытаясь заглянуть в него, а после и дошел до лица, наконец-то, не миновав груди, -… медийная. Вы не думали о личном бренде? , — Ривера засмеялась — звук был легким, как звон хрустального бокала, но в нем не было ни капли тепла. — Мой бренд — скорость, мистер Лаггнер, — шутливо ответила девушка, утопая в еле слышном хихиканье, — все остальное — шум. Красивый, конечно, — она провела рукой по своему платью, и этот жест был настолько сознательно-соблазнительным, что он замер, забыв, о чем говорил. Услышав смех девушки, и увидя, что молодой пилот из другой команды отходит от монегаски, к разговору подключился спонсор в часах за стоимость целого шасси F2. Мужчина среднего возраста пытался шутить, сыпать именами, демонстрировать свою власть, словно он понимал, что возводит на Риверу впечатление. Она слушала, слегка наклонив голову, ее взгляд был томным и рассеянным, будто она смотрела сквозь него на что-то более интересное, что доказывало, что он ошибается в понимании. А потом, в паузе, спокойно сказала: — Знаете, на трассе самое страшное — не войти в поворот, — девушка улыбнулась, вспоминая все свои неудачные попытки во время практик в этой серии, да и в младшей серии тоже, — Страшнее — не знать, когда из него выходить. Жизнь, впрочем, похожа, — Алексия сказала это так, будто только что открыла великую истину, а не просто озвучила банальность. Мужчина на секунду задумался, польщенный, что с ним делятся такой «мудростью», совершенно пропустив мимо ушей ее тонкую насмешку, которую она пустила, прикрыв губи ладонью, как благородная девица. Алексия не просто общалась. Она отрабатывала серию идеальных, стабильных кругов на социальной трассе. Каждый жест, каждое слово, каждый взгляд были рассчитаны девушкой, как апексы, были так сексуальны, как она пыталась навязать себе. Ривера создавала вокруг себя вакуум притяжения, наполненный запахом ее парфюма, холодной уверенностью и легким, опасным флером доступности, которая никогда не станет доступной. Она была идеальной картинкой, которую они хотели видеть: красивая, дерзкая, немного загадочная девочка в мире мужчин, окруженная вниманием камер и других представителей сильного пола. И они глотали эту наживку, даже не чувствуя крючка. Воздух колыхался от тепла тел, смеха и тихого звона фальши, музыка топила в себе других людей, которые поддавались ей и спокойно приплясывали где-то вдалеке, попивая свою минералку. И в этот момент через толпу, словно ледокол через хрупкий лед, пробился пилот старшей серии из команды McLaren — Ландо Норрис, молодой и перспективный британец, слухи о котором давно ходят в разных сериях всеми любимой «формульной» общины. Алексия не заметила его появление, она вежливо посмеивалась на шутку менеджера, прикрыв мечтательно глаза, как вдруг почувствовала новый запах для нее — запах дорогого парфюма, исходящий откуда-то слева. С ухмылкой, которая была его визитной карточкой, и взглядом, который на этот раз был лишен простодушного озорья. В нем читался азарт охотника, почуявшего интересную дичь. — Ну, если это не Ривера в своей естественной среде обитания, — в громкой манере проговорил он через шум, останавливаясь перед ней так близко, что ей пришлось слегка откинуться назад, удивленно хлопая своими длинными ресницами. Его глаза быстро, оценивающе пробежали по ее платью — не как у тех мальчишек, а как у коллеги, изучающего новую аэродинамическую деталь соперника — Только вчера ты царапала бордюры, а сегодня царапаешь самолюбие половины зала. Быстро прогрессируешь, мисс Ривера, — бойко проговорил Ландо, оглядываясь на Риверу и ее компаньонов. Его тон был игривым, но давление оказалось куда более ощутимым. Он проверял ее, но не на способность шутить, а на способность держать удар в этой, словесной, схватке. Все вокруг затаили дыхание, чувствуя начало шоу. Девушка натянула отрепетированную улыбку, подарив ее индивидуально для Ландо, а после начала диалог с ним непринужденно: — И вам доброй ночи, мистер Норрис., — начала она спокойно, ласково, — Наслышана о вас. Заинтересовала вас чем-нибудь? Или как понять ваше., — девушка осеклась на мгновенье. Компаньоны, которые были около нее минуту назад, успешно рассосались по сторонам. Алексия ухмыльнулась хитрой улыбкой и вернула взгляд на высокого британца, — …твое внимание, Ландо? , — Алексия медленно выпрямилась на каблуках. Она не отступила ни на шаг, а вместо этого она подняла подбородок и посмотрела на него снизу вверх — жест, полный вызова, учитывая разницу в росте. Уголки ее губ дрогнули в той самой легкой, холодной улыбке, которую она сегодня отработала до автоматизма. Бокал она медленно передала официанту, что стоял рядом с компанией, а после почетно удалился. Ландо же осмотрел ее платье, поддавшись на ее провокацию. Он ухмыльнулся своей известной, медийной улыбкой и сделал полшага вперед, поддавшись всем корпусом поближе к девушке. Алексия стояла возле колонны практически впритык. Британец решил воспользоваться подобным и уперся своей правой рукой в колонну. Его рука оказалась в десятке сантиметров от оголенного плеча девушки. Семнадцать сантиметров разделяли Ландо и Алексию, отчего взгляд снизу-вверх при таком положении казался куда менее эффективным: — Алексия. м-м-м., — замычал Ландо, смотря ей в глаза, — .Ривера, правильно? Прекрасно выглядишь., — осекся Ландо, оценивающе заглядывая девушке в платье, в частности в декольте, — …для дебютантки. — Оу, — охнула Алексия, посмотрев на парня ошарашенными глазами. Такого напора она не ожидала. Кончики ее ушек слегка надрумянились под естественный цвет, причиной которому послужило смущение от такого действия со стороны британца., — .Норрис, что ты имеешь в виду? , — спросила она осторожно, не убирая его руку с колонны, но и не сдвигаясь самой. Кто-то вдалеке из компании пилотов Ф3 обратил свое внимание на эту парочку, и призвал своих товарищей тоже посмотреть на подобное представление. Вокруг атмосфера лишь накалялась. — Ривера, твое платье идеально на тебе сидит. Получше, чем аэродинамика у любого болида, — сказал Ландо, и его глаза блеснули в полумраке. Он был так близко, что она видела золотистые крапинки в его карих глазах и легкую щетину на подбородке, которой от силы было день. Запах его парфюма — древесный, дорогой, мужской — смешивался с ее собственным древесно-цитрусово-цветочным ароматом, создавая странную, головокружащую смесь. Внизу живота у девушки слегка потянуло, а в груди слегка перехватило дыхание. Алексия почувствовала, как жар поднимается от груди к шее, заливая ее щеки предательским румянцем. Ее уши горели, сокрушая всю ее оборону. Ривера сглотнула, пытаясь вернуть контроль над голосом, который вдруг стал тоньше и неувереннее: — Это… комплимент? — выдавила Алексия, и ее собственные слова прозвучали для нее глупо и по-детски. Проклятье: ее сценарий трещал по швам. Она планировала быть холодной и дерзкой, а не краснеть, как школьница у доски при виде главного хулигана школы. — Самый что ни на есть, — протянул Ландо, и его улыбка стала чуть мягче, почти сочувственной, но от этого только опаснее. Он наклонился еще на сантиметр, и его дыхание коснулось ее кожи у виска, — Просто интересно наблюдать метаморфозу, Ривера, — протянул загадочно Ландо, слегка отдалившись от уха девушки, — Вчера — стальной взгляд из-под шлема, сжатые фразы в радио. А сегодня… — он сделал паузу, его взгляд скользнул по ее губам, потом снова встретился с ее глазами, — …сегодня ты похожа на очень дорогую, очень хрупкую вазу, которую все хотят поставить на свою полку, но боятся разбить. Или ты не такая хрупкая, как кажешься? Норрис задал вопрос тихо, почти интимно, перекрыв шум музыки и голосов. Этот вопрос был не про платье, не про ее обгоны в первом, седьмом и четвертом поворотах, не про ее победу в спринте. Он был про нее. Он пробил все ее приготовленные защиты и попал прямо в незажившую рану ее сегодняшних сомнений:

«Кто ты на самом деле, Алексия? Пилот или картинка?»

Она замерла. Румянец не спадал, но в ее глазах, помимо смущения, вспыхнула искра чего-то другого — озлобленной ярости от того, что ее раскусили так быстро. И еще была искра более масштабная, более суровая и более весомая — вызова. Она сделала то, чего не планировала. Вместо того чтобы отстраниться, она сама сделала крошечный, почти незаметный шажок вперед, сокращая и без того опасную дистанцию, а после привстала на своих каблучках на носочки, поднимая взор в его глаза. Теперь между ними было не семнадцать, а десять сантиметров. Его рука на колонне оказалась почти за ее плечом: — Хрупкость, Ландо, — ее голос наконец обрел твердость, хоть и был чуть хрипловат, — это очень обманчивый параметр. Карбон выглядит хрупким, пока не попробуешь его сломать. А потом понимаешь, что ломается обычно тот, кто пытался. — Она посмотрела прямо на его руку у своего плеча, потом медленно перевела взгляд на его лицо, — Ты что, собрался проводить краш-тест? , — он рассмеялся — громко, искренне, откинув голову назад. Его рука наконец опустилась с колонны. — Боже, — выдохнул он, все еще смеясь, — Вот оно — вот она. Я так и думал — Он отступил на шаг, давая ей пространство, но его взгляд стал еще более заинтересованным, — Ладно, Ривера. Сдаюсь, — протянул Ландо, качая головой, — Так вот ты какая на самом деле. Ладно. Предлагаю временное перемирие, — Он взял со столика рядом два бокала с чем-то шипучим, протянул один ей, засматриваясь ей в зеленовато-синие глаза, — За твой дебют. И за то, что завтра на трассе ты, наверное, будешь так же беспощадна ко всем нам, — после этой фразы Норрис подмигнул Ривере. Этот жест был не дружелюбным, в нем был заложен другой смысл. Она медленно взяла бокал, ее пальцы едва коснулись его. Не потому что боялась. Потому что это был ее контролируемый жест. — За дебют, — тихо сказала она, чокаясь. Бокалы звонко встретились. — А завтра… завтра увидим., — ответила она неуверенно, но с твердостью в глазах. Стук сердца отдавался Алексии по голове, с каждым разом заполняя виски свинцом, как это было после «разбора полетов» с Францем. Ландо отступил, унося с собой свою ухмылку и заряженную атмосферу, оставив Алексию стоять с почти полным бокалом в руке, которую она сжимала так крепко, что костяшки побелели. В ушах все еще гудел смех Норриса, а в висках пульсировал тот самый тяжелый, знакомый стук — эхо сегодняшнего разгрома и доказательство того, что ее новая броня все еще пропускала удары. Она собиралась сделать глоток, чтобы хоть чем-то занять руки, когда ощутила рядом не запах дорогого парфюма, а что-то иное. Чистое, холодное, почти стерильное. Как воздух в климатической камере. — Ривера, — Голос был ровным, без интонации, и раздался прямо за ее левым плечом. Не громко, но так четко, что перебил гул зала. Алексия вздрогнула, почувствовав беглый холодок на своей спине, и после обернулась — и встретилась взглядом с Максом Ферстаппеном, первым пилотом команды Red Bull Racing старшей серии — восходящая звезда, претендент на чемпионство в 2021 году. От такой встречи любая девочка-фанатка упадет в обморок. Ривера боролась с желанием, ведь Макс являлся ее кумиром. Он стоял, заложив руки в карманы брюк от смокинга, смотря на нее не как на диковинку, не как на картинку, а как на объект, нарушающий порядок — суровым, непокорным и статичным взглядом. Его лицо было спокойным, почти пустым, но в синих глазах горел тот самый ледяной, аналитический огонь, который она видела на его бортовых записях в решающих кругах. — Менеджмент Red Bull просил найти тебя, — сказал он, не здороваясь, не улыбаясь — никакие формальности не посчитал он необходимым. Его голос был сухим, как отчет о сессии, как наказы Франца, до боли знакомое ощущение поселилось в груди у Риверы, отдаваясь гулким стуком в висках — Фотосессия для юниорского портфолио, если ты забыла. Через пять минут у студии в восточном крыле, — это была не просьба, а скорее констатация следующего пункта в расписании. И в его тоне не было ни капли того снисходительного интереса, который был у Ландо. Было равнодушие профессионала, которого отвлекли от важного дела из-за неопытного новичка, которым выступала и чувствовала себя Алексия. Алексия, все еще с бокалом в руке, замерла от оцепенения. Ее разгоряченный мозг, только что балансировавший между смущением и вызовом, резко переключился на режим повыше, так еще и перед таким «объектом», который выступал более значительной и важной фигурой для девушки. Перед ней был не потенциальный поклонник или соперник по светской игре. Перед ней был Макс Ферстаппен: живая легенда; абсолютный эталон. Человек, для которого не существовало понятия «девочка-пилот». Существовали только «пилоты» и «все остальные». И судя по его взгляду, он уже отнес ее ко второй категории. — Я… — начала она, и голос сорвался, выдавая всю ее внутреннюю дрожь. Она сглотнула, попыталась выпрямиться, — Спасибо. Я… сейчас, — Ривера поставила бокал на ближайший столик с таким звоном, что сама вздрогнула, а Макс даже не моргнул. Он просто развернулся и пошел, явно ожидая, что она последует за ним. Она бросила последний взгляд в сторону, где исчез Ландо, и быстрыми шагами пошла за высокой, прямой спиной в смокинге. Эта спина была больше, чем она могла себе представить вблизи. Девушка, привыкшая работать с мужчинами, впервые восхищается подобным зрелищем. Он шел быстро, не оглядываясь, уверенно лавируя сквозь толпу, которая расступалась перед ним почти инстинктивно. Она едва поспевала на каблучках, чувствуя себя не звездой вечера, а штрафником, которого ведут в боксы для выговора, как случалось сегодня утром. — Я видел твой спринт, — бросил он через плечо, не замедляя шага. Макс даже не поворачивался на нее, не обращал внимание на отчеканенные звуки ее каблуков, на их цоканье. Его слова ударили ее как струя ледяной воды. Услышать критику или похвалу от такого человека было удивительно для нее. — Спасибо, — автоматически выдавила она, смущенно улыбнувшись и слегка прищурившись, надеясь, что это был комплимент. — Это не было «спасибо», — парировал он, и его голос стал еще суше, точнее, как скальпель, — Первый обгон был на грани. Идиотизм, Ривера. Ты могла вынести обоих и лишить команду очков, — Макс повторял точно такие же слова, как и все люди, что окружали девушку. Неужели даже он, абсолютный эталон, не мог увидеть какую-то грань между безрассудством и риском? Алексия почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не от смущения. От шока. Никто: ни Франц, ни Клара — не говорил с ней так прямо, жестоко и беспристрастно. На фоне подколок Клары или матов Франца на австрийском языке эти слова от Макса казались приговором о расстреле. — Я… рассчитала, — слабо возразила она, ненавидя тот детский, оправдывающийся тон в своем голосе. Ее взгляд поднялся двадцать один сантиметр, компенсируя разницу в возрасте между ней и Максом. Ферстаппен не оборачивался, он шел прямо. Мускулы на его спине дергались при ходьбе, плечи массивно закрывали весь впереди выглядывающий пейзаж. Макс резко остановился и повернулся к ней. Они были в относительно тихом коридоре, ведущем к служебным помещениям. Его ледяной, свободный взгляд пригвоздил ее к месту: — Рассчитала? — он произнес это слово так, будто это была самая смешная вещь, которую он слышал за вечер, — Ты почувствовала, и это чувство было страхом опоздать. Это не расчет, Ривера. Это азарт. Азарт — это для казино., — холодно сказал он, словно отчитывает ребенка за шалость, — На трассе нужен холодный расчет: каждая миллисекунда, каждый миллиметр. Иначе ты — угроза. Себе и другим, — Макс смотрел на Алексию, и в его глазах не было злости. Было презрительное разочарование, как к дорогой, но плохо настроенной технике. И в этот момент, под этим взглядом, вся ее сегодняшняя игра — платье, улыбки, кокетство — рассыпалась в прах. Перед ним она снова была той самой испуганной девочкой в кабинете Франца. Только этот «Франц» был в тысячу раз страшнее, потому что он был идеалом, к которому она стремилась. Она не нашла, что ответить. Просто стояла, чувствуя, как ее новое, шикарное платье вдруг стало нелепым карнавальным костюмом. Мешковатость платья, ранее играющего роль второй кожи, теперь ощущалась в крайне противном свете. Алексия желала пропасть отсюда, не появляться в его поле зрения. Она разозлилась. Макс вздохнул — коротко, раздраженно. — Фотосессия — второй коридор направо. Не опаздывай, — после отчеканки данной фразы Макс развернулся, чтобы уйти, но на секунду задержался, бросив через плечо последнюю фразу. Она прозвучала тише, но от этого не стала менее жесткой: — И смени тон в радио. Ты звучишь, как будто тебе на ногу наступили. Пилоты не ноют. Они констатируют проблемы. Поняла? , — Ферстаппен не стал ждать ответа. Он просто ушел так спешно, как и появился, а его шаги быстро затихли в гуле возвращающейся музыки, — Макс уже повернулся, чтобы уйти, когда ее голос настиг его. Тихий, но прорезающий тишину коридора, без прежней дрожи в нем: — Поняла. Макс слегка замедлил шаг, не оборачиваясь. Он так и остался фигурой в еле освещенном коридоре, что закрывает весь проход. Даже музыка, исходящая с холла, не нарушала его идиллию. — Констатация, — продолжила Алексия, и ее слова падали четкими, холодными каплями, — в седьмом повороте был страх. Констатация — я позволила ему управлять машиной доли секунды. Констатация — это не повторится, — словно репетировала, прочеканила девушка, не поднимая своего взгляда на парня. Ее щеки пылали алым пламенем, а глаза не осмеливались подниматься. Ферстаппен остановился и медленно обернулся на девушку, что стояла посреди коридора, словно призрак этого здания. Его взгляд скользнул по ней — от каблуков до собранных волос, от выреза на платье до губ в помаде. Но на этот раз в его синих глазах мелькнуло не раздражение, а микродвижение, почти невидимая перефокусировка. Макс промолчал пару секунд, которые показались Алексии вечностью: — Хорошо, — наконец вымолвил Макс, удовлетворенно кивнув. Одно слово, оброненное Максом без одобрения и без похвалы, — Теперь иди на свою съемку. И он ушел, на этот раз окончательно. Алексия осталась стоять одна в полуосвещенном коридоре. Сердце колотилось уже не от смущения, а от унизительного, сжигающего стыда. И от странного, щемящего чувства. Это не было раздавленностью. Это было… озарением. Жестким, безжалостным, болезненным. Он не видел в ней «девочку», он не видел картинку, он увидел пилота. Плохого, ошибающегося, неконтролируемого — но пилота, которым она хотела всю жизнь стать, хотела получить признание. И его критика была не про ее пол или образ. Она была про суть, про работу. В ее сжатом кулаке что-то холодно уперлось в ладонь. Алексия разжала пальцы и удивленно заглянула в ладонь. Там лежал брелок-машинка. Она сжала его снова, на этот раз не от страха, а от новой, только что родившейся решимости. Макс сказал: «Пилоты не ноют — они констатируют проблемы». Ривера повернулась и пошла по указанному коридору на фотосессию. Шаг ее был уже не таким уверенным, как при входе в зал, но и не таким робким, как минуту назад. Он был сосредоточенным, направленным к непостижимой цели. Ландо Норрис увидел маску и попытался ее сорвать. Макс Ферстаппен проигнорировал маску и ударил прямо по тому, что под ней. И это, как ни парадоксально, стало для нее не ударом, а точкой опоры. Первым честным, не смазанным жалостью или снисхождением, взглядом из того мира, куда она так отчаянно хочет попасть. Искра не была теплой. Она была холодной, как сталь, и острой, как лезвие. Но она зажглась. Была ли то ненависть или что-то иное — Ривера не понимает. Она сунула брелок в крошечный клатч, щелкнула застежкой и пошла по коридору. Шаги отдавались твердым, ровным стуком каблуков по мрамору. Алексия шла не на фотосессию — она шла отрабатывать следующий этап этой божественной комедии и карнавала, надев на себя свою привычную уже маску, которую так филигранно сорвал Макс. Студия оказалась не гламурным павильоном, а техническим помещением с белым циклорамой, прожекторами и суетящимися ассистентами. Фотограф из пресс-службы Red Bull, усталый мужчина с сединой в бороде, бегло оглядел ее. В руках он держал дорогой фотоаппарат, на груди у него висел пропуск в это место. — А, Ривера, отлично, — безэмоционально проговорил мужчина, указывая Алексии на пол, — Встаньте на метку. И не нужно улыбок, ладно? , — словно сделал одолжение проговорил мужчина, после чего подошел к своему месту и приподнял фотокамеру, скрутив с нее крышку на объективе, — Мы делаем портфолио для спонсоров, а не для инстаграма. Сосредоточенность, уверенность. Вы — инструмент команды. Алексия встала на белую метку на полу, смотря себе под ноги, на свои каблучки. Прожектора ударили в лицо, почти ослепляя, стоило только поднять взгляд. Но после сегодняшних вспышек и взглядов это уже не было проблемой. Алексия смотрела в объектив, и ее лицо было спокойным, почти пустым: не холодной маской с вечеринки, а сосредоточенной маской пилота перед выездом. Взгляд был направленным, но не агрессивным. Таким, каким его, должно быть, хотели видеть инженеры и партнеры: надежным активом, а не медийным риском. — Хорошо, — бормотал фотограф, щелкая затвором и постоянно меняя положение камеры, — Повернитесь чуть левее, ага., — бормотал под себя фотограф, не обращая внимания ни на кого вокруг. Ривера встала, уперев правую руку в талию. И потом следовала всем инструкциям, — Подбородок. Да. Идеально получается, — «Получается» не играть. Получается быть той, кого они наняли. Не девушкой. Пилотом. Через пятнадцать минут было окончено. Ее отпустили без лишних слов, открыв дверь и направив по коридору в холл.

***

(ПРИМ. Для этого отрезка главы НАСТОЯТЕЛЬНО рекомендую включить на фон трек: Mount Everest — Labrinth) Алексия шла обратно через почти опустевшие коридоры здания, в которых изредка мелькали официанты или пилоты младшей серии. Музыка из главного зала доносилась приглушенно, как отголосок другого мира, в который она пыталась сегодня попасть. Ее каблуки отстукивали ровный марш, пока она не уперлась в тяжелую дверь, ведущую в сад здания. Ривера томно вздохнула и вышла наружу. Ночной воздух Бахрейна, все еще теплый и сухой, обнял ее, обвил ее тело полностью. Ему было плевать на это платье — он желал заполучить всю Риверу, смывая с кожи запах парфюма, духов и фальши. Перед ней раскинулся пустынный сад с бассейном, подсвеченным синей подсветкой. Вода лежала неподвижно, как темное зеркало. Алексия подошла к краю бассейна, заглянув в кристальную воду, которая отражала лицо девушки, давая лишний повод заглянуть на свою размытую помаду или подводку. Алексия томно вздохнула и наклонилась к воде, прощупав воду кончиками пальцев. От подобного у нее по спине побежали мурашки, и девушка сняла каблуки, наконец-то опустив ноги в прохладную воду. Мышечное напряжение, копившееся с утра, начало медленно отпускать и растворяться в этой прохладной, незамысловатой воде. Она откинула голову назад и посмотрела на звезды, такие яркие в пустынном небе, символизирующие чьи-то мечты или просто какую-то мысль. В голове пронеслись обрывки последних двух дней: рев мотора, вкус газировки на губах, холодный голос Франца, ядовитый вопрос Клары, ослепляющие вспышки, ухмылка Ландо, ледяной взгляд Макса… и ее собственный голос, сказавший «Поняла». Ее первый настоящий бунт против того, что регулярно устраивает бунты здесь. Она была измотана до глубины души, но внутри, под этой усталостью, зрело что-то новое. Не решимость «понравиться», а решимость соответствовать. Но не их ожиданиям — их стандартам: стандартам скорости, стандартам профессионализма. Она просидела так, может, десять минут. Алексия почувствовала мурашки на своей коже, поскольку подул холодный ветер, выходящий с юга. Девушка привстала на край бассейна, наклонилась так, что ткань естественно обрисовала ягодицы девушки, а после вытерла ноги краем платья. Ривера спешно надела каблуки и направилась обратно в тяжелую дверь. Шаги теперь были тише, тяжелее и отдавали по голове куда громче, чем после утренней ссоры. Каблуки больше не являлись оружием, а были грузом на этой вечеринке. Коридоры отеля казались бесконечными, как лабиринт: стены, увешанные абстрактными картинами, сливались в одно размытое пятно. Алексия дошла до спуска к парковочным местам. Девушка приветливо улыбнулась охраннику и еще двум пилотам с разных серий, а после направилась к месту, где ее высадил коллега. Мужчина-водитель уже был на месте. Он закуривал сигарету, поглядывая в небо и испуская множество клубов никотина. Водитель поднял на нее взгляд и тут же затушил сигарету, будто пойманный с поличным, как школьник за углом школьного здания. — Мисс Ривера, — коротко кивнул он, осматривая девушку, чья походка была уже хрупка и слегка пошатывалась. Мужчина потянул правую руку и открыл заднюю дверь, левой рукой и жестом приглашая девушку внутрь автомобиля. Алексия ответила тем же — вежливым, усталым кивком, который она смогла выдавить из себя по истечению мероприятия — и села в салон. Дверь мягко закрылась, отрезая ее от сапфирового света, музыки и людей, которые еще минуту назад тянулись к ней, словно к витрине, за окном которой находилась драгоценная картина именитого художника. Автомобиль тронулся плавно, почти бесшумно. Редкий звук оборотов двигателя и щелчков поршней протягивался по салону, который постепенно наполнялся запахом парфюма Алексии и никотина от усталого водителя. Внутри было прохладно: девушка слегка поежилась на одном месте своими ягодицами, а после тихо вздохнула, принимая эту тишину в автомобиле. Ривера откинулась на спинку сиденья, позволив голове коснуться кожи, отчего послышался хруст кожи в салоне. Каблуки глухо стукнули о пол при первом же повороте — она не стала поправлять ноги, не стала следить за осанкой, как она привыкла делать последние полтора-два часа. Маска с карнавала осталась в зале: маска, которую так искусно сорвали пилоты старшей серии, словно увидев ее наизнанку. Здесь карнавальные атрибуты были не нужны. За окном Бахрейн медленно растворялся в ночи: огни трассы остались где-то позади, уступая место темному небу, по которому медленно, плавно и так меланхолично текли угрюмые, ночные тучки, наполненные лишней влагой. Алексия подняла взгляд и задержала дыхание — звезды. Настоящие, яркие, рассыпанные по пустынному небу так щедро, будто кто-то высыпал их горстями, создавая миниатюру из их кусочков в единую, красивую картинку. Они не мигали, привлекая внимание всего мира — они просто плыли по небу, срывая чьи-то мечты и желания в своем огне, а после пропадали на мгновенье, пока человек искал их вновь на темном полотне. Машина ехала небыстро: гул двигателя достигал слуха Алексии ежеоборотно, отчего она невольно улыбнулась: она наконец-то осталась в тишине, слыша привычный звук. Девушка посмотрела вверх, чувствуя, как мысли медленно отрываются от тела: ни Ландо, ни Макс, ни камеры, ни радио, ни слова «констатация» — все это осталось позади девушки, все это уже не давило, не заставляло ее придумывать какой-то нейтральный ответ, за которым последовал бы язвительный комментарий или что-то другое. Только небо, усыпанное звездами, и гул дороги. Ей вдруг стало странно спокойно, как перед стартом, когда все уже решено и остается только ехать вперед, вырываясь от преследователей на доли десятых секунды, рискуя собственной, хрупкой и человечной жизнью на скорости под триста километров в час. Автомобиль остановился у входа в отель мягко, почти извиняюще — как будто и он понимал, что дальше ехать некуда, а так хотел вырваться вперед — в эту бескрайнюю, глухую пустыню Бахрейна. Алексия не сразу потянулась к ручке двери. Ривера сидела, откинув голову на подголовник, и смотрела вверх — туда, где за панорамным стеклом раскинулось ночное небо Бахрейна, которое так и переманивало взгляд. Оно было глубоким, непривычно чистым, усыпанным звездами так густо, словно кто-то рассыпал соль по черному бархату. Это небо не требовало от нее ничего, не смотрело, не оценивало девушку. Мысль об этом почему-то больно сжала грудь, отчего Алексия невольно сморщилась и томно вздохнула. Монегаска вышла из машины медленно, будто тело было тяжелее обычного, будто оно было наполнено свинцом и стало куда неповоротливее. Каблуки коснулись земли, и этот звук — такой сухой, такой глухой — показался ей слишком громким: он отдался небольшим эхом в ее собственной голове, а гул каблука пронесся вдаль по пустыне, не оставляя за собой ни следа на песке. Платье по-прежнему сидело идеально, но теперь она ощущала его иначе: не как комбинезон и не как оружие, а как лишний груз, который тянул ее вниз. Создавалось ощущение, что из-под песка появлялись бесчисленные руки, что хватались за подол платья, тянули ткань вниз, пытаясь вскарабкаться все выше и выше. Это служило как напоминание о каждом взгляде, каждом слове, каждом жесте, которые ей пришлось сегодня сыграть. Алексия прошла через автоматические двери отеля, и прохладный, кондиционированный воздух ударил в лицо, что случилось очень резко, почти жестоко. Вестибюль был залит мягким светом, мрамор блестел, как вода, а пространство вокруг казалось стерильным — слишком правильным, слишком спокойным. Кто-то в вестибюле общался между собой, не обращая внимания на девушку, а кто-то примолк, увидев фигуру в шелковом платье. Здесь не было ни адреналина, ни напряжения, ни опасности, и от этого становилось только тяжелее морально, словно появлялись дополнительные руки, что тянули девушку вниз, под песок и под мрамор. Она шла, не оглядываясь, не ускоряясь и не замедляясь, словно двигалась по инерции, по высеченной траектории на трассе. Администратор что-то сказал ей — его голос прозвучал вежливо, но и одновременно так отстраненно. Монегаска кивнула, не вникая в слова, даже не слушая их: она задумалась лишь о своих переживаниях в течении этого вечера. Лифт принял ее внутрь без звука, двери сомкнулись, и зеркало тут же вернуло ей отражение. Она посмотрела на девушку, которая показалась в зеркале, и задержала взгляд. Лицо было спокойным, практически холодным. Но ее глаза… глаза выдавали все: в них не было ни триумфа, ни радости, ни облегчения после подобной миниатюрной победы над собой. Только усталость, такая плотная, вязкая, как тяжелый туман, который не рассеивается даже ночью. Алексия стояла прямо, плечи расправлены, осанка идеальна, но внутри все давно осело вниз, к самому дну, к самому узлу всех переживаний, всех проблем и тревог. Лифт с небольшим грохотом пополз вверх, а девушка, стоящая на каблуках, слегка пошатнулась. Секунды в лифте тянулись непривычно долго, создавая ощущение временной петли или банальной аномалии, а может, что простой усталости. Коридор этажа встретил ее тишиной и мягким ковром под ногами, цоканье каблуков на котором так приглушалось, что становилось уже практически незаметным. Шаги больше не отдавались эхом — и это было почти спасением. Ривера шагала по ковровой дорожке, утопая в ворсе, и медленно подошла к двери в свой номер, на которой красовалась табличка: «1214». Ключ-карта сработала не с первого раза, хотя монегаска приложила ее изначально под правильным углом. Красный индикатор мигнул сухо и безразлично, будто отказывался пускать ее дальше, будто номер тоже требовал подтверждения: «ты точно сюда?» — этот немой вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Алексия выдохнула сквозь нос, снова приложила карту и ее лицо озарил зеленый свет, замок предательски громко щелкнул, и дверь медленно, почти лениво поддалась напору девушки, которая ухватилась за ручку и потянула вглубь номера. В номер Алексия вошла не как хозяйка и не как гость — скорее как человек, который добрался до безопасной зоны после долгого путешествия, находя свое пристанище именно здесь. Дверь закрылась за спиной монегаски глухо, практически окончательно, отрезая вечер, людей, музыку и взгляды с той вечеринки. Щелчок замка прозвучал слишком громко в тишине, и от этого у нее дрогнули плечи, а пульсирующая боль в лодыжке дала о себе знать с новой силой, напоминая, что она все еще на каблуках. Первым делом Ривера остановилась посреди комнаты, даже не продолжая движения прямо или куда-то еще. Алексия просто замерла в творческом хаосе восходящей звезды, не делая ни шага дальше. Каблуки все еще были на ногах и предательски наносили своеобразные раны; сумочка висела на плече, отягощая каждый вздох полной грудью; платье обтягивало тело, как вторая кожа, как роль, которую она забыла снять. Шелк растекался по платью словно река, пробегая вдоль холмов и равнин и обрубаясь на месте выреза на ноге. Комната была залита лунным светом ночного Бахрейна: огромные, панорамные окна приглашали лунный свет в комнату без раздумий, распространяя его по всем уголкам; занавески были раздвинуты еще с самого утра, когда кто-то из уборщиц проводил свою рутину и, видимо, раздвинул занавески в целях наполнения комнаты «жизненным светом». Серебристое сияние ложилось на пол, на мебель, на ее изящные ноги, вытягивая тени с девушки и с мебели, делая пространство нереально спокойным — почти чужим в такой тихой, некомфортной атмосфере. Усталость накрыла резко, как накрывает перегрузка при входе в резкий, девяносто градусный поворот в Баку. Тело вдруг вспомнило все сразу, накатив острой, жгучей болью на свою хозяйку: напряжение спины, усталой от постоянной осанки и каблуков; сведенные мышцы бедер, которые весь вечер предательски притягивали к себе взгляды различных слоев «формульного» сообщества; натянутые плечи, которые должны были служить для Алексии щитом; челюсть, которую она весь вечер держала сжатой для поддержания карнавальной маски и образа, который сама себе придумала несколько часов назад. Алексия поддалась всем телом вперед и сделала шаг — и остановилась снова посреди комнаты, не решаясь идти дальше. Девушка притупила взгляд, устало оглядываясь вокруг. Все было как в тумане: объекты, окружающие Алексию, казались уже трансформированными во что-то другое, не похожее на привычные бытовые приборы или элементы декора. Потом девушка просто… наклонилась вперед, к своим ногам. Ее холодная от ночной прохлады и ветра рука скользнула по шелку платья, переходя границу шелка и чистой, белоснежной кожи девушки на вырезе, и пустилась вниз дальше по ноге, минуя атлетические, но не лишенные женской сексуальности изгибы бедер, и сняла каблуки. Не так аккуратно, как она привыкла делать, сохраняя идеальный порядок в комнате, и даже не по одному. Алексия стянула их резким, почти вызывающим движением, отчасти с раздражением, и бросила прямо посреди комнаты, оставив их в лунном свете. Каблуки упали с глухим и неправильным звуком — слишком земным для этого идеального номера. Один белоснежный каблук поблескивал в стоящем положении на кафеле, смотря своим носком прямо в панорамное окно на полую луну, а второй каблук валялся на ребре, не заинтересовавшись уже луной. Босые ступни монегаски коснулись ковра, расположенного ближе к кровати, и от этого контакта с ворсом по телу девушки прошла странная, почти болезненная дрожь, а каждый шаг отдавался эхом по комнате, отскакивая от стен и возвращаясь в голову девушки. Ее движения были призрачны и нереальны — словно она витала в комнате, порхая над ковром в этом шелковом платье. Монегаска ощутила мягкие ворсинки, что впивались в ее ноги уподобно иглам, но они в то же время были такими реальными, такими теплыми, создавая ощущение безопасности и ощущение, что все осталось позади. Ривера нервозно выпрямилась во весь рост. Движение девушки было медленным, почти преодолевающим невидимое сопротивление, которое она выстроила в своей голове. Алексия подняла руку и коснулась пальцами основания шеи — той чувствительной впадины, где ключицы сходятся в едином танце. Кожа под пальцами была горячей, пульсирующей, но такой обжигающей после холодных подушечек пальца, словно если бы она оставила пальцы на шее чуть подольше — там бы красовался ожег. Девушка провела рукой вверх по напряженным мышцам шеи, будто пытаясь растопить лед застрявшего там напряжения. Движение было нежным, почти медицинским в своей точности, но от этого все равно оставалось бесконечно интимным. Затем пальцы поползли ниже, скользнув по дуге ключиц — этим хрупким, изящным мостикам кости, которые сейчас выпирали под кожей от усталости и сдержанного гнева. Она надавила чуть сильнее, чувствуя подушечками пальцев их совершенную, анатомическую форму, и сделала едва слышный выдох. Плечи были следующими. Она обхватила себя ладонями за противоположные плечи — правое, затем левое. Ее пальцы впились в мышечные валики дельт, которые обычно держали вес ее белоснежного шлема, а сейчас просто носили груз дня. Она медленно, с глубоким массажным нажимом, разминала узлы зажатости, и под ее ладонями мышцы понемногу сдавались, превращаясь из камня обратно в плоть, размокая от каждого касания. Каждое касание отдавалось тяготением внизу живота и жаром в груди, отчего ее дыхание чуть участилось, а пульс в руках отдавался с барабанным грохотом. Грудь девушки, поддавшись легкому возбуждению, наполнилась едва уловимым, но знакомым напряжением. Чувствительные точки груди под тонким шелком платья наполнились огнем, и при каждом движении, каждом скольжении ткани о кожу, по ее спине пробегала короткая, острая волна не удовольствия, а признания того факта, что ее тело, даже измученное и опустошенное, все еще было живо, что оно все еще реагирует на прикосновения — даже ее собственные — тем древним, животным языком, который был куда проще всех сегодняшних слов. И это не было желанием, а скорее то было напоминанием: физическим эхом ее собственной, почти забытой за слоями комбинезонов, стресса и расчетов, женственности. Алексия задержала ладонь на животе, чуть ниже пупка, чувствуя, как там, под кожей, тлеет тихий, глухой жар, будто далекое эхо сегодняшнего адреналина во время разговора с мужчинами из старшей серии. Не отпуская дыхания, она позволила этому ощущению расплыться по телу. Потом Алексия медленно отпустила руку, разорвав этот интимный контакт с самой собой. Возбуждение после напряженного дня не ушло — оно отступило, утонув в общей усталости, став ее частью, еще одной нитью в сложном узле физических ощущений этого дня. Девушка сделала глубокий, оглушающий и одновременно выравнивающий вдох, чувствуя, как воздух наполняет легкие, а грудь при этом движении мягко приподнимается, и это движение отдается тем самым чувствительным точкам, заставляя ее снова содрогнуться — на этот раз почти незаметно. Алексия медленно подошла к окну и встала почти вплотную к стеклу. Пустынные пейзажи внизу мерцали огнями от фонарей отеля и фар автомобилей, небо было чистым, глубоким, усыпанным звездами — спокойными, равнодушными к ее решениям, к ее образам, к ее усталости. Она смотрела вверх долго, не думая ни о чем другом, кроме как этого ощущения внутри себя и свинцовой усталости. Просто позволяя взгляду утонуть. Потом — резкое, но плавное движение рукой девушки. Она развернулась, и ее отражение в темном, почти пропащем в ночной синеве стекле повторило это движение, как тень, как другая версия девушки в другой вселенной. Ее пальцы нашли верх молнии на спине — они не дрожали теперь — они были сосредоточенно твердыми. Алексия потянула металлическую собачку на спине вниз с характерным звуком. Звук был не грубым, а тихим, растянутым шепотом — «ш-ш-ш-ш». Это был звук освобождения, который достигался сантиметр за сантиметром, выпуская все больше и больше тепла, прячущегося за шелком платья. Молния расходилась, как размыкаются губы перед вздохом, а платье вздохнуло вместе с ней. Ткань, лишенная напряжения, ослабла на ее плечах, повисая в немом молчании надолго. Ривера не стягивала его, а позволила ему сойти само, не вмешиваясь в естественное проявление гравитации Земли. Сначала платье просто отстало от кожи на спине, и струйка прохладного ночного воздуха коснулась позвоночника, заставив ее вздрогнуть от контраста. Легкие мурашки пробежал по коже табором. Ривера стянула бретельки платья с плеч одним изящным движением, похожим на то, как сбрасывают с плеч лямки рюкзака после долгого пути. Ткань скользнула по рукам, обнажая плечи, затем верх спины. Платье, лишенное опоры, поползло вниз по ее торсу, словно вода стекала по изгибам тела девушки. Оно не падало — оно сползало, как вторая кожа, нехотя расставаясь с формой, которую оно облегало. Шелк ласкал ее кожу на прощание: скользнул по изгибам лопаток, по впадине позвоночника, по талии, которая теперь дышала свободно. У бедер платье задержалось на мгновение, будто цепляясь за их округлость, не желая прощаться с единственной хозяйкой. Алексия слегка встряхнула бедрами — легкое, танцевальное движение, — и ткань окончательно сдалась, соскользнув до пола. Она не упала с грохотом, а скорее осела вокруг ее ног бесшумным, бархатным ореолом, потерявшим всякую форму и смысл. Алексия шагнула из этого круга, оставив платье лежать на полу, как сброшенную куколку. Монегаска стояла теперь только в тончайшем хлопковом нижнем белье, почти невесомом на ее коже. Лунный свет, проникавший сквозь окно, обливал ее серебристо-голубым сиянием. Он выхватывал из полумрака плавную линию спины, изгиб талии, мягкий контур бедер, длинную линию ног. У Риверы не было ни позы, ни игры. Было просто обнаженное присутствие. Алексия медленно провела ладонями по лицу, задержавшись на глазах, будто стирая с них вечер — смывая взгляды, улыбки, ожидания. Потом пальцы монегаски ушли в волосы, разрушая идеальную структуру локонов, которые она сочла сделать перед вечеринкой. Ривера провела пальцами по коже головы, распуская волосы, и те осыпались на шею, едва касаясь плеч, тяжелыми, светлыми волнами. Алексия стояла так несколько секунд, голая и уязвимая в лунном свете, слушая только собственное дыхание и далекий гул автомобилей. Из гламурной бабочки обратно в гусеницу — уставшую, но живую. Готовую уснуть, чтобы завтра, возможно, попытаться снова. Нарушением лунной идиллии послужила вибрация мобильного телефона. Он завибрировал не резко, а скорее глухо и лениво, будто не хотел вторгаться, но все-таки счел нужным напомнить о себе. Алексия вздрогнула всем телом, словно вынырнула из глубины своих мыслей. На секунду она даже не поняла, где находится, все казалось незнакомым, чужим: номер, тишина, лунный свет, сброшенное платье у ног. Потом взгляд сфокусировался на объекте, экран которого слегка загорелся. Алексия лениво потянулась правой рукой к нарушителю спокойствия, чувствуя, как последние следы напряжения утекают из мышц ее обнаженной спины. Монегаска взяла телефон и нажала на кнопку включения экрана, на нем засветилось уведомление — Instagram. FIA. Изобразив дугу в бровях, девушка провела пальцем вверх и разблокировала экран телефона, открыв соцсеть с уведомления, а там оказался пост с вечеринки открытия сезона с официального аккаунта FIA. Там были упомянуты аккаунты Formula 1, Formula 2, Formula 3 и несколько спортивных команд и спонсоров. Она открыла пост со скепсисом, не ожидая чего-то «волшебного». Пост состоял из карусели с десятком фотографий: смеющиеся лица, формальные портреты, вспышки улыбок. Она пролистывала без интереса: общий план с вечеринки, танцпол, спонсоры, звезды старшей серии и пару незнакомых людей. Пока не наткнулась на себя. Фотограф поймал ее ровно в момент, когда она отходила от бара. Ривера стояла на невысокой ступеньке, отделявшей основную площадку от зоны отдыха. Левой рукой монегаска держала бокал с минералкой — на хрустальном крае посуды четко отпечатался след ее матовой помады кофейного оттенка, такой интимный и такой дерзкий одновременно. Правой рукой Алексия слегка упиралась в перила, и этот жест придавал позе непринужденную, почти вызывающую устойчивость. Крошечный клатч на тонкой цепочке спрятался за ее талией, словно стесняясь, но его блестящий уголок все равно выглядывал, игриво подмигивая камере. Но самое главное, что выделяло фотографию — ножка девушки. Алексия освободила одну ногу из плена шелка, нарочито высунув ее через тот самый дерзкий разрез. Длинная, отточенная линия от бедра до изящной лодыжки в лодочке на каблуке, и кожа, мерцающая в свете софитов. Жест был на грани: не вульгарный, но безусловно знающий себе цену, кидающий вызов всем негласным правилам «приличного» поведения. Ее лицо было безразлично, и губы были слегка прижаты не в улыбке, а в сосредоточенном, почти суровом полушепоте, отчего они казались еще пухлее, еще соблазнительнее. Тщательно подкрашенные ресницы отбрасывали тени на щеки, а взгляд… Взгляд был направлен куда-то поверх объектива. Он был нежным и холодным одновременно. В нем читалась усталость, отстраненность и в то же время — тихая, хищная уверенность в своей неотразимости. Алексия задержала взгляд на фотографии. Уголки ее губ дрогнули в кривом и неестественном движении. Монегаска одним движением большого пальца поставила лайк публикации, отчего снизу под постом высветился ее аккаунт спереди других лайкнувших: «AlexxiaRivera», «landonorrisf1», «hitechgp_f2» и другие. Потом девушка нехотя открыла строку комментариев, которая уже была заполнена сотней других слов, утопающих друг в друге. Миг раздумий, и пальцы Алексии побежали по экрану, наполняя пустую комнату оглушительными системными звуками набора сообщения.

«AlexxiaRivera: Отличный старт сезона 😉»

Комментарий был отправлен и высветился первым в списке, опередив комментарии других пилотов и команд, а также простых подписчиков. Алексия нажала на кнопку «поделиться» в публикации. Девушка долго не раздумывала над выбором и избрала эту фотографию. Ривера обрезала кадр так, чтобы оставить ступеньку, бокал, ногу, взгляд, убрав лишние детали, что создавали визуальный шум на фотографии. Никаких других людей — только она и пространство вокруг, будто мир на секунду отступил. В поле для подписи её пальцы замерли на секунду, а затем вывели:

«Иногда тишина — самый громкий ответ 🔥»

Алексия робко, практически неощутимо нажала на «Опубликовать». Через мгновенье фотография была опубликована в качестве истории в Instagram, а вокруг фотографии профиля Алексии загорелся обруч, знаменовавший историю. Ривера слегка дрожала: то ли от своей смелости, то ли от холода, что дул ей в обнаженную спину. Знали бы те, кто лайкает или пишет комментарии, в каком сейчас виде их кумир… Ривера вздохнула томно, и устало опустилась на кровать. Девушка легла на нее в таком же первоначальном виде, как и до отправки истории. Алексия упала «звездой» на тяжелое, мягкое одеяло, и начала постепенно утопать в нем, позволяя своим волосам раскинуться по кровати, а рукам расслабиться. Телефон, лежащий на краю кровати, куда его поставила Алексия перед тем, как лечь, беззвучно вибрировал и уведомлял девушку о новых реакциях, которые, судя по интенсивности действия, навели шороху в социальных сетях. Девушка лежала так неподвижно несколько минут, раздумывая все, что произошло сегодня за день. Ее мягкая грудь, на которой она лежала, вздымалась с каждым вздохом, а плечи широко раскрывались и прятались обратно с каждым выдохом. Время шло неумолимо быстро, не застывая на месте, как и ощущение победы у Алексии, но и одновременно ощущение поражения в этой медийной войне. Завтрашний день был куда многообещающим, чем сегодняшний, поэтому ей нельзя было расслабляться. Ей нельзя было думать о чем-либо другом, кроме как о гонке, откуда она будет стартовать с поул-позиции.

***

Через десять минут в комментариях под постом Алексии уже начался медийный резонанс: Instagram: «@racingthroughglass: Это самый хладнокровный и сексуальный взгляд, который я видел со времён молодого Кими. Боже.» «@ummyyako: 🔥🔥🔥🔥🔥🔥» «@paddock.pulse: Подождите, это та самая скромная дебютантка со вчерашнего спринта?! ЧЕГО ЛОЛ» «@gregor.fillips: Интересная стратегия: выиграть спринт, а затем захватить всю ленту. Маркетинг Red Bull работает на полную» «@carla.sainz: ¡Increíble foto, Alexia! La clase y la actitud 👏👏👏 (Невероятное фото, Алексия! Класс и отношение)» «@tomxcossy: Вы серьёзно? Это откровенное пошлое селфи. Где уважение к спорту? Она тут платье продавать пришла или гонять?» «@alpine_f1: Формула 2: где драма на трассе начинается с драмы в соцсетях. Браво, Алексия, браво!» «@hitechgp_f2: 🔥🔥🔥» «@landonorrisf1: упоминание в сториз со смайликом😏» «@lexxirivfanacc: это вообще разрешено быть настолько 🔥» «@true.lex.fan: Окей… я не был готов к ТАКОЙ Алексии 😮« «@drama.llama: МЫ ЗНАЕМ. Мы знаем, почему она проигнорировала фанатов днем. Она берегла ЭТО. Это называется ТАКТИКА. Выпустила их из спринта голодными, а вечером — БАМ. Прямо в ленту!!!» «@haterdeluxe.4u: Ой, всё. Приехали. Одна победа в спринте — и уже королева драмы. Днем фанаты не достойны, а сегодня губы бантиком для лайков. Фальшивка ЛОЛ» «@scuderia.heart (фанатский аккаунт Ferrari): Уважаю смелость. Но, cara mia (ит. — дорогая моя), в красном это платье смотрелось бы выигрышнее 🔴🔥» «@gasly.superfan: Дэдди, смотри! Это же твоя будущая напарница в AlphaTauri! Она просто 🔥» «@redbullracing (официальный аккаунт): Наш юниор и наши правила. Умничка — прикрепляет гифку с Христианом Хорнером, одобрительно кивающим» «@vivalarevolucion.f2: ТОЛЬКО ЧТО ПОНЯЛ РЕБЯТ. Она проигнорировала фанатов, потому что уже знала — вечером будет ЭТО. Она не хотела портить сюрприз! Это был не снобизм, это — ТЕАТР!» «@kartingdad87: мне одному кажется, что это слишком? все-таки спорт…                         ↪      «@speedwitch: «слишком» — это когда мужчины годами выкладывают такие фотки и их называют харизматичными» Twitter / X Треды и реакции в течение часа «@F1F2Insider: Алексия Ривера выложила фото с вечеринки открытия сезона. Да, ТО САМОЕ. Паддок гудит» «@lapbylap: я смотрю на это фото и понимаю: она поняла правила игры» «@overcut_ru: Пилот Ф2 публикует откровенное фото — «потеря фокуса». Пилот Ф1 публикует такое же — «харизма». Заметили разницу?» «@montegrid: у нее взгляд человека, который больше никому ничего не должен» «@tyresmoke: если она завтра поедет агрессивно — все скажут «ну понятно» если выиграет — будут молчать» «@chicane_talk: самое страшное для системы — когда «удобная» девочка становится неудобной женщиной» «@pitwall_ru: Ривера явно меняет медийную стратегию. Интересно, как отреагирует команда» «@f2stats: за 30 минут +18к лайков. алгоритмы сошли с ума» Reddit / форумы «r/formula2: Она выглядит так, будто наконец решила играть по их правилам — и выиграть.» «r/WomenInMotorsport: Когда ты понимаешь, что «быть сильной» — это еще и позволять себе быть видимой» - отсылка на Кими Райкконена, чемпиона Формулы-1 в 2007 году. Имеет прозвище Iceman (рус. - ледяной человек) из-за невероятное хладнокровие, нордическое спокойствие и способность не поддаваться давлению, как на гоночной трассе, так и вне ее. Зачастую Райкконен во время прогревочного круга не исполнял "змейку", а оставлял шины такими, слегка охлажденными.