Разрешённый риск

(ПРИМ. Для начала главы НАСТОЯТЕЛЬНО рекомендую включить композицию: F1 Theme — Brian Tyler Дорогие читатели, спасибо, что остаетесь рядом. Если эта глава найдет отклик в Вашем сердце — поставьте, пожалуйста, лайк. Если возникло желание поделиться мнением — смело пишите: плюсы, минусы, и, что не менее важно для меня, Ваши эмоции. Я испытываю преогромное вдохновение и эйфорию во время сочинения истории, в особенности видя Ваш интерес Информирую Вас, что моя история теперь имеется на ваттпаде - https://www.wattpad.com/story/407517327-разрешённый-риск) Если Вам нравится эта история, приглашаю Вас в телеграм-канал. Там будут новости, арты, мысли автора и все, что связано с фанфиком. А еще я оставил возможность поддержать мое творчество для тех, кто этого захочет. Но Ваше внимание и чтение уже огромная поддержка для меня - https://t.me/noteskami

***

— Добрый день, дамы и господа! , — восторженно послышался голос где-то в рупоре над трибунами с болельщиками, носящими разные флаги на плечах, разные номера на кепках и прочие атрибуты фанатской преданности, — Мы рады приветствовать вас на международном автодроме Бахрейна, где сегодня стартует первый этап сезона Формулы-2! , — послышался уже ранее знакомый голос Алекса Жака где-то из комментаторской будки, — Сахир — это пустыня, где тридцать градусов жары, и, конечно же напряжение, которое чувствуется даже по ту сторону экрана, — восторженно проговаривал каждую букву Жак, заглядывая на автодром с вершины. — Совершенно верно, Алекс. Я рад приветствовать тебя здесь, как и всех наших драгоценных болельщиков и зрителей, — великодушно и радостно проговаривал Давиде со своим явно выраженным акцентом, — Впереди нас ждет гонка, которая задаст тон всему чемпионату: новые имена, новые амбиции и первая возможность показать, кто действительно готов бороться за победу, — перечислил все прерогативы этой гонки Вальсекки. По его голосу было слышно, что он слегка повернулся к Алексу, смотря на мужчину. — День выдался по-настоящему огненным, и страсти на трассе готовы закипеть, Давиде! , — Алекс тоже повернулся к нему, и оба комментатора смотрели друг на друга. Экраны больших билбордов иногда транслировали их переговоры в прямом эфире, где как раз было видно, что двое мужчин стояли напротив друг друга с микрофонами в руках, где на шумоподавляющей шапочке микрофона был логотип «F2», — Более пяти тысяч километров, пятнадцать поворотов и только одна цель — первым увидеть клетчатый флаг! Какое знаменательное событие, Давиде! , — с восторгом в голосе продолжал Алекс, явно жестикулируя в своей привычной манере. — На стартовой решетке сейчас двадцать два пилота, двадцать два имени. Среди них — дебютанты, которые сегодня выходят на свою первую полноценную гонку в Формуле-2. Для кого-то это шанс заявить о себе, — Давиде театрально замолчал, повернувшись лицом к старт-финишной прямой, где уже выстроились двадцать две машины и более пятидесяти инженеров и механиков, — …а для кого-то — момент истины. — И, конечно, особое внимание сегодня приковано к поул-ситтеру: первая позиция, чистая траектория, но и колоссальное давление. Бахрейн не прощает ошибок — особенно на старте, — со словами Алекса на огромных билбордах начала проходить 3D графика с миниатюрой трассы, где каждый поворот отмечался своим номером, отмечались зоны DRS и скоростной участок. Проходила также в левом нижнем углу билборда и сводка фактов про Бахрейн. Некоторые зрители удивленно смотрели на билборд, словно были в первый раз на подобном гран-при в своей жизни. Девочка, стоявшая в розовой кепочке на трибуне напротив болида Роберта Шварцмана, стала дергать маму за рукав, пытаясь обратить ее внимание на графику. Другие же фанаты гудели, отчего шум на трибунах был схож с шумом болида, если не прислушиваться. — Машины готовы, команды затаили дыхание. Совсем скоро погаснут огни — и мы узнаем, кто начнет сезон с уверенного шага, а кто уедет с Сахира с вопросами к самому себе, — с указательным вопросом проговорил свой монолог Давиде. После его слов на билбордах стала транслироваться запись эфира от операторов, что находились на старт-финишной прямой. Кто-то из операторов проходил между болидами, беря в кадр каждый шлем, торчащий из кокпита; а кто-то брал одного пилота, обращая весь кадр на него. Такими стали первые три места — Алексия Ривера, Роберт Шварцман, Оскар Пиастри — явные фавориты данного гран-при. Один оператор подошел к болиду Роберта, который в тот момент держал планшет, где отображалась командная стратегия. Роберт заметил камеру поздно, но успел отреагировать — парень поднял правую руку, слегка пошевелив пальцами, словно приветствовал камеру. Оператор задержал объектив еще на несколько секунд, фиксируя сосредоточенное лицо Шварцмана, а затем камера медленно ушла вверх, открывая общий план стартовой решетки: двадцать два болида стояли в своих боксах, выстроенные идеально ровно, словно по линейке. Асфальт под ними дрожал от жара, воздух над трассой искажал очертания машин, превращая их в марево из карбона, резины и ожидания. — Ты упомянул «момент истины», Давиде. И знаешь, что интересно? — Алекс понизил голос, как бы делясь инсайдерской информацией со всем миром, — Статистика! На этой трассе, в Бахрейне, пилот, стартующий с поул-позиции, выигрывает гонку более чем в 60% случаев. Но… — он сделал драматическую паузу, выдыхая тяжелый воздух, — …в Формуле-2 этот процент ниже: молодость, горячая кровь, желание доказать все и сразу. Здесь чаще всего и происходят те самые «моменты истины», причем уже в первом повороте, — с ноткой иронии проговорил Алекс, ухмыльнувшись. Его ухмылка вновь мелькнула на билбордах, вызывая еще большую реакцию трибун. Давиде согласно кивнул, его глаза загорелись азартом знатока, что мастерски уловила камера, стоящая в комментаторской будке. — Ты абсолютно прав, Алекс. Говоря о трассе, нельзя не вспомнить ее характер: «Сахир» — это не просто пустыня. Это лабиринт из торможений и резких разгонов. Самая длинная прямая, где скорость болидов Формулы-2 достигает 320 километров в час, сменяется сложнейшей секцией медленных поворотов 9-10, которую пилоты между собой называют «кофемолкой», — На экранах билбордов графика сменилась на эффектную карту трассы с подсветкой. Красным цветом горела первая прямая и зона DRS, желтым цветом — «кофемолка», а синим — скоростные связки. Снизу вновь промелькнул факт: «В 2021 году во время тестов здесь была зафиксирована самая высокая температура покрытия за всю историю этапа — 52°C. Шины «умирали» буквально за считанные круги», — Там теряешь время миллисекундами, но набираешь его — решимостью. — И за рулем этих машин сегодня не просто пилоты, — вернулся к основной теме Алекс, жестом руки указывая на стартовую решетку, — Это будущее автоспорта. Вон там, в Prema, сидят ребята, прошедшие огонь, воду и картинговые трубы Сан-Марино! А в Hitech… — Алекс Жак снова сделал театральную паузу, выжидая реакцию толпы, и камера на билборде крупно наехала на шлем нежнейшего цвета Алексии, отчего создавалось ощущение, что знаменитые «красные» быки смотрели в ответ в объектив — …сидит тот, кто вчера доказал, что сенсация — это не случайность, а закономерность. Алексия Ривера! Первая женщина за… — замолчал Алекс, словно подбирая нужное слово или считая количество лет, — сколько лет, Давиде, на поуле в Формуле-2? Давиде на мгновение задумался, прокручивая в голове архив всех прошедших гран-при, в том числе и гран-при GP2, где он стал чемпионом в 2012 году. Давиде на правах экс-чемпиона имел куда больше возможностей сказать правильный ответ: — За очень, очень долгое время, Алекс. Если не ошибаюсь, со времен Джованны Амати в начале 90-х такого не было. И вот теперь — монегаска, протеже академии Ред Булл: история в прямом эфире! , — в этот момент их диалог стал фоновым шумом, таким же, как гул толпы. Потому что в кабине болида под номером 2 мир сузился до пяти точек: стук сердца монегаски был настолько громким, что напоминал движение поршней в турбированном двигателе, чем биение сердца нормального человека; дисплей на рулевом штурвале, мигающий зеленым цветом в нескольких местах, словно призывал девушку обратить на нее внимание — уже знакомая, до боли родная буква «N» красовалась прямо в центре дисплея; мелькали в зеркалах заднего вида и два огня, призывающие такое же равноценное внимание, как и огни дисплея — в левом зеркале мигал красно-белый шлем Шварцмана, а в правом — темный визор Пиастри. Эти два хищника в метре за ее кормой, которые ждут первой ошибки от дебютантки. Они не простят ей ее — это не симулятор, где разрешается начать с самого начала, это была реальная гонка и ее первый и единственный шанс. Четвертой точкой отвлечения внимания монегаски послужили ее педали — невесомые движения носочком ботинка вызывали нервное рычание болида, словно он кобенился и не желал участвовать в этом: правая нога плавно легла на педаль газа, выжидая нужного сигнала, и после педаль прочувствует пол монокока своей металлической основой, и левая педаль, накрытая левой ногой, ожидала первой ошибки или поворота девушки, чтоб в нужное время сбросить обороты и скорость — педаль тормоза. И последние каталисты лишних нервов и переживаний — сигнальные огни на светофоре. В данный момент все пять огней не горели никаким светом, отмечая, что еще идет подготовка. Часы ROLEX, расположенные рядом со светофорами в конструкции, отмечали еще семь минут до начала гран-при Бахрейна. — К слову о старте, — продолжил Алекс диалог со зрителями и Давиде, смотря куда-то в стекло будки, — сегодня мы видим довольно плотную расстановку на первых рядах. И это означает, что первые метры гонки могут стать решающими! , — воодушевлено проговорил Алекс на громкой ноте. — Да, и добавим к этому боковой ветер на выходе из первого поворота, — заметил Давиде, мельком взглянув на монитор с погодными данными, — Инженеры уже предупредили пилотов: машина может быть нестабильной при резком ускорении. Тем временем механики начали отходить от болидов: один за другим они снимали зонты и складывали их в исходное состояние, аккуратно уносили последние инструменты, проверяли, чтобы вокруг машин не осталось ничего лишнего. Кто-то из механиков хлопал пилота по шлему, но это выглядело так коротко, немного по-отечески. Кто-то наклонялся к кокпиту, говоря последние слова в микрофон, расположенный возле своего рта, чтоб пилот услышал диалог по наушникам. — Обратите внимание, — Алекс чуть понизил голос, сохраняя торжественную интригу для создания публичного шоу, — сейчас начинается один из самых напряженных моментов любого гран-при: прогревочный круг, где шины и тормоза должны быть выведены в рабочий диапазон. Теперь все зависит только от реакции пилотов и их везения, — с окончанием предложения Алекса на стартовой решетке прошлись маршалы в оранжевой форме, занимая каждый свою позицию. Один из них поднял табличку с надписью «5 МИНУТ», проходя вдоль рядов машин, сигнализируя о скором старте гонки. Болиды молчали, но это молчание было обманчивым для зрителей, для пилотов, и для команд — их двигатели работали, отчего вибрация передавалась через асфальт по самому болиду, даже через карбон, через тела пилотов, отдавая неприятной дрожью и страхом в головы молодым пилотам. Камера задержалась на первом ряду, снимая первый бокс в стартовой решетке: белоснежный болид с логотипами HitechGP и Red Bull стоял на поуле неподвижно, словно хищник перед прыжком на лань. Визор шлема пилота был сосредоточенно опущен, словно находился в гонке, проезжая уже пятый или шестой поворот трассы. Руки Алексии слегка подрагивали, держа рулевой штурвал за его рукоятки — причиной тряски могла служить как и вибрация от двигателя болида, так и собственный страх Риверы. До старта оставались считанные минуты, отделяя гордость и подвиг от позора и краха. На билбордах и экранах трансляции картинка резко сменилась на общий план стартовой решетки, уступив место фирменной графике Формулы-2: темный фон, подсвеченные линии трассы и аккуратно выстроенные ряды с именами пилотов, а в левом углу экрана загорелась надпись СТАРТОВАЯ РЕШЕТКА: — А пока пилоты собираются с мыслями в последние минуты, — голос Давиде стал более деловым, сфокусированным на данных, — давайте взглянем на официальную стартовую решетку, утвержденную дирекцией после позавчерашней квалификации. Как всегда, статистика не врет, но гонка — пишет свою историю, — на огромных экранах над трибунами и в миллионах домов по всему миру вспыхнула схема в фирменных цветах F2: два ряда по одиннадцать машин — стройная картина, где каждая позиция была выстрадана и просчитана до каждой сотой секунды.

РЯД 1 Старт. бокс 1: Алексия Ривера (🇲🇨) | Hitech Grand Prix | 1:41.236 с. Старт. бокс 2: Роберт Шварцман (🇷🇺) | Prema Racing | +0.154 с.

Алекс тут же прокомментировал, его голос звенел от восхищения данными: — Смотрите на этот разрыв! Пятнадцать сотых — это целая вечность на такой короткой трассе, как Сахир. Ривера не просто взяла поул, она доминировала, — утверждал Алекс, восторженно смотря на стартовую решетку на мониторе своего компьютера, расположенного в будке. Голос комментаторов пролетался гулом по автодрому, вызывая гул и хаос на трибунах, — Но, как мы помним, Шварцман — мастер стартов. Он выиграл отсюда не одну гонку в прошлом сезоне, — подлил масла в огонь Жак, хитро улыбнувшись своему напарнику. Давиде ответил ему такой же улыбкой, вспоминая прошлые сезоны формульной серии. Трансляция проходила в миллионы домов по всему миру, показывая стартовую решетку. Где-то в квартире в Монте-Карло это видели и двое людей, состоящих в браке и имеющих дочь, которая сейчас красовалась на экране их телевизора с цифрой «1» — семья Риверы — Шарль и Шарлотта Ривера. Мужчина средних лет с недельной щетиной смотрел в экран с приподнятым настроением, обнимая свою супругу правой рукой. Когда на экране показалась их дочь — Шарль сразу же воспрянул духом и приподнялся со спинки дивана, крепко сжав банку с открытым пивом в руке. Он радостно проговорил в громком тоне, как он и любил: — Шарлотта, это же наша девочка! Notre petite étoile! — мужчина обрадовался даже больше, чем могла бы обрадоваться мать, увидев свою дочку в телевизоре. Шарлотта тревожно сжала кулаки на груди, чувствуя материнскую тревогу, но ее губы застыли в улыбке. По щекам женщины покатилась одинокая и блестящая слеза, оставляя после себя еле заметный, нежный след влаги. Шарлотта пустила одинокую слезу от гордости за свою дочь и от счастья за то, что она наконец-то там, где хотела быть. — Chère Charlotte, счастье мое, ты чего? , — вопросительно повернулся Шарль к супруге, резко обвив ее талию рукой и прижав к себе к груди, а банку с пивом он сразу же отложил на журнальный столик. На гигантском экране на секунду мелькнуло лицо Алексии в шлеме — крупно, искаженное отражением на своем тонированном визоре, приподнятом вверх. Шарлотта невольно вскрикнула, прижав ладонь ко рту: ей показалось, что дочь смотрит прямо на нее, но такая усталая, одинокая и закованная в сталь. А потом картинка резко сменилась на следующий ряд стартовой решетки, и этот мимолетный контакт оборвался, оставив лишь щемящую пустоту в груди матери: (Notre petite étoile (от фр.) — наша маленькая звездочка, Chère Charlotte(от фр.) — дорогая Шарлотта)

РЯД 2 Старт. бокс 3: Оскар Пиастри (🇦🇺) | Prema Racing | +0.211 Старт. бокс 4: Дэниел Тиктум (🇬🇧) | Carlin | +0.298

Давиде подхватил этот кадр, аналитично отмечая детали стартовой решетки после монолога Алекса: — Обратите внимание на второй ряд. Тиктум, опытный гонщик, выжал из своей машины максимум и оказался прямо за спиной у своего титульного соперника, Пиастри. Это будет очень интересная дуэль уже на выходе из первого поворота. Дэн прекрасно знает слабые стороны болидов Prema при потере прижима в «грязном» воздухе. Все-таки юниоры Red Bull свое дело знают! , — со сдержанным смехом отметил интересную деталь Вальсекки, повернувшись лицом к Алексу Жаку, который подхватил этот момент и поднес микрофон к своему лицу. График плавно прокручивался вниз, обнажая имена и времена:

РЯД 3 Старт. бокс 5: Фелипе Другович (🇧🇷) | UNI–Virtuosi Racing | +0.342 Старт. бокс 6: Маркус Армстронг (🇳🇿) | DAMS | +0.401

— Опытный Другович и амбициозный Армстронг, — добавил Алекс к ранее сказанным словам своего коллеги, — Для Маркуса это шанс реабилитироваться после не самого удачного спринта. Оба знают, что очки здесь добываются не только скоростью, но и хладнокровием. Но смотреть Армстронгу придется в обе стороны: Другович — гонщик агрессивный, он будет искать любую щель подобраться к лидеру пелотона.

РЯД 4 Старт. бокс 7: Лиам Лоусон (🇳🇿) | Carlin | +0.455 Старт. бокс 8: Гильерме Самайя (🇧🇷) | Charouz Racing System | +0.511

— Это тот самый середняк, — вступил Давиде огненной фразой, подхватывая микрофон удобным жестом, — откуда чаще всего и начинаются самые безумные атаки. Лоусон и Самайя знают, что их машины могут бороться за очки, а значит, им нужно прорваться вперед любой ценой в первые же круги. Ожидайте дерзких маневров от них, дамы и господа! , — список стартовой решетки продолжался, комментаторы выхватывали ключевые имена — ветеранов, дебютантов, аутсайдеров, которым нечего терять. Но их голоса вновь начали терять четкость, превращаясь в фоновый информационный шум:

РЯД 5 Старт. бокс 9: Рихард Версхур (🇺🇸) | MP Motorsport | +0.587 Старт. бокс 10: Лирим Цендели (🇩🇪) | MP Motorsport | +0.632

— А вот и дубль! , — задорно подхватил Алекс, просматривая их телеметрию с квалификации, — Это из тех, кто может стать «темной лошадкой» — Версхур в МП Моторспорте показал великолепный темп в длинных сериях на тренировках. Если он сохранит шины, то к финалу гонки может совершить рывок. А Цендели — мастер обгонов в позднем торможении, так еще и чемпион Формулы-3! Оба пилота являются в первую очередь напарниками, но кто знает: сохранится ли их товарищество на трассе? , — мистично процитировал Алекс, переводя взгляд на следующий ряд стартовой решетки, задорно улыбаясь.

РЯД 6 Старт. бокс 11: Ральф Бошунг (🇨🇭) | Campos Racing | +0.701 Старт. бокс 12: Юри Випс (🇪🇪) | Hitech Grand Prix | +0.745

— А вот и напарник по команде Алексии Риверы, — отметил Давиде Вальсекки, заметив фамилию эстонца, — Юри Випс будет стараться поддержать свою команду, прикрыть тылы лидера. Но смотреть ему придется в обе стороны: Бошунг сзади довольно сообразительный гонщик, который будет всегда ловить эстонца на ошибке, — Давиде просмотрел телеметрию обоих пилотов, стрельнув взглядом в сторону монитора, — Для Юри это шанс реабилитироваться после не самого удачного спринта.

РЯД 7 Старт. бокс 13: Марино Сато (🇯🇵) | Trident | +0.812 Старт. бокс 14: Чжоу Гуаньюй (🇨🇳) | UNI–Virtuosi Racing | +0.869

— Японский самурай Сато — гонщик непредсказуемый, — заметил Давиде японца, сразу улыбнувшись по-доброму — Может как совершить гениальный обгон, так и вылететь сам, задев соседа по стартовому ряду, так что за ним нужно следить. А китаец Чжоу Гуаньюй будет бороться за каждую позицию, чтобы доказать, что его место в Виртуози оправдано, — графика медленно скользнула вниз, пролистывая пару японца и китайца вверх.

РЯД 8 Старт. бокс 15: Бента Вискаал (🇳🇱) | Trident | +0.921 Старт. бокс 16: Давид Бекманн (🇩🇪) | Charouz Racing System | +0.978

— Вискаал и Бекманн — пилоты, которым не хватило буквально сотых для выхода в третью сессию квалификации, — пояснил Алекс для зрителей, которые смотрели в билборды с графикой как заколдованные: кто-то перешептывался между собой, кто-то показывал пальцем на любимого пилота, а кто-то просто смотрел вверх, задрав голову — У них свежие шины и здоровая злость. Им нечего терять, а значит, они будут атаковать с первых же метров, — после фразы Жака графика сразу же скользнула вниз, словно получила разрешение на пропуск этого ряда.

РЯД 9 Старт. бокс 17: Рой Ниссани (🇮🇱) | DAMS | +1.045 Старт. бокс 18: Маттео Наннини (🇮🇹) | HWA Racelab | +1.102

— Ниссани определенно будет стараться принести очки своей команде, а молодой итальянец Наннини— произвести впечатление в своем дебютном сезоне, — отметил Давиде этот дуэт, словно помечал для себя новые личности, за которыми можно будет наблюдать, — Для них это гонка на выживание в чемпионате!

РЯД 10 Старт. бокс 19: Тео Пуршер (🇫🇷) | ART Grand Prix | +1.189 Старт. бокс 20: Кристиан Лундгор (🇩🇰) | ART Grand Prix | +1.254

— Пуршер и Лундгор закрывают десятку, — заключил Алекс, поворачиваясь лицом к Вальсекки, — Но помните, Давиде, что в Формуле 2 порой самые безумные и решающие маневры приходят именно из хвоста пелотона, где пилоты сражаются не за подиум, а за само право остаться в чемпионате? , — с истязающим нетерпением спросил Жак, улыбнувшись коллеге. — Да, Алекс, ты прав! Именно такие личности и дарят нам эмоции, а чемпионату — огонь, — подхватил Давиде, повернувшись обратно к монитору с телеметрией двух пилотов десятого ряда. Графика скользнула вниз, показывая последний дуэт, закрывающий стартовую решетку.

РЯД 11 Старт. бокс 21: Джанлука Петекофф (🇧🇷) | Campos Racing | +1.332 Старт. бокс 22: Алессио Дельеда (🇮🇹) | HWA Racelab | +1.415

— И завершает нашу решетку дуэт команд, которые будут отчаянно бороться, чтобы не оказаться последними, — подвел черту Давиде, словно закрывая наконец эту тему с позициями, — Для Петекоффа и Дельеды эта гонка — возможность показать характер. Иногда именно с такого старта начинаются великие карьеры, — графика со стартовой решеткой сегодняшнего заезда наконец-то пропала прочь с экраном телевизоров и билбордов, открывая ракурсы с телекамеры на вышке возле трибуны: объектив был направлен на первый поворот автодрома Бахрейна, где и состоится самая первая битва этого сезона. — И вот они все, — прошептал Алекс уже почти без микрофона, но чувствительные пики уловили его слова, — Двадцать два имени, двадцать две судьбы и тридцать два круга впереди! , — с восхищением прокричал Алекс, поворачиваясь к Давиде и смотря на него. На стартовой прямой воцарилась финальная, леденящая тишина перед бурей. Тишина все равно проникалась тихим, далеким гулом: ее наполнял низкий, яростный шум двадцати двух двигателей, держащих высокие обороты на старте гонки. Воздух над асфальтом дрожал от жара, искажая силуэты машин, а маршалы замерли по своим позициям, подняв вверх руки с зелеными флагами, готовые в любой момент сменить их на желтые или красные.

***

(ПРИМ. С этого отрезка рекомендую на фон включить трек: «COPYCAT» — Billie Eilish) — Минута до старта, — сухо прозвучало в наушниках монегаски, напоминая ей о том, что она все еще под наблюдением своего гоночного инженера — Франца, — Давление в шинах идеальное, Ривера. Температура в норме. Помни про ветер, Алексия. И… — замолчал на секунду австриец, а в ушах послышался белый шум, словно Франц забыл переключить режим между рациями, — …удачи, Ривера, — Алексия не ответила: ее правая нога, закованная в огнеупорный материал, чуть сильнее прижала педаль газа — двигатель отозвался мгновенным, злобным подвыванием, будто зверь, почуявший близкую свободу. Обороты подскочили до семи тысяч. Вибрация через педаль, проходящая сквозь подошву ботинка по кости побежала вверх, в позвоночник, отдавая ритмичным звуком в затылке в такт ее собственному сердцу. Прогревочный круг оставался уже позади, пилоты уже давно выстроились на стартовой прямой в ожидании судьбоносных пяти огней. Мир снова сузился до пяти метров вокруг болида — пяти метров, где девушка могла хоть что-то решать самостоятельно и своими усилиями. Тишина в кокпите была не просто отсутствием звука — это была густая, тяжелая субстанция, которую можно было резать ножом. Последние слова Франца растворились в белом шуме наушников. Все внешние сигналы — гул толпы, голоса комментаторов, даже собственное дыхание — отступили куда-то за пределы сознания. Остался только пульс, отдающийся в висках синхронно с вибрацией двигателя, и пять красных точек светофора, пылавших в ее зрачках как недостижим идеал ее жизни. Алексия глубже вдохнула, но не грудью, а животом, как учили еще в картинге, когда дыхание было важнее скорости. Воздух внутри шлема был сухим и горячим, пах резиной, пластиком и чем-то металлическим, отдавая прямо в мозг своим резким контрастом. Визор чуть запотел по краям, но центр оставался кристально чистым — ровно настолько, чтобы видеть светофор перед собой. Правая нога монегаски замерла на педали газа, удерживая обороты на нужном уровне, чтоб идеально стартовать. В голове Риверы крутились в настоящий момент лишь три мысли: «не дергать, не нервничать и не давить раньше времени» — это была основа любой удачной гонки. Однако страх, который поглощал ее с каждой секундой, обозначаемой тоненькой стрелкой на огромном циферблате часов ROLEX сжимал дыхание в груди, напоминая ей, что это ее единственный шанс. Левая нога находилась на тормозе, напряженная до такой степени, что была готова мгновенно зафиксировать машину, если та дернется и сорвется куда-то в кювет. Руки монегаски сомкнулись на рулевом штурвале плотнее, чем нужно, и Алексия осознанно заставила пальцы расслабиться на долю секунды. Пальцы девушки судорожно приступили выстукивать такт на рулевом штурвале, отдаваясь глухими ударами куда-то в шлем — это был своеобразный метод девушки успокоиться. В глухом грохоте с трибун прозвучал щелчок — такой сухой, отчасти механический — это загорелся первый красный огонь, привлекая всеобщее внимание всех пилотов к себе. Сердце дернулось, как будто именно этот свет включил частоту ударов сердца на полную мощность до таких же оборотов, как и у болида — семь тысяч оборотов в минуту. Мускулы на предплечьях монегаски мгновенно окаменели, а пальцы впились в обшивку рулевого штурвала так, что через перчатки проступили белые костяшки. Второй огонь загорелся практически мгновенно, не оставляя возможности для реакции — он моментально перехватил дыхание, как перехватывает его самый тугой ремень безопасности. Дыхание застряло где-то в горле, превратившись в короткий, горячий комок. Загорелся и третий сигнал с механическим гулом, разнесшимся по автодрому. Каждый новый сигнал будто прибивал ее к сиденью сильнее, чем ремни безопасности в болиде. В ушах стоял низкий, ровный гул двигателя, удерживаемого на старте — болид рычал, как зверь, которого держат за загривок, не давая сорваться с места. Взгляд Алексии был прикован к огням, но периферийным зрением она все равно чувствовала соседей: легкое движение в зеркале слева — Шварцман поправлял свой визор, закрепив его на шлеме на защелку, правее находился Пиастри, который выжал до конца сцепление, громко щелкая лепестком под рулевым штурвалом: они оба тоже держали обороты, они тоже ждали. Все ждали одного и того же мгновения, но каждый ждал по-своему. Взгляд Риверы сфокусировался до туннельного, выжег все вокруг, кроме этих пяти огней и полоски асфальта перед носом болида. Залился красным светом и четвертый фонарь, предпоследний вестник неизбежного. В этот момент Алексия поймала себя на странной мысли, слишком человеческой для старта гонки: мама сейчас наверняка не дышит в ожидании нечеловечного старта. Эта мысль мелькнула и исчезла, как вспышка камеры, но оставила после себя тепло где-то под ребрами. Время растянулось в резиновую ленту, уходящую куда-то далеко за первый поворот — быстрее любого болида. Ривера отчетливо слышала, как где-то далеко, за стеной собственного черепа, кричит Алекс Жак в преддверии старта гран-при. Пятый сигнал загорелся не как точка, а как казнь: кроваво-красный, яростный, прожигающий зрачок до пелены. В эту секунду вселенная состояла только из него — из этого пятого, окончательного рока, тем самым светом, после которого нельзя передумать, нельзя выдохнуть и нельзя остаться прежним. Последний огонь завис в воздухе над стартовой прямой, растянув секунду до бесконечности, словно сама трасса Сахир решила испытать их всех на прочность. Зрачки Алексии широко расширились, поглощая красный свет до боли, до жжения где-то за глазами. Сердце ударило так сильно, что на мгновение показалось, что его слышно даже сквозь двигатель. Руки больше не дрожали в привычном унисоне с двигателем, они поглощали все вибрации, перенаправляя энергию куда-то дальше. Страх — если он и был — спрессовался в плотный, холодный ком где-то глубоко внутри и перестал мешать. Осталась только полная ясность происходящего, что могло решиться за одну секунду. Сейчас. На командном мостике HitechGP Франц замер, забыв, что в руке у него зажата гарнитура. Инженеры не смотрели друг на друга — все взгляды были прикованы к одному экрану, к белоснежному болиду под номером два. Кто-то непроизвольно задержал дыхание, кто-то сжал кулаки, но они все знали: старт либо сделает ее сильнее, либо сломает. Третьего не было в тактике команды, это и не обговаривалось раньше на брифингах. — Сейчас… — выдохнул Давиде Вальсекки в микрофон, уже не пытаясь скрыть напряжение в голосе. Его напряженное дыхание и шепот пронесся по всему автодрому, сокрушаясь на фанатов на трибунах. Все зрители затаили дыхание, привстав со своих мест, ожидая начала самого громкого гран-при сезона — первого гран-при. Кто-то снимал момент на мобильный телефон, все также сохраняя тишину, словно это был траур по ушедшему сезону двадцатого года. В комментаторской будке Алекс Жак подался вперед так резко, будто сам стоял на стартовой решетке в ожидании старта. Его ладони легли на край стола, костяшки побелели от напряжения, с которым он вдавливал свои руки в стол. — Смотрите на Риверу… — почти прошептал он, и в этом шепоте было больше эмоций, чем в любом крике, который произносился на этом автодроме. В Монте-Карло мама Алексии — Шарлотта — стояла перед экраном, не садясь на диван к своему супругу. Она даже не поняла, в какой момент поднялась с него, и ее пальцы судорожно сжали край стола, дыхание сбилось, а сердце колотилось так, будто именно она сейчас сидела в кокпите. В комнате было тихо — слишком тихо для такого момента, что даже Шарль сохранял напряженное молчание, давая обет для своей дочери — поддерживать ее и при стартах, и при финишах. Отец смотрел на свою дочь с таким взглядом, словно это было что-то судьбоносное, от которого могла зависеть дальнейшая жизнь Алексии: пиво в его руках сжалось настолько, что алюминиевая банка деформировалась под силой крепких мужских рук. Шарлотта вскинула руки, будто пытаясь закрыть собой экран. Ее рот был открыт в беззвучном крике, а воздух не шел в легкие. Сердце замерло на мертвой точке, отказываясь биться, пока не узнает исход. В глазах стояла одна мысль, такая дикая и животная: «Остановите это. Просто остановите все». Шарль впился пальцами в спинку дивана, отчего его костяшки естественно побелели. Глаза, полные азарта секунду назад, стали стеклянными от ужаса. Все огни погасли в ежечасье, обрубая все, что связывало пилотов с внешним миром и нынешней реальностью — Сахиром и его безжалостным автодромом. Мир в этот взорвался, каждый болельщик принялся выкрикивать имя своего кумира или название команды, кто-то махал флагами, кто-то снимал на видеозапись, а кто-то просто сидел на трибуне, смотря на двадцать две фигуры в дорогущих машинах. Алексия отпустила сцепление в тот самый идеальный миг — не раньше и не позже — девушка поддалась нагрузке и ее голова в шлеме дернулась назад, передав этот момент по камере за рулевым штурвалом на трансляцию. Правая нога уверенно утопила газ вглубь кокпита, словно затерявшись где-то в полу, а двигатель взревел так, словно сорвавшийся с цепи зверь. Болид дернулся резко и практически молниеносно, задняя ось на долю секунды попыталась сорваться в пробуксовку, но Ривера поймала машину мгновенно — крошечным, почти незаметным движением руля, отточенным годами картинга и симрейсинга, и вывела болид на чистую траекторию. Слики с желтой каймой раскручивались так быстро, что казалось, словно этого желтого цвета там и не было вовсе, а был лишь угольно-черный цвет самих шин. — Дорогие друзья, стартует гран-при Бахрейна, га-а-а-з в пол! , — взорвался Алекс Жак, перекрывая рев двадцати двух двигателей, — Отличная реакция у дебютантки, она кристально чисто срывается с места! , — прокричал Алекс вдогонку своим словам, наблюдая за первыми пятью болидами, что пролетели мимо комментаторской башни. Шарлотта в Монако вздрогнула всем телом от этого крика, как от удара. Первая, истеричная слеза скатилась по щеке матери, смотревшей на выступление своей дочери. Она не видела больше гонки, она видела, как ее девочку отшвырнуло в спинку кресла невидимой силой. Она чувствовала это в собственном теле, моментально скрючившись. Шарль сразу же принялся успокаивать свою супругу словами поддержки. Первая передача включилась мгновенно со стартом, сменив букву «N» на дисплее. Вторая передача сразу же заменила и первую с характерным щелчком подрулевого лепестка, которыми девушка повышала передачи. Тело вдавило в сиденье с такой силой, что воздух выбило из легких, из-за чего Алексия жадно хватала воздух, цедив его сквозь зубы в шлеме. Вибрация прошла по позвоночнику, от копчика до затылка, словно болид пропустил через нее электрический разряд сравнимый смертельному уровню казни. Мир сжался до узкой полосы асфальта и приближающегося первого поворота направо. — Она удерживает лидерство! — подхватил Давиде все заявления своего коллеги по комментаторской будке, голос его сорвался на высокой ноте, — Для дебютантки — просто ледяная кровь! , — на трибунах волна крика прокатилась как удар: различные флаги взметнулись вверх, люди вскочили со своих мест с различными жестами. Камеры ловили момент, фиксируя шлемы, стартующие машины и вспышки фанатских эмоций. Это был не просто старт — это было рождение гонки и целого сезона, предшествующего что-то грандиозное. Мама Алексии закрыла глаза ровно на секунду, тяжело вздыхая, и принялась сжимать свои руки в кулаках на своей груди, предчувствуя что-то нехорошее своим материнским сердцем. Супруг практически сразу встал и приобнял Шарлотту за талию, слабовато прижимая ее к себе, но позволяя ей прожить этот момент самой. В груди у мужчины зародилось чувство гордости за такой грандиозный старт, а на лице проскользнула слабоватая тень счастья. Шарлотта потом открыла свои синеватые глаза, и впервые за весь уик-энд позволила себе вдохнуть, смотря на трансляцию на телевизоре: Алексия уже входила в первый поворот, обходя все болиды позади на сотую секунды. Перед глазами неслись поребрики: первый поворот летел на нее с невероятной скоростью, не прощающей ошибки или блокировки колес. Сердце колотилось прямо в горле, иногда переходя в виски, наведывая в кончиках пальцев, сливаясь с вибрацией болида в единый, яростный пульс битвы. Тишины на автодроме не было: ее больше никогда не будет здесь. Гул двигателей, вой трибун, крики комментаторов и собственный рваный стук сердца — все это сплелось в единый, непрерывный гул войны, который теперь был ее естественной средой. Секунду назад она была Алексией, дочерью Шарлотты и Шарля, дебютанткой с трясущимися руками на белоснежном болиде. Теперь она была пилотом под номером два, юниором Ред Булл, точкой в пространстве, несущейся к первому повороту со скоростью, за которой не успевали мысли. В зеркалах заднего вида — два преследователя: красно-белая молния Шварцмана и темная тень Пиастри. Их носы были так близко, что казалось, она чувствует жар их двигателей на затылке. Но они уже не были людьми, а лишь натуральными помехами. Препятствиями на пути к клетчатому флагу юной дебютантки, пришедшей установить здесь одну победу и двадцать одно разочарование. Губы Алексии под шлемом растянулись. Это не была улыбка, это напоминало оскал: оскал концентрации, ярости и той самой холодной крови, о которой только что кричал Давиде в комментаторской будке. Монегаска вжала тормоз практически мгновенно: сила перегрузки швырнула ее вперед, отчего ремни до адской боли впились в плечи. Мир в визоре накренился под широким углом, а руки механически работали — плавный, но уверенный вброс руля, ловля начинающегося заноса задней оси. Резина моментально взвыла, протестуя подобным перепадам скорости и перегрузок, но подчинилась и дала зайти в поворот без ошибки. Поребрик слева пронесся в сантиметрах от переднего антикрыла белоснежного болида, песок за машиной взметнулся от турбулентности. И Ривера вышла из скоростной шпильки лидером — первой в пелотоне. В наушниках взорвался голос Франца, сбросивший все напряжение в одно хриплое, почти человеческое слово: — Да! , — пронеслось в наушниках Алексии, отчего ее улыбка наконец натянулась в более человеческий вариант, похожий на улыбку того, кто совершил что-то обыденное, в чем не сомневался. И где-то далеко, в Монако, Шарлотта наконец выдохнула. Воздух вошел в легкие жгучим, спазматическим потоком, опьяняющим до потери осознания произошедшего. Но судя по тому, что произошло, как Шарль вскрикнул и сжал ее в объятиях, мать наконец поняла — самое страшное позади. Ее маленькая звездочка прошла первое испытание и была принята в мужской клуб. А на трассе только начиналось тридцать два круга ада под палящим солнцем, не прощающим ошибки или слабости пилота. Но первый, самый важный шаг, был сделан прямо здесь и прямо сейчас. Гонка началась. Асфальт после первого поворота был изрыт следами шин — черные полосы от них выглядели как шрамы, напоминая зрителям, что на этом автодроме все пилоты лишь паразиты, которые портят красоту трассы. Алексия перевела дыхание, отчего ее визор слегка запотел, отображая белое пятно в левой части из-за горячего дыхания, но расслабляться было рано: связка второго и третьего поворотов требовала идеального баланса. Монегаска моментально прикрыла внутреннюю траекторию, блокируя Шварцману прямой атакующий вектор на повороте, где чаще всего происходили атаки. В левом зеркале он был всего в полуметре от болида Алексии: его переднее антикрыло — размытое красное пятно в «грязном воздухе» ее турбулентности — мелькало пестрыми красками, коллекционируя на себе всеобщее внимание. Болид Риверы дергался на неровностях, отчего задняя ось на мгновение теряла сцепление с трассой, покачивая заднюю часть из стороны в сторону. Пальцы сжали рулевой штурвал как можно сильнее, вызывая слабую тень боли в улыбке Алексии. — Шварцман пытается атаковать из-под крыла! Он теряет прижим, но не сдается! , — голос Алекса был резким, как выстрел, и звучал он вдалеке от слуха молодой дебютантки в шлеме, создавая своеобразное эхо, гулком проносящееся по автодрому. Была видна прямая дорога перед четвертым поворотом. Ривера сразу же вдавила педаль газ на три сантиметра глубже в монококе, чувствуя, как машина податливо набирает свою скорость, отчего на дисплее рулевого штурвала постоянно менялось число, перескакивая от двухсот пятидесяти до трехсот километров в час. Воздух, окружающий монокок, свистел в воздухозаборниках как гул надвигающегося поезда. На дисплее в этот раз замигало предупреждение желтым цветом, пытаясь отвлечь от транса пилота: температура тормозов достигла четырехсот пятидесяти градусов по Цельсию и растет дальше, не думая остужаться. Монегаска неспешно перевела взгляд на правое зеркало — Оскар Пиастри отстал от болида Алексии на полкорпуса, выбирая позицию для атаки на четвертом повороте трассы. В левом зеркале мерцал Шварцман — он интенсивно прилипал к ней, используя зону «воздушного кармана», идущего от болида Алексии, сохраняя большую прижимную силу. Разница в скорости была минимальной, но достаточной, чтобы он оставался в ее следе без колебаний, вызывая лишние мурашки и нервы для всех, кто смотрит трансляцию: — Пиастри отступает, выбирая угол для атаки лидера гонки, — прокричал в микрофон Давиде, наблюдая за битвой первых трех лидеров сессии. Его коллега Алекс молча наблюдал за пилотами, идущими позади лидирующей группы. — Да, Давиде, но не забудем и об остальном пелотоне: Лирим успешно провел атаку на своего оппонента и следующего пилота, заняв восьмую позицию. Сато так же не отстает, — перевел голос и взгляд Алекс, принявшись вести свое пристальное наблюдение за средней группой заезда, в числе которых был и напарник Лекси, — И, конечно же, Юри Випс! Юниор бычков успешно прошел троих человек, определив для себя комфортную девятую позицию! Отличное пилотирование! , — с гордостью объявил Алекс, поворачиваясь в полкорпуса к Давиде. Вальсекки встретил своего коллегу с широкой улыбкой, словно приняв от него своеобразную эстафету для комментирования, и сразу же принялся выполнять свою работу, повернувшись лицом к трассе: — Полагаю, что Хайтек их учат сражаться не на место в будущем Ред Булле, а на смерть, — усмехнулся Давиде, заставив Алекса слегка рассмеяться. Его негромкий смех разнесся по стадиону, отчего зрители на трибунах также залились усмешками или улыбками. Операторы часто брали крупно каких-то симпатичных девушек или верных фанатов в костюмах, которые во всю уже махали плакатами с номерами любимых пилотов или команд, — Что Юри, что Алексия — оба юниоры Ред Булла, но такое пилотирование, как я думаю, явно показывает их мастерство и безбашенность академии. Пройдя связку поворотов, перед Алексией вдруг возникла шпилька четвертого поворота, заставляющая тормозить позже всех, но точнее и увереннее: трасса словно чувствовала неуверенность пилота и впоследствии наказывала. Нога Риверы резко ударила по педали тормоза, продавив карбоновую пластину вглубь монокока: засвистели тормоза, становясь все краснее и краснее от перегрузки и температуры; болид резко дернуло вперед, отчего Алексия подалась корпусом в том же направлении, получив очередной удар ремнями в грудь и живот, отчего грудная клетка мгновенно сжалась, а в глазах монегаски поплыли темные пятна. Алексия инстинктивно повернула руль, отчего ее машина энергично, пусть и с оговорками занырнула в поворот, оставляя за собой клубок пыли от заезда на поребрик. Шварцман попытался подъехать снаружи, но его вынесло шире — он потерял траекторию в турбулентности, исходящей от болида Алексии спереди. Франц сухим голосом произнес в эфире команды, заглушая белый шум от наушников: — Молодец, Лекси. Прибыль: плюс ноль целых три десятые секунды, так держать, — голос Франца в наушниках был предельно сухим, как конспект лекции, но в нем мелькнула та же интонация, что у ее учителя физики в частном лицее Монако, когда она решила задачу, с которой не справился весь класс. Алексия непроизвольно улыбнулась уголком губ — той самой быстрой, почти стертой улыбкой, которую она ловила на себе в школьном коридоре после «отлично» в дневнике. На секунду запах горячего карбона и масла смешался с запахом мела и старого паркета, а потом вибрация болида вернула ее в реальность. Монегаска сразу же сжала руль, стирая улыбку. В воскресенье в Бахрейне не ставят оценок — только время прохождения каждого сектора, каждого круга и всего заезда. — Ривера отрывается на выходе! Шварцман теряет время! Идеальный менеджмент траектории! — Давиде звучал удивительно, засматриваясь на лидеров сессии. В явных лидерах гонки было четыре болида: Алексия, Роберт, Оскар и, что оказалось неожиданностью, Дэниел Тиктум. Молодой пилот из Carlin сравнялся передними антикрыльями с болидом Оскара, намереваясь прорваться в первую тройку. Австралиец растерянно мотал головой, оглядываясь по зеркалам: Пиастри пытался закрыть траекторию для британца, защищая свою победную позицию от нежеланных посягателей. Впереди мелькали повороты, именуемые «плавучим сектором» — пятый, шестой и седьмой. Здесь трасса была широкая, позволяла дышать как болиду, так и пилоту внутри болида. Алексия просканировала телеметрию на руле: температура задних шин достигала семидесяти пяти градусов по Цельсию — это значение было опасно близко к перегреву, сигнализируя о том, что нужно было сбавить агрессию на выходе из поворотов, «катить» машину плавнее и чаще работать рулем, не налегая на него всем корпусом, словно этот поворот был уже предфинишным. Монегаска сразу же ослабила давление на газ на выходе из шестого поворота, чувствуя, как задняя ось успокаивается и поддается любой команде или любому движению руки Алексии, намереваясь метнуться в какую-либо сторону без раздумий. В зеркале Шварцман съехал чуть дальше — он боролся с подвижностью своей машины, совершив первую ошибку в этой гонке, когда заезжал в шестой поворот на полной скорости без намеренного тормоза для большего диапазона атаки. — Температура задних шин высокая, Алексия, — зазвучал в наушниках на фоне белого шума голос уже любимого гоночного инженера, который в очередной раз приносил неприятные новости девушке, отчего она слегка закатила глаза, успев моргнуть после выхода с поворота на прямой: моргать во время гонки было дорогое удовольствие, поэтому Алексия училась моргать только на прямых участках, как это делали пилоты Формулы-1. Этот факт девушка прочитала как-то давно в старом гоночном журнале про автомобили, что он ее так вдохновил, отчего монегаска тренировалась долго не моргать. Витание в облаках способствовало первой ошибке от Алексии: девушка взяла широких апекс поворота, заехать передним правым колесом на полосатый красно-белый поребрик, отчего ее болид сразу же метнуло по сторонам из-за потери сцепления, и рулевой штурвал дернулся влево. Ривера успела схватить его двумя руками, направив только прямо, — Плавнее на выходе из восьмого. Ты лидируешь на ноль целых восемь десятых, молодец. Впереди уже виднелся самый быстрый поворот трассы, рекорд на котором установили еще в практику в будний день — двести восемьдесят три километра в час. Рекорд принадлежал Фелипе Друговичу, который в данный момент находился где-то в середине пелотона, сражаясь за свое место. Рулевое управление стало тяжелым, от которого вечно забивало руки монегаске. Та ошибка на поребрике сильно подбила устойчивость рук Алексии, отчего машину тянуло к внешней бровке. Монегаска медленно подрулила левее, загружая внешние шины на большей области сцепления с трассой: вибрация через руль отдавалась в плечи и шею, отчего голова девушки в шлеме забавно колыхалась. Сзади находилась уже не два болида, а целая цепь машин: Пиастри, Тиктум, Другович и где-то на восьмом месте находился Юри, рьяно сражающийся за очковую зону этой сессии. Пелотон растянулся как мокрая ткань, накрывающая трассу Бахрейна, но первые пять машин шли когортой с практически одинаковым временем. Через время автодром разорвался криком комментатора, когда Алексия заходила на пятнадцатый поворот на полной скорости, побив рекорд Друговича — двести девяносто восемь километров в час: — Дамы и господа, первый круг завершается без изменений в лидирующей группе: Ривера ведет гонку! , — Алекс интенсивно принялся перечислять достоинства этого первого круга, посматривая иногда на Давиде, — но пелотон не отпускает без ошибок! Алексия заходила на старт-финишную прямую с небольшим отрывом, все равно лидируя в заезде. Шварцман приближался после последнего поворота — его заход оказался куда чище, чем апекс девушки, и поэтому он стремительно сокращал дистанцию по одной тысячной на каждые пятьдесят метров. Новые данные на дисплее рулевого штурвала замигали так неожиданно и активно, отчего Ривера охнула и слегка испугалась: давление в шинах упало до 19.2 PSI, знаменуя лишь одну радостную новость как для Алексии, так и для команды — шины работали, но нужно было поднять до 19.5 для безопасности и сцепления с трассой. Монегаска проехала по резиновой «змее» сброшенного компаунда с шин, отчего машина нервно дернулась на неровностях, завыв своим двигателем лишь громче и оглушительнее. — И начинается второй круг гран-при Бахрейна, друзья! , — на громкой ноте проговорил Вальсекки, констатируя телеметрию с его монитора, — Посмотрите на итальянца, стартовавшего с последнего места — он уже пятнадцатый! Отличный заезд для команды ХВА! Юри Випс прорвался на седьмую позицию, обогнав Лиама Лоусона на старт-финишной прямой! Два юниора Ред Булл столкнулись на одной трассе — вот это зрелище, — с улыбкой проговорил Давиде. В его голосе читалось довольное волнение и легкая дрожь.

***

Второй заход был сложнее и куда более интенсивнее первого, не прощая никаких ошибок по ходу прохождения второго круга. Шины уже были прогреты достаточно, предоставляя преимущество у некоторых команд благодаря большему соприкосновению с трассой, а тормоза раскалены настолько сильно, что у некоторых болидов по ходу прохождения первого поворота второго круга случались блокировки колес, отчего неопытные новички вылетали за границы трассы, теряя свою позицию по ходу сессии на какое-то время. Точка торможения сдвинулась на метр позже из-за повышенного градуса тормозов: монегаска нажала на педаль тормоза плавно, почувствовав легкую вибрацию карбона под ногой — признак начинающегося блокирования переднего правого колеса. Ривера мгновенно ослабила давление на педаль, предпочитая дать колесам прокрутиться пару оборотов, но теряя драгоценные сотые секунды, и снова додавила карбон. Машина вошла в первый поворот чисто и податливо, слушаясь свою хозяйку. На выходе из поворота Алексия зарулила на поребрик, отчего послышалась характерная «змейка» и сильная вибрация под болидом, которая больно отдавала в позвоночник девушки, вызывая легкую дрожь и покалывание. Ближайший преследователь Алексии взял широкий апекс, теряя при этом драгоценную траекторию, и после он недостаточно зарулил рулевой штурвал на выходе с поворота, потеряв машину в легком заносе. Шварцман отдалился от Риверы на две сотые секунды, все увеличивая свое расстояние до первой победы в этом сезоне. — Передние тормоза на 480, Ривера, будь аккуратнее, — проговорил более возбужденно Франц, посматривая в свой монитор телеметрию девушки. Скорость прохождения первого круга составила 1:54:453, что являлось лучшим кругом в сессии. Франц, судя по его довольной ухмылке, был явно удовлетворен стартом и тихо наблюдал за дебютанткой. Австриец сурово посмотрел на старт-финишную прямую из своего бокса, где сидел он и еще три инженера, а после кивнул и протянул правую руку к приборной панели около компьютера, зажав кнопку рации с подписью «Алексия», — Твой темп в полном порядке, продолжай, — проговорил инженер своему подопечному. Алексия слушала его команды в отчасти белом шуме, который поступал в ее наушники, давя на разум с полной силой, не жалея девушку. Ривера кивнула: скорее сама себе, чем Францу, и лишь сильнее вдавила педаль газа вглубь монокока, отчего болид зарычал, пропуская обороты двигателя, и сразу же ускорился с такой силой, что монегаску моментально вдавило в кресло пилота, сжав ремнями. Эта ситуация лишь сильнее усугубила положение девушки в монококе — неудобное, некомфортное и трудное положение для пилота, которому еще не подобрали нормальные ремни. «Кофемолка» — секция, где ломаются карьеры. Два медленных поворота подряд, где важна точность, а не скорость, решали многие судьбы, в том числе и двадцать две судьбы в течении следующего часа сессии. Алексия сбросила скорость до восьмидесяти километров в час, загружая переднюю ось сильнее, чем предполагалось. Рулевой штурвал вращался почти на сто восемьдесят градусов в руках монегаски, отчего задняя часть машины «гуляла» на выходе, пытаясь уйти в занос на повороте. Левая нога Алексии подрабатывала на педали, прожимая ее и выжимая до начального положения, стабилизируя машину — это был ледяной прием, которому учил Франц во время очередного «разбора полетов» после тренировочной сессии. Пиастри позади проиграл полсекунды — его машина дергалась резче, чем он поспевал крутить свой руль. Австралиец боролся с управлением так, словно пытался обуздать быка на родео. — Ривера показывает мастер-класс в медленных поворотах! , — восхищенно кричал Алекс. Алексия, проезжая мимо вышки с телекамерой, сразу же услышала отдаленные гулы с трибун — фанатская «волна» достигала и ее ушей в закрытом шлеме, а Алекс не скрывал восхищения. Высокоскоростной «треугольник» предстоял после «кофемолки» — повороты номер одиннадцать, двенадцать и тринадцать. В каждом повороте следовал разгон, затем шел правый поворот, левый поворот, и снова разгон — здесь нужно было доверять машине, ведь если между пилотом и болидом нет никакого доверия и уверенности в действиях — болид будет это чувствовать. Монегаска плавно отпустила руль чуть раньше, позволяя машине самой найти траекторию поворота. Аэродинамика работала прекрасно, прижимая болид к трассе как липучую смесь в жаркую, знойную погоду. На высокой скорости скоростного поворота шла перегрузка в 3.7G, от которой в ушах стоял гул, но уже привычный, как фон какого-нибудь фильма или сериала в гостиной, когда человек сам находился на кухне. На дисплее мигал желтый сигнал: заряд батареи MGU-K на нуле, это означало, что болид Алексии резко потеряет в скорости и будет постепенно сдавать по времени с круга. Восстановится заряд постепенно и плавно, но не слишком быстро, чтоб не было преимущества у пилота. Алексия, прошедшая «треугольник» на скорости в двести семьдесят восемь километров в час сразу же прищурила глаза от боли, ослабив хватку рулевого штурвала, что сказалось на управлении: болид Риверы сразу же метнулся из стороны в сторону — задняя ось поддалась поребрику и ее понесло влево, однако монегаска не решалась закончить гонку именно здесь. Девушка резко сжала руки на руле, твердо поворачивая его в направлении поворота, и работая тормозом — плавное торможение нагружало заднюю ось болида, стабилизируя ее до нормального состояния. Момент заноса поймала телекамера в крупном плане: белоснежный болид команды HitechGP пляшет на грани срыва, а с задней части и из-под сликов взрываются клубы дыма и песка. Пилот внутри нервно крутит рулем, корпус бросает из стороны в сторону в такт рысканиям машины. В эфире взвивается голос комментатора, вероятно, Давиде: — Осторожно! Ривера теряет машину на выходе! , — прокричал Давиде, призывая зрителей смотреть на экран. Так и поступили фанаты и зрители гонки: они сразу же взметнули взгляд на билборд с трансляцией гонки, где белоснежный болид уже потерялся в клубах дыма, но после моментально вынырнул из облака и поехал далее, как ни в чем не бывало. В Монте-Карло мир сузился до одного экрана: Шарлотта не дышала. Воздух в гостиной стал густым, как сироп. В тот миг, когда зад болида пополз влево, ее собственное тело дернулось вправо — инстинктивный, бесполезный порыв поймать и спасти. Пальцы, впившиеся в ее же собственное предплечье, вдавились в плоть до белых пятен. Сердце матери не билось как прежде — оно застыло ледяным комком где-то под гортанью. Мать монегаски смотрела трансляцию стоя — она даже не помнила, когда поднялась с дивана. В момент, когда заднюю ось болида сорвало, Шарлотта резко втянула воздух и тут же поняла, что вдох не получился. Грудь сжало так сильно, как будто ремни безопасности внезапно перешли на нее, а не на хрупкую девочку, исполняющую роль ее дочери. Экран дрогнул так, словно оператор резко перевел камеру на болид — белая машина дернулась, пошла боком — и у Шарлотты подогнулись колени. Ладонь взметнулась к губам сама, почти судорожно, будто она могла удержать крик внутри: — Нет… — выдохнула она беззвучно, не отрывая глаз от экрана. Шарль успел подойти прежде, чем она это осознала. Его рука легла ей на плечо — тяжелая, заземляющая, которая моментально успокоила женщину хотя бы до прежнего состояния. Он прижал ее к себе крепче, чем собирался, потому что почувствовал: если отпустить — она упадет. На трассе Алексия уже выжимала газ, ее позвоночник ныл от перенапряжения, а в наушниках звучал ровный голос Франца. Но в Монако гонка на секунду остановилась, потому что где-то там, за тысячу километров, ее самое начало, ее первый и самый главный болельщик, только что пережил свою личную аварию. Самая длинная прямая — это прямая перед четырнадцатым поворотом, где максимальная скорость достигает практически триста километров в час, а с учетом активированного заднего антикрыла — DRS — бывает и больше, чем триста. Однако до активации системы DRS было еще полкруга, поэтому преследователи не могли пойти на опережение за счет этого. Шварцман снова прилип как копоть к бамперу ретро-автомобиля: его переднее антикрыло мелькало в задних зеркалах болида Риверы. Но теперь Алексия чувствовала ритм и знала, что ее машина стабильнее на торможении после того заноса, ведь монегаска пыталась быть более аккуратной в этот раз. Она приготовилась к позднему торможению в четырнадцатом повороте, зная, что он попытается атаковать внутри. — Они летят к 14-му повороту: Ривера и Шварцман идут менее, чем в двух тысячных друг от друга! , — пролепетал Алекс Жак в микрофон. Его голос разнесся по автодрому гулом, теряясь где-то на закрытой части трассы. Давиде подхватил эту инициативу и интенсивно кивал на слова своего коллеги, — Шварцман готовится к атаке! Это может быть решающий момент, друзья! На четырнадцатом повороте Ривера сдвинула точку торможения на пять метров позже обычного. Нога вдавила педаль тормоза в карбон, а болид послушно пошел в поворот, усиливая нагрузку на девушку в 4.1G: настолько сильная перегрузка сразу же надавила на монегаску, отчего та выпустила сдавленный стон, перекрываемый ревом турбированного двигателя. Алексия схватилась за руль так крепко, словно он был единственной опорой в этом заезде, а без него она бы уже улетела куда-то подальше. Руки забивались практически моментально, наполняясь кровью, что застывала в жилах по ощущениям и не двигалась дальше, принося неприятные покалывания и боль. Голова Алексии уже начинала кружиться от резких перепадов нагрузки, иногда происходила расфокусировка зрения, но Ривера сразу же приводила себя в порядок и устремляла свой взгляд вперед: ее мир сжался в одну единственную точку: монегаска видела только апекс поворота, когда Шварцман попытался подъехать. Красное переднее антикрыло мелькнуло в сантиметрах от ее заднего колеса, но он вынужден был сбросить газ. Рычание его двигателя стихло позади, если бы Шварцман рискнул и пошел на обгон — он бы потерял переднее антикрыло и, вероятно, совершил бы лишний пит-стоп. — Чисто, Лекс. Он отстал на 1.2 секунды, умничка, — проговорил Франц, пытаясь сбросить напряжение с девушки. Его голос был уже куда нежнее и податливее, чем в начале гонки. Теперь он выступал словно как отец, который поддерживал своего ребенка в довольно грубой форме, — Работай с резиной. Длинная дистанция впереди, Ривера, — прокомандовал инженер, отключившись от радио Алексии. Монегаска послушно кивнула сама себе, посильнее сжав рулевой штурвал в своих руках. От напряжения и нервов девушка изредка поглаживала какие-то кнопки на рулевом штурвале большими пальцами. Плавный правый поворот, почти радиан, замигал перед передним антикрылом белоснежного болида — последний поворот этого круга. Ривера выкатила из него, плавно прожимая педаль газа: число оборотов сразу же росло вверх, превышая отметку в восемь тысяч. Двигатель разрывался от нагрузки, в задней части болида, под кожухом, шел адский жар, который направлялся по металлу и карбону к пилоту, отчего в кокпите становилось невыносимо жарко. Температура девушки плавно повышалась, а звук двигателя и свист переключения передач висел над головой пилота как тяжкий нимб, напоминающий, что это лишь начало. На дисплее горело: «КРУГ 3». Впереди Алексии находилась чистейшая трасса, на которой виднелись темные следы от сликов других болидов: кто-то выехал за пределы трассы, кто-то совершил резкий обгон, кто-то держал свой темп на первых двух кругах. В зеркалах болида мелькал пелотон, но уже не впритык, а на безопасной дистанции. Алексия тяжко выдохнула и впервые за два круга почувствовала вес шлема на шее, который продавливал в плечи, заставляясь слегка сутулиться, а жар в ногах и соленый вкус пота на губах заливали все лицо красной краской, награждая разгоряченной кожей. — После двух кругов лидирует Алексия Ривера, получив быстрейший круг заезда — 1:39:854! Она не просто держится — она контролирует гонку! , — прокомментировал Алекс, смотря на телеметрию Алексии на своем мониторе: ее круги были относительно ровными по времени, — Но тридцать кругов впереди, и ее шины уже спрашивают, надолго ли это! К восьмому кругу сам заезд стал похож на работу: он был работой тяжелой, вязкой, изматывающей пилота до последней капли пота. Жара Бахрейна беспощадно била по светлому шлему Алексии, заставляя ее каждый раз стабилизировать собственное дыхание во время поворотов, чтоб контролировать свое самочувствие. От такой температуры и палящего солнца болиды вели себя нервно: задняя ось болида Алексии постоянно стремилась заявить о себе, напомнив ей ту ошибку в повороте, где она чуть не улетела за трассу. Темп заезда постепенно стабилизировался: отрыв колебался в пределах секунды — то Шварцман подтягивался в зоне торможения, то Алексия отыгрывалась на выходах, где ее машина была чище и спокойнее. Шины начали «плыть» довольно уверенно и быстро — это было не так критично, но достаточно, чтобы каждая попытка агрессивного газа отзывалась легким подрагиванием задней оси. Это было как идти по натянутому канату: шаг в сторону — и падение. Нервное поведение задней оси постоянно отдавалось ужасной болью в позвоночник, которая была как иглы, втыкаемые в межпозвоночные пузыри. Эта боль проходила как электрозаряд по всему телу девушки: начиналась со спины и направлялась к рукам, проходя по животу, груди и шее. От этой боли очень сильно тянуло и выворачивало живот девушки, из-за чего она постоянно сутулилась. Разница в одну целую две десятые секунды было скорее не как отрыв, а как издевательство: Алексия не рвалась вперед всего пелотона, устанавливая свою диктатуру на автодроме. Монегаска дразнила своего преследователя, выводя такими поступками Франца из себя: австриец был явно недоволен такой тактикой, из-за чего он частенько возмущался в эфире, а в жизни он лишь обреченно стучал кулаком по приборной панели, прислоняя ладонь ко лбу. Ривера держала Шварцмана в зоне DRS, заставляя его перегревать шины в своей турбулентности. Ее белоснежный болид был якорем, к которому на привязи из турбулентного воздуха и томительного ожидания был прикован его красно-белый «Prema», а сама экономила резину, как учил Франц, который в данный момент отвернулся от монитора и переговаривался с руководителем команды, обсуждая что-то, связанное с Риверой. Как только обсуждение закончилось — Франц моментально повернулся обратно к рабочему месту, и его взгляд приковали блики на мониторе — телеметрия Алексии. Круги монегаски были монотонно-безупречны: 1:41.256, 1:41.198, 1:41.305, машина пела под ее руками, а в наушниках звучали какие-то посторонние и белые шумы, отвлекающие Алексию от заезда. На трибунах Бахрейна фанатская волна узнавания прокатилась по рядам опытных болельщиков, вызывая перешептывания и обсуждения между людьми по поводу заезда. Кто-то обсуждал саму гонку, кто-то обсуждал ошибки других пилотов, кто-то обсуждал саму Риверу: — Смотри, она его гробит, — хриплым голосом произнес седой мужчина в заношенной кепке «Williams», не отрывая взгляда от экрана билборда на старт-финишной прямой. Он тыкал грязным пальцем в силуэт болида Алексии, который проносился на одиннадцатом повороте впереди Шварцмана, мелькающего позади, — Не обгоняет и не отрывается. Словно ведет на поводке, чертовка, — усмехнулся седой мужчина, скрестив руки на груди. Его толстый нос шмыгнул, а на лице показалась довольная улыбка, — У Шварцмана передние «жевалки» уже через три круга кашей будут, зуб даю, — сказал мужчина, выразительно подняв указательный палец вверх, словно рассказывал какой-то факт. Рядом его молодой спутник, с лицом, обгоревшим на бахрейнском солнце, недоуменно хлопал глазами и все время переводил взгляд от своего компаньона на билбордный экран: — Но она же девчонка… — промямлил молодой паренек, вопросительно изогнув правую бровь в «домике», показывая свое замешательство. — Девчонка? — старик фыркнул, отхлебнув теплой газировки из картонного стаканчика, который он держал в подстаканнике на трибуне, предварительно подняв его за днище стаканчика, — Это не такая простая девчонка… С мозгами, — консервативно процедил старик сквозь зубы, нахмурив свои густые и седые брови. Его взгляд был сосредоточен на болиде дебютантки, проходящей уже тринадцатый поворот. И в то же время в квартире на краю Москвы тусклый свет монитора освещал лицо студента-второкурсника, который восторженно смотрел трансляцию нелегальным потоком, но качество было кристальным и на уровне официальной подписки на сервисы Формулы. На столе у студента лежала пустая пачка каких-то местных сигарет и открытая банка зеленого энергетика. Парень впился в экран как завороженный. — Давай, Роберт, дави ее! — прошипел он в пустоту, но в его голосе уже была трещина неуверенности. Он видел, как на телеметрии в углу экрана температура передних шин Шварцмана ползла в красную зону, — Что она делает? Почему он не может ее пройти? — Он бессильно стукнул кулаком по столу, заставив клавиатуру вздрогнуть. Его мир, где все было ясно — мужчины гоняют, женщины смотрят — давал трещину. В Монте-Карло в квартире семейства Риверы тишина была густой и звонкой. Шарлотта сидела на краю дивана, поджав под себя ноги от волнения: она просто изучала заезд своей дочери, смотря исключительно на лидирующий болид с номером на носу — номером два. На ту едва уловимую жесткость в линии плеч, которую можно было разглядеть даже сквозь кокпит и комбинезон, на абсолютную неподвижность головы в шлеме в те моменты, когда машину швыряло на кочках и поребриках при поворотах. — Шарль, — голос Шарлотты прозвучал подозрительно тихо, но четко были слышны каждые буквы и каждая нотка голоса, растворимая в тишине квартиры, изредка прерываемая криками комментаторов, — Алексия. Она не боится же? , — прошептала мать, нахмурив свои тонкие брови в недоумевающем выражении лица. Шарль, сидевший рядом, перевел взгляд с экрана на супругу, которая была обеспокоена состоянием дочери. Хотя мужчина искренне не понимал, что именно потревожило его супругу, он решил ответить максимально четко и открыто: — Она сосредоточена, дорогая моя, все же хорошо. Ты же сама видишь, что она лидирует уже какой круг подряд, — голос мужчины был бархатным и ласковым, с ноткой хрипотцы, которая шла в унисон с голосами Алекса Жака и Давиде Вальсекки. — Нет, милый, — Шарлотта покачала головой, прикрыв свои глаза на мгновение и опустив голову вниз, — Это не та концентрация, когда боишься ошибиться. Это… — Ривера старшая замолчала, подбирая нужное выражение или слово; ее взгляд потупился и был направлен на экран, где бесконечно сменялись камеры и болиды, отличимые лишь цветами и спонсорами, -… холод. Смотри: она ведет этого русского, как на аркане. Она наслаждается этим? — В ее голосе прозвучал почти ужас от этой мысли: ужас матери, которая видит в ребенке незнакомые, чужие черты характера. Окажись Алексия перед матерью в этот момент — вряд ли Шарлотта обрадовалась этому — она бы сильнее испугалась выражения лица и взгляд дочери, что сейчас плавилась в карбоновом гробу, сжатая ремнями безопасности по самое горло. Шарль обнял супругу за плечи, но сам не мог оторвать глаз от экрана. Гордость в нем боролась с тем же примитивным страхом: его маленькая принцесса оказалась тактическим гением на колесах. В воздухе повис немой вопрос от обоих родителей: «кто ее такой вырастил?» Три разные картины, пять пар глаз были направлены на один белоснежный болид с разными чувствами: радостью, вопросами, гневом и, конечно же, сомнением со страхом. Все были прикованы к силуэте в приталенном комбинезоне, голова которой скрывалась за шлемом, что дрожал при наезде на возвышенность. Красные быки, расписанные на кожухе двигателя, были направлены рогами вперед, символизируя стремление Риверы к доказательству своей персоны на этом поприще.

***

Не лидеры решают судьбу гонки первыми: ее решают те, кто отчаянно рвется вперед — в клуб избранных. Лирим Цендели на шестом месте уже три круга ждал момента против Юри Випса, который был уже на пятом месте из-за ошибок других пилотов, скатившихся вниз по пелотону. Эстонец в своем Hitech защищался яростно: как зверь, загнанный в угол, но «кофемолка» — повороты номер восемь и девять — место не для ярости, а для хирургической точности. На входе в восьмой, левый поворот, Лирим увидел микроскопическое колебание задней оси у Випса. Его мозг выдал команду «атаковать» раньше, чем тело успело оценить риски, которые могли бы привести к катастрофическим последствиям: он сдвинул точку торможения на метр позже и его переднее антикрыло уже поравнялось с задним колесом Юри. Лирим практически вышел на идеальную траекторию, готовясь забрать пятую позицию у эстонца, но он забыл про «грязный воздух», исходящий от Випса. Его собственные перегретые передние тормоза оказались куда весомее, чем проблема, что Юри был спереди. Передние колеса MP Motorsport Лирима мгновенно заблокировались, а болид, попавший под влияние «грязного воздуха», моментально начал нервничать и ерзать из стороны в сторону, теряя прижимную силу. По автодрому раздался пронзительный, режущий уши визг резины, скользящей по асфальту: полосы черного компаунда легли на асфальт. Во всей этой ситуации Лирим на долю секунды был пассажиром своего болида. Затем последовал весомый удар, от которого во все стороны полетели обломки карбона и какие-то металлические части, разлетевшись по асфальту и песку с гравием. Передний правый надкрылок болида Цендели вошло точно в левое заднее колесо Випса, а после отскочило в его задний диффузор, разбив сигнальный огонь красного цвета, находящийся между диффузором и задним антикрылом болида HitechGP. Звук был ужасающе глухим — звучал где-то звук рвущегося карбона, ломающейся подвески и сминаемого металла, среди которых меж тем были слышны свисты покрышек из-за того, что автомобили обоих команд начали терять прижимную силу и моментально ушли в занос, перекрутившись вокруг своей оси несколько раз по асфальту. Осколки, похожие на черные перья гигантской птицы, взметнулись в воздух. Машину Лирима развернуло поперек трассы, скользя по асфальту с дьявольским визгом. Машина Випса, с оторванным задним колесом и искореженной подвеской, кувыркнулась раз, чиркнула по асфальту брюхом, выпустив сноп искр из-за титановых гаек и болтов на контрольной планке, и замерла на обочине изуродованная, дымящаяся со стороны кожуха двигателя. Последовала моментальная реакция со стороны дирекции гонки: мгновенно на трассе пошли волны желтых флагов, которые взметнули вверх маршалы, расположенные на каждом повороте. С пит-лейна с резким, но приглушенным, по сравнению с болидами, ревром выкатился автомобиль безопасности — красный Mercedes-AMG GT Black Series с проблесковыми маячками на крыше и крупной надписью «SAFETY CAR» на двери. За ним сразу же выкатился медицинский автомобиль Aston Martin DBX, включив свои проблесковые маячки. Оба автомобиля устремились по трассе, однако Mercedes остановился за пятым поворотом, ожидая остальной пелотон, а Aston Martin продолжил движение к подбитым болидам. — ВНИМАНИЕ! Желтые флаги в 9 повороте, АВАРИЯ! — голос Алекса Жака взвился до крика, полного неподдельного шока. На вышке маршалов замигали желтые огни, из-за барьера выскочили маршалы с огнетушителями, которые устремились к двум обломкам, напоминающим болиды пилотов. Искалеченные силуэты болидов Hitech и MP Motorsport лежали неподвижно, словно приняв свою судьбу и моментально сдавшись. Пилоты же напротив: Юри Випс в своем кокпите несколько секунд просто сидел, оглушенный от резкой перегрузки, переходящей за 5G. В его кокпите пахло горелой резиной и сжатым воздухом. Гидравлическая жидкость тонкой струйкой сочилась из разорванной магистрали где-то сзади. Маршал постучал по его шлему. Потом инстинкт взял свое — эстонец дернул ручку ремней, отстегивая каждый поочередно, и каждый ремень поддался напору парня, отпустив его из цепких объятий, и Випс осторожно выкарабкался из болида, ухватившись за дугу безопасности: где-то на дуге безопасности облезла краска и виднелись серые проплешины из-за того, что часть подвески и карбоновый осколок влетел прямо в дугу безопасности, сохранив при этом жизнь эстонцу. Стоя на асфальте, он сорвал с головы шлем и перчатки, швырнув их на сиденье своего искалеченного болида. Его лицо было багровым от ярости и унижения. Юри не смотрел на маршалов, его взгляд был прикован к обломкам его машины. Випс сделал три резких шага и со всей силы пнул отлетевший обломок переднего антикрыла MP Motorsport. — Я в порядке! , — его взгляд был полон ярости и боли, самых неподдельных чувств, что мог испытывать эстонец по ходу всего гоночного уик-енда. Юри даже не смотрел в сторону боксов Нitech — стыд и гнев пылали на его лице. Эстонец огорченно пошел к медицинскому Aston Martin DBX, тяжело дыша. Его гран-при Бахрейна закончилось, не пройдя и трети дистанции. Лирим не вышел из машины. Его MP Motorsport стояла поперек трассы с полностью оторванным передним крылом и смятой носовой частью. Он бил кулаками по рулю интенсивнее, чем рулил его, а его плечи тряслись. Лирим медленно, словно в тумане, отстегнул ремни болида — один из них поддался не сразу, но через пару секунд нервов и усилий он все-таки отпустил Цендели. Трое маршалов устремились к машине Лирима посреди трассы, один сразу начал отчаянно размахивать двойным желтым флагом с красными полосами, предупреждая приближающийся пелотон об неподвижной опасности. Ему помогли выбраться с болида, просунув руки под дугу безопасности и подхватив парня. Ноги Лирима предательски подкосились, и он на мгновение оперся на плечо маршала, стоявшего рядом. Сняв гоночный шлем, он опустил голову, не в силах смотреть ни на кого. Его молча, под руки, увели к тому же медицинскому автомобилю. DNF — это клеймо, своеобразный приговор для гонщика в начале сезона. Со стороны барьеров выехала тяжелая техника — желтый эвакуатор-погрузчик JCB с плоской платформой подъехал к машине Випса и пустил специальные стропы для подцепа болида. Два маршала закрепили стропы, и болид, с жалобным скрипом смятого карбона, был приподнят и аккуратно погружен на платформу. Маршалы, что держали стропы до этого, в быстром темпе закрепили тросы за платформу, обвивая силуэт болида, чтоб тот не выпал или скатился с платформы. Машину Юри повезли в закрытую зону для технического осмотра, находящуюся за трассой. Второй JCB и пикап-эвакуатор с краном-манипулятором занялись машиной Лирима и обломками, которые были раскиданы вокруг места аварии: они работали быстро, как хирурги — подцепили автомобиль Лирима за носовую часть стропами, закрепив их к манипулятору, и принялись погружать болид на платформу. Маршалы, которые находились вокруг места аварии, резко асфальта сметали осколки карбона и пластика широкими щетками. Кто-то бегал вокруг и собирал крупные куски карбона, беря их в руки. Алексия была уже на дороге перед поворотом номер тринадцать, когда в наушниках взрезался резкий, лишенный всяких эмоций голос Франца: — Желтые, Лекс. Желтые в девятом секторе, — проговорил Франц так, словно зачитывал лекцию о квантовой физике: монотонно и неэмоционально. Франц же просто скрывал свое раздражение и злость, сжимая кулак на приборной панеле в боксе инженеров напротив трассы. Вздохнув, австриец вновь зажал кнопку рации для связи с монегаской, — Множественные обломки. Будь готова к машине безопасности… Сейчас, — сердце Риверы сделало один тяжелый, гулкий удар где-то в основании горла, предотвращая возможность дышать самостоятельно сквозь рот. Мысли пронеслись кадрово: Обломки, которые валялись где-то позади нее в районе девятого поворота, две машины, стоящие неподвижно, и главный вопрос, который пронесся в ее голове за долю секунды: «кто?». Но тело Алексии уже действовало автономно: правая нога вжала педаль газа в пол, словно намереваясь продавить карбон куда сильнее, чем предполагается. Болид, недовольно рыча, рванул вперед к последнему повороту. Монегаска обязана была максимально сократить дистанцию до автомобиля безопасности, чтобы не позволить пелотону сгруппироваться вплотную моментально, преследуя цель сохранить свое преимущество и отрыв от Шварцмана и других пилотов-гиен, что кидали взгляды на аппетитную первую позицию. Глаза инстинктивно метнулись вверх, на гигантский главный билборд на старт-финишной прямой, расположенный напротив трибун. На нем в HD-качестве, в замедленном повторе, показывали момент столкновения. И в этот миг произошел странный сбой в ее восприятии: на скорости за двести пятьдесят, когда мир за окном превращался в цветные полосы, билборд казался замершим, неестественно четким островком в этом потоке. Ривера даже приподняла подбородок в шлеме, словно пытаясь втянуться в этот кадр, разглядеть больше, но это была иллюзия. Она успела схватить взглядом обрывки катастрофы: синий нос MP Motorsport, беспомощно торчащий из облака пыли; черно-бирюзовый бок Hitech с рваной, уродливой раной на карбоне, оставленной крылом Лирима после второго столкновения. Мозг монегаски пронзила молниеносная, жгучая вспышка узнавания: это был ее напарник — Юри Випс; тот, с кем она говорила полтора часа назад как ни в чем не бывало. И тут наступила всепоглощающая тишина, но не в ушах, а внутри — страх за коллегу не обрушился лавиной, а скорее просочился через щели в шлеме и молнии комбинезона, как ледяная вода в трюм корабля. С каждым щелкающим звуком подрулевого лепестка, с каждым переключением передачи, эта ледяная влага поднималась. Алексия не слышала больше Франца в наушниках — только монотонный белый шум и собственное, ставшее вдруг громким, сдавленное дыхание внутри шлема. Взгляд монегаски, против воли, снова и снова дергался к зеркалам заднего вида, ища не Шварцмана или Пиастри, что находились позади, а ловила отражение билборда, мелькавшее в искаженной перспективе, надеясь увидеть в следующем кадре повтора оранжевый шлем Юри, увидеть, как он вылезает, отмахивается от медиков, живой и целый. Но Алексия улавливала только обломки. Эта неизвестность сверлила мозг, отвлекая драгоценные нейронные цепочки, которые должны были быть заняты только трассой. Внутри девушки шли дебаты между мозгом и сердцем — «Он вылез, должен был вылезти. Маршалы там же! Но почему не показывают? Почему только машина?». И вот она, первая, крошечная ошибка, совершенная на плавном, почти незаметном для зрителя правый повороте номер двенадцать. Точка торможения была взята идеально, но на переключении передачи, в момент переброса веса, ее левая рука на руле дрогнула от нервного, неосознанного сжатия пальцев, будто она хваталась за что-то невидимое. Этого микроскопического движения хватило, чтобы задняя ось качнулась на миллиметры шире, чем нужно. Болид легко, почти игриво сорвался в контролируемый занос на выходе. Это был элегантный, но абсолютно лишний «силовой слик» — машина прошла дугу шире, теряя сцепление и, как следствие, драгоценные сотые секунды. Из-под задних колес взметнулась тонкая струйка голубоватого дыма от перегретой резины. Перегрузка от этого маневра вдавила девушку в сидение, сжав ее диафрагму. С губ девушки вырвался слабый, еле слышный стон, затерявшийся где-то в шлеме, так и не просочившись наружу и в радио. — Алексия! Сосредоточься! , — просочился голос Франца сквозь белый шум. Теперь австрийца было слышно практически идеально: его хриплый голос наконец-то прорвался сквозь оборону девушки и воздействовал на ее мозг как обычно, — Ты теряешь ритм на выходе из двенадцатого! Шварцман сократил разрыв на две десятых! Юри вне гонки, но он в порядке, — голос австрийца стал чуть нежнее и добрее, словно он пытался успокоить уже девушку, а не пилота, — Повторяю, Випс в порядке, его увели в медцентр для проверки. Теперь твоя гонка. Твоя, Алексия! Вернись в ритм, — слова «он в порядке» подействовали не как успокоительное, а как удар током. Чувство вины за то, что монегаска отвлеклась и потеряла сцепление на мгновенье, и облегчение смешались, и из этой гремучей смеси мгновенно выпал в осадок чистый, холодный концентрат ярости — ярости на себя, на Лирима и на эту ситуацию. Защитная заслонка, которая до этого медленно опускалась, с грохотом захлопнулась окончательно. Пальцы Риверы моментально впились в обшивку рулевого штурвала так, что даже через перчатку можно было увидеть, как побелели сухожилия на тыльной стороне ладони. Монегаска больше не смотрела в зеркала на билборд, а уставилась вперед, на асфальт, на апекс следующего поворота. Дыхание девушки наконец выровнялось, стало коротким и резким, как удары метронома, синхронизируясь с щелчками переключения передач. Франц, произнеся свою реплику в радио, не отрывал взгляда от графика поперечных перегрузок. Он видел этот маленький, но четкий пик — свидетельство лишнего движения рулевым штурвалом во время заноса. Его челюсть сжалась и четко выступили линии скул, однако австриец не злился. — Хорошо, — прошептал он сам себе, смотря в монитор, — Произошло то, что случилось, плевать. Теперь соберется… — его взгляд встретился со взглядом главы команды. Тот молча кивнул, скрестив свои руки на груди, смотря куда-то в инженерный бокс. Они оба понимали: следующий круг покажет, из чего сделана их дебютантка. На вышке команды «Prema» воцарился азарт: главный инженер Шварцмана резко наклонился к монитору, и его лицо осветила короткая улыбка. Он тут же схватил рацию: — Роберт, она дрогнула! Видишь дым на выходе из 12-го? Её задние перегреты, она нервничает! Дай ей жару в следующем секторе! , — прокричал в радио мужчина в фирменной рубашке команды Prema. Он довольно потер руки друг о друга, усевшись поудобнее. Роберт услышал своего инженера и сразу же ответил коротко и ясно: — Да, понял, — россиянин моментально продавил педаль газа в пол, ускорив своего боевого коня до предела. Превысив обороты, Шварцман принялся сокращать отрыв до лидирующей Риверы. Его взгляд был направлен исключительно за силуэт, мелькающий впереди него — белоснежный силуэт лидирующего болида. Сократив дистанцию до четырех десятых, Роберт принялся работать куда осторожнее, боясь совершить подобную ошибку тоже. Где-то в баре другой страны мужчина в кепке «Hitech», только что облегченно выдохнувший, увидев, как Випса уводят, нахмурился: — Ой-ой… Заднюю повело. Задумалась о напарнике, — прокомментировал мужчина, наблюдая за трансляцией в баре, где находился лишь он и его супруга. Женщина, которая сидела рядом, тронула его за рукав: — Бедная девочка, наверное, перепугалась, — женщина с легким волнением приложила руку к щеке, качая головой из стороны в сторону. Взгляд женщины был направлен на телевизор, висящий над барной стойкой. — Не бедная, — поправил он сухо свою супругу, и сразу же ухватился за бутылку с каким-то алкоголем, — Пилот. И сейчас она либо соберется, либо Шварцман ее съест, — в воздухе повисла неловкая пауза и молчание. Супруга, которая не так активно следила за этим всем, молча кивнула и протянула правую руку к руке своего мужчины, опустив ладонь на него. В то же время на трибунах около старт-финишной прямо японский журналист от известного автоспортивного издания приподнял бровь и что-то быстро записал в блокнот в виде иероглифов кандзи: «P1, круг 9 — это Ривера. Микро-ошибка на выходе 12-го пов. (занос?). Возм., отвлечение на аварию напарника (Випс). Первая потеря темпа, наблюдать за псих. устойчивостью (!!!)». Журналист явно собирал какую-то информацию для создания компромата или какого-нибудь повода для статьи. А в кокпите Алексия глубоко, с шипением вдохнула горячий воздух, пахнущий гарью и собственным страхом. Ярость кристаллизовалась, превратившись в ледяное, неумолимое решение. Монегаска проехала мимо боксов, мельком увидев лица своих механиков, смотрящие на пролетающий мимо них белоснежный болид с красным быком на кожухе двигателя. Их взгляды были серьезны: почти все поголовно скрестили руки на груди и смотрели на девушку с ожиданием дальнейших действий, словно от этого зависит их отношение к пилоту. Губы Алексии под балаклавой сложились в тонкую, безрадостную линию, а уголки губ дрогнули от нервов и волнения, которое проецировалось на руках: руки неистово дрожали, сжимая тяжелый рулевой штурвал. Пальцы все также отстукивали какую-то мелодию по рулевому штурвалу, но уже на прямых отрезках трассы, а не на поворотах, ведь на поворотах от Риверы требовалось все внимание и концентрация. Больше никаких взглядов на билборды. никаких мыслей о чем-то, кроме асфальта, оборотов и человека в красно-белом болиде позади. Теперь это была не просто гонка, а скорее то была месть за сломанную машину напарника, за свою собственную слабость, за эти потерянные две десятых. Следующий поворот Ривера взяла с такой беспощадной, хирургической точностью, что телеметрия в боксе «Prema» выдала тревожный пик — их пилот неожиданно проиграл на входе практически три десятых. Алексия нырнула в первый поворот так резко, как ныряют дельфины, и практически не коснулась поребриков, собирая идеальное соприкосновение с асфальтом. Серебристый Mercedes-AMG GT Black Series с зажженными желтыми проблесковыми маячками занял позицию вплотную перед Алексией. Бернд Майлендер, легендарный пилот машины безопасности, вел автомобиль в точном, неспешном темпе, держа определенную скорость для предоставления достаточного времени маршалам и погрузчикам. Весь пелотон, как вагоны, сцепился за ним: болиды зигзагами раскачивались из стороны в сторону, грея шины — слышался прерывистый, надрывный визг резины, а из тормозных дисков валил едкий серый дым от легкого перегрева или блокировок. Юри Випс, уже с опущенным верхом комбинезона, в термобелье команды, стоял, сложив руки на груди, перед банком мониторов. Эстонец не смотрел на повтор аварии, его взгляд был пригвожден к телеметрии болида номер два: к графику скорости, давлению в шинах, температуре тормозов Алексии. Он был пилотом даже без болида — пилотом второго болида, призрачной поддержкой. И теперь его битва заключалась в том, чтобы мысленно вести этот единственный оставшийся болид к финишу. Франц, который находился в инженерном боксе, видел взгляд Випса и слегка ухмыльнулся подобному решительному настрою парня. Однако картина, где эстонец стоял с опущенным верхом комбинезона и шлемом рядом с ним на столе, напомнила австрийцу, что на трассе уже остался один-единственный болид команды, и что в данный момент все зависит только от Алексии, от безрассудной дебютантки. — Алексия, Випс сошел после контакта с Цендели. Оба — DNF, — проговорил Франц с голосом, напоминающим стальной трос, натянутый как струна. Его отчужденность и хрипотца отдавались гулом в наушниках, повторяясь из раза в раз, — Повторяю, Юри — вне гонки. Ты теперь единственный актив команды на трассе, Лекс. Вся стратегия, все очки — только с тебя, — напомнил себе и девушке австриец, невольно сжав руку в кулак. Этот расклад напугал бы любого инженера, механика и уж тем более главу команды — один активный болид на трассе может как принести очки, так и вовсе принести неудачу и проигрыш. И этот повисший в мыслях, как виселица, предлог «и» держал Франца на грани волнения и профессионального спокойствия, — Держи дистанцию в один метр за машиной безопасности. Грей тормоза до 400 и сохраняй температуру в задних шинах, они падают активно, — протараторил австриец, посматривая на данные телеметрии Алексии, где каждый ее показатель имел разные значения, отличаясь от старта гонки, — Рестарт гонки будет в конце 11-го круга, на выходе из 15-го поворота. Они пойдут все, как один, поэтому хакрой внутреннюю траекторию с запасом. Не оставляй русскому места даже для мысли, — Франц говорил уже более уверенно, его слова звучали как приказ, который не имел права обсуждаться и оспариваться, — Каждый человек в этих боксах дышит сейчас только тобой, Лекси, — Алексия не ответила своему инженеру, но услышала его слова громко и четко. Ком в горле, подошедший после последнего слова, оказался куда сильнее, чем ее сила воли. Монегаска кивнула один раз, устремив взгляд на мерцающие огни автомобиля безопасности, что не позволял Алексии совершить обгон и оторваться. Слова «единственный актив» отдались в висках не страхом, а чистой энергией, девушка посмотрела в левое зеркало и увидела, что в красно-белом болиде «Prema» сидел Шварцман. Роберт не выполнял «змейку» для прогрева шин, а просто сидел, его болид был неподвижно стабилен за ней, как сканер, считывающий каждое ее движение. На одиннадцатом круге, на выходе из пятнадцатого поворота, желтые проблесковые маячки на Mercedes-AMG GT Black Series погасли. Бернд Майлендер резко качнул машину вправо, давая понять, что покидает трассу, и с рыком своего V8 устремился на пит-лейн, пропадая где-то за забором. Тишина, наступившая после его ухода, была абсолютной и бесцеремонной. Никакого белого шума не последовало после нее, радио тоже молчало: Франц и другие молча смотрели на белоснежный болид со сложенными руками. Только ровный, злой рев собственного двигателя, держащего 8000 оборотов, напомнил о себе, заставляя весь монокок вибрировать от нагрузки. Прямая перед монегаской была пуста до горизонта. А в зеркалах, заполняя их полностью, — единая, сплочённая стена из двадцати одноместных болидов. Двадцать один хищник, выпущенный из клетки одновременно, готовились к старту нового заезда с большей яростью и решительностью. Пальцы Алексии обхватили рулевой штурвал в предпоследней позиции хвата, подтверждая решимость девушки быстрее, чем она сама могла бы подумать. Губы под балаклавой растянулись в выражении, не имеющем ничего общего с улыбкой. Алексия ожидала зеленого флага, который должен был с секунды на секунду начать развеиваться над старт-финишной прямой. И это случилось: на электронном табло на повороте номер пятнадцать начал мигать зеленый цвет, сигнализируя, что заезд продолжается, и что трасса очищена. Правая нога монегаски впечатала педаль газа в пол еще до того, как мозг отдал команду, напоминая инстинкт, отточенный тысячами стартов и симуляторских сессий. Болид дернулся вперед, словно бык, направив свои рога вперед — символичный красный бык на кожухе двигателя ринулся также вперед, отрываясь от позади идущего Шварцмана. Перегрузка в 2.3G вдавила Риверу в сиденье, но на этот раз она ее не чувствовала так критично, как было раньше. Перегрузка давила на девушку, заставляя дорабатывать шеей и головой в моментах перестроения по траектории, но не ломала решимость и одержимость монегаски оторваться на комфортную дистанцию и отрыв от русского пилота. Позади болида Алексии начался хаос: Шварцман, готовившийся к атаке, на долю секунды замер, ожидая ее маневра, но этой секунды хватило. Дистанция увеличивалась на два метра, на три, уже на четыре метра. — Идеальный рестарт от Риверы! Она мгновенно отрывается на полкорпуса! — взвился в эфире голос Алекса Жака после продолжительного молчания, занятого одним кругом автомобиля безопасности, — Шварцман проспал момент! Какая неудача для команды Према! , — сообщил вновь Жак, обращая внимание зрителей на момент с Шварцманом. Но Према не сдавалась: Роберт, стиснув зубы, сразу же вдавил педаль газа в пол так сильно, как только мог. Красно-белая машина, словно на невидимой упряжке, потянулась к белой, и их дистанция снова поползла вниз. Следующие два круга превратились в танец на лезвии бритвы: Алексия знала, что не может оторваться — ее шины были старше шин болида Шварцмана, но она могла контролировать. Монегаска блокировала внутреннюю траекторию в первом повороте, заставляя Шварцмана тормозить позже и шире. Ривера постоянно делала микросмещения на прямых, разрушая поток воздуха для его переднего антикрыла. Ее круги были не быстрее, но оказались коварнее: 1:44.101, 1:43.305. Алексия выжимала из машины ровно столько, чтобы держать его на расстоянии в восьми десятых секунды — вне зоны DRS, поскольку после второго круга после автомобиля безопасности была разрешена система DRS. Это была изнурительная, нервная работа. На трибунах фанаты теперь следили не за обгонами, а за психологическим поединком, указывая пальцем куда-то в билборд. Кто-то огорченно вздыхал, кто-то попивал свой напиток, находящийся в подстаканнике, кто-то снимал это на телефон. — Она его водит! — истерически кричал фанат в красной кепке «Феррари», хватая соседа за плечо, — Смотри! Он думает, что ловит, а она просто прибавляет ровно настолько, чтоб он не достал! , — Его сосед, более скептичный, качал головой: — Шины не вечны. У нее уже 15 кругов на одном комплекте. Скрутятся — и конец малышке, — язвительно ухмыльнулся парень, который сидел рядом с фанатом семьи «Феррари». Его слова не нашли поддержки в лице соседа, поэтому он закатил глаза и перекинул ногу на ногу, смотря за гонкой уже более пристально, ожидая любой ошибки от дебютантки. В одинокой квартире в Монте-Карло проходила своя гонка: Шарлотта больше не комментировала, а съежилась на диване, обхватив себя руками. Каждый раз, когда красный нос Шварцмана приближался на экране, ее ногти впивались в предплечья. Она не понимала тактики, а видела только опасность, которая дышала в затылок ее ребёнку. Шарль, напротив, вскочил и ходил по комнате, жестикулируя. — Видишь, Шарлотта? Видишь?! — он тыкал пальцем в экран, где телекамера показывала повороты, в которые залетала Алексия на своем белоснежном болиде, — Она не паникует и не боится! Она знает, где он слабее! Это же гениально! , — отец был восхищен своим ребенком, считая того природным гением. Он находил в этом заезде что-то гениальное, что-то невообразимое для себя, но Шарлотта не отвечала и не поддерживала супруга в этом вопросе: она только сжималась сильнее. Страх за свою дочь казался ей сильнее, чем восторг от ее дебюта. — Алексия, темп в порядке, но дельта падает. Шины твои на грани, — процедил Франц сухим голосом, как будто читал прогноз погоды на завтра. Его взгляд был прикован к столбцу. отмечающему время прохождения каждого сектора и общее время круга: статистика утверждала, что скорость упала, — пит-стоп окно через два круга, будь готова. Повторяю, бокс на 16-м, — Франц отвел взгляд от монитора, направив его куда-то вдаль, словно ожидал Алексию, которая могла бы вырваться из поворота сейчас. В груди у Алексии что-то екнуло: пит-стоп. Каждая остановка — это момент истины; здесь можно выиграть гонку и здесь можно проиграть все. — Поняла, — впервые за гонку монегаска ответила вслух. Ее голос в микрофоне прозвучал хрипло, чуждо и подавленно. На фоне слышался шум двигателя болида, который перебивал Алексию в некоторых местах. Этот диалог дирекция гонки решила пустить в эфир. Те, кто смотрел трансляцию, услышали знакомый звук, означающий, что сейчас будет передача радиопереговоров, и замолчали.

***

Последние два круга перед пит-стопом Алексия прожила в режиме автопилота. Сознание монегаски было разделено: одна часть безжалостно выжимала из старой резины последние тысячные, другая — прокручивала сценарий, как в симуляторе: сначала шел вход на пит-лейн, затем точка торможения и пит-ограничитель, белая линия боксов и секундомер в голове, считывающий каждую сотую секунды с пит-стопа. Телеметрия на рулевом штурвале мигала желтым предупреждением: «ИЗНОС ШИН 85%», переливаясь с желтого на оранжевый цвет и обратно. Резина плыла слишком быстро на разгоряченном асфальте Бахрейна, машина нервно дергалась на кочках и ощущалось это слишком интенсивно в условиях трассы. Алексия чувствовала это каждой костью — скольжение на выходе из десятого поворота было уже не контролируемым заносом, а чем-то ужасным, что могло предрешить исход гонки в единочасье. В один миг в наушниках послышался белый шум — такой привычный звук, предрекающий диалог инженера и пилота — послышался голос Франца, который наблюдал за развитием ситуации и деградацией шин монегаски. Его голос послышался так уверенно и холодно, отчего у Алексии по рукам пробежала легкая волна переживания: — Уже 16 круг, Ривера. Данные подтверждают деградацию шин, — прокомментировал австриец все данные, которые всплывали у него на экране телеметрии, — Следующий круг — бокс. Готовься к заходу, — Ривера не ответила инженеру, предпочитая промолчать. Она знала, что в данной ситуации не следовало возникать и спорить, поскольку уже слишком отчетливо чувствовалась деградация шин. Большой палец монегаски левой руки щелкнул по предустановленной кнопке на руле — «ПОДТВЕРЖДЕНИЕ БОКСА». В эфир ушел короткий и сухой звук, напоминающий «БИП», — Принято, — сквозь зубы выдавил Франц, — помни: линия бокса. Не заступай и не забывай про пит-ограничитель, — напомнил Франц, убрав палец с кнопки эфира радио с Алексией. Пропал белый шум в наушниках, и Алексия вновь осталась в тишине, выруливая с поворота. Все внимание Алексии теперь было приковано к цифровому табло на старт-финишной прямой с личными номерами пилотов и их позициями по ходу сессии. Там горели промежуточные позиции: Ривера — P1, Шварцман — P2, но он еще не совершал остановку, Пиастри — P3, уже на старых шинах. Каждый из них являлся претендентом на победу в этой нелегкой и жаркой гонке. Заходя на последний, пятнадцатый поворот девушка взяла широко, отчасти даже специально, выравнивая машину для правого поворота на серую полосу, ведущую к боксам и на пит-лейн. Впереди мелькнул красно-белый указатель: «ПИТ-ЛЕЙН ОТКРЫТ» и указатель в виде стрелки вправо. — Сейчас, — прошептала она сама себе под рев двигателя. Ее тихий, почти неслышный голос затерялся сразу же на фоне других шумов. Монегаска резко перекинула взгляд на пит-лейн, пытаясь подобрать идеальную траекторию для заезда и совершила резкий вброс руля вправо: болид послушно качнулся и съехал с гоночного полотна. И сразу на пит-лейне, в наушниках и на трибунах настала оглушительная перемена. Но она сразу же разрушилась резким звуком: дикий, разрывающий уши рев на девять тысяч оборотов сменился приглушенным, хриплым урчанием на низких. Как будто заглушили все динамики в мире, выключили все рупоры на автодроме и пропала звуковая волна во Вселенной. Из двухсот восьмидесяти километров в час Ривера сразу же сбросила до максимального значения на пит-лейн — до восьмидесяти километров в час. Тело девушки моментально швырнуло вперед, отчего ремни болезненно впились в ключицы. Глаза рефлекторно сощурились от непривычной медлительности, правая рука потянулась к клавише на правой части рулевого штурвала, и сразу же дернула тумблер с переключением ограничителя. На дисплее замигало и загорелось зеленым цветом надпись: «ПИТ-ОГРАНИЧИТЕЛЬ 80 КМ/Ч». Монегаска медленно ехала по узкому, серому коридору, окруженному боксами. По бокам был калейдоскоп цветов: красные гаражи Prema Racing, желтые гаражи UNI–Virtuosi и синие DAMS. Мелькали лица, которые находились в гаражах, смотря на свои мониторы с трансляцией гонки. Кто-то смотрел на нее, провожая белоснежный болид взглядом, кто-то бежал с покрышками, приготавливаясь к следующей остановке другого болида. Запах сменился резко: пахло горячим асфальтом, пылью и бензином. Наконец показался бокс команды HitechGP, снаружи которого застыли черно-бирюзовые фигуры в низкой стойке и в защитных шлемах. Четыре пары рук наготове встречали катившийся на них болид, словно собирались остановить быка. Их лица были скрыты за визорами, однако их поза говорила о полной готовности и уверенности в пит-стопе. На асфальте была помечена цель монегаски — безупречно белый прямоугольник, где необходимо остановить болид для замены сликов. Алексия плавно подвела машину в прямоугольник: передние колеса вкатились точно на желтые круги-метки. Еще полметра качения по инерции тянулись неимоверно долго, и вот она вдавила тормоз в пол. Над болидом Алексии сразу же показался дисплей, в котором загорелся красный свет, означающий, что время пит-стопа пошло: 0.0 секунд. Мир вокруг монокока Алексии на мгновенье вздрогнул и взлетел. Спереди и сзади, из-под машины, выросли серебряные стойки домкратов, сопровождаясь глухим и коротким лязгом металла о металл — стойки вошли в силовые гнезда шасси, отчего болид рывком взмыл в воздух. Алексию подбросило в кокпите, шлемом она стукнулась о дугу безопасности, моментально сощурив глаза от неприятных ощущений. Девушка наконец-то отпустила рулевой штурвал правой рукой и осторожно подняла ее к макушке шлема, слегка погладив место удара, словно ударилась без него и гладила бы голову. Ривера томно смотрела на своих механиков сверху вниз: их лица, искаженные концентрацией, были обращены к колесам белоснежного болида. Время перевалило уже за 0.5 секунд. Даже сквозь шлем и многослойную шумоизоляцию кокпита в уши Алексии ворвался вой — не один звук, а сразу четыре, сливающихся в единый, пронзительный, почти животный визг гайковертов. Он не просто слышался — он резал, проходя сквозь зубы, сквозь кости черепа, отдаваясь неприятной вибрацией где-то глубоко в челюсти. Казалось, будто четыре промышленные дрели одновременно вгрызаются в металл, заставляя весь монокок резонировать. Болид мелко дрожал, и вместе с ним — Алексия, дергаясь в ремнях безопасности так, что со стороны это выглядело почти нелепо: розовато-кремовый шлем кивал сам по себе, будто у куклы на нитках. Из-под каждого колеса почти одновременно вырвались веера оранжевых искр — короткий, яркий фейерверк, рассыпавшийся по асфальту пит-лейна. Запах горячего металла и перегретой резины пробился даже внутрь кокпита, смешавшись с уже привычным коктейлем из топлива, тормозной пыли и пластика. Механики у колес двигались синхронно, как детали одного механизма: сорвать гайку у сликов — подхватить покрышки — швырнуть их в сторону боксов. Изношенные, изодранные до желтого корда покрышки отлетали за спины, где их уже ловили другие руки, не глядя, двигаясь практически на автомате. В наушниках Алексии зашипел внутренний канал связи. Тяжелое, прерывистое дыхание механиков, короткие команды, выкрикиваемые на каком-то внутреннем, боксовом языке, где каждое слово было сжато до кости: — СПЕРЕДИ ЧИСТО! , — прокричал молодой парень, держащий гайковерт дулом вверх, означая, что его сторона уже готова. Парнишка смотрел по сторонам, оглядываясь на других механиков, которые занимались точно такими же действиями, как и он сам. — ЛЕВОЕ ГОТОВО! , — проговорил монотонно какой-то седой механик, явно давно работающий в автоспорте. Его дуло гайковерта так же было поднято вверх, сигнализируя о готовности. — ПРАВОЕ ЗАДНЕЕ… — пронесся обрывок фразы, который моментально растворился позади болида. Алексия не поняла, что именно произошло, но судя по реакции с трибун и голосам комментаторов произошло что-то плохое. Она не понимала половины фраз — и не должна была. Это был фон, как шум дождя за окном: если он есть, значит, все еще под контролем. Глаза Алексии, широко открытые, были прикованы к маленькому красному светодиодному таймеру, встроенному прямо в приборную панель бокса перед ней. Цифры мелькали с бешеной скоростью: 1.0… 1.4… 1.9… Бегущие цифры давали понять пилоту, что пит-стоп явно затягивается на более долгий срок, чем предполагалось. Старые шины, изношенные до того, что сквозь черный компаунд уже проступал ядовито-желтый корд, как ребра у истощенного животного, исчезли из ее поля зрения, улетев за спины механиков. На их место, будто в кадре, где вырезали несколько кадров, материализовались новые покрышки. Они были угольно-черными — идеальными, и от них валил густой, маслянистый дым — их только что вынули из термочехлов, где разогревали до рабочей температуры в девяносто градусов. Механики с силой впечатывали тяжелый диск в пазы и шпильки, и раздавался глухой, удовлетворительный щелчок и свист, когда отверстия садились на место. Затем мощным движением плеча механики дожимали до упора, чтобы не было ни миллиметра люфта. Табло показывало уже 3.1 секунды, а новые покрышки еще не были прикручены к шасси болида. Гайковерты, уже сменившие режим, снова заурчали — теперь это был более низкий, уверенный звук затяжки болтов на основании диска. Пронеслись вокруг болида три четких, ясных звука успеха, отдавшихся в ее костях гулким эхом. Но с заднего правого колеса донесся не щелчок, а короткий, сухой скрежет — звук, похожий на то, как ломается зуб у шестеренки механизма. Лицо механика у этого колеса, парня по имени Марко, превратилось в маску ужаса: его глаза за темным забралом испуганно метнулись к инструменту. Рукоятка гайковерта дернулась в его руке с такой силой, что его плечо откинулось назад. На маленьком экранчике на боку инструмента вспыхнуло и начало яростно мигать кроваво-красное слово: «ERROR». — У Хайтек проблемы с пит-стопом! , — прокричал Давиде на эмоциях, ведь именно у лидера заезда происходит какая-то техническая ошибка, — Сорвало резьбу на шпильке? Заклинило мотор? Сломался бита? , — начал перечислять Вальсекки, обращаясь к своему коллеге, к Алексу Жаку. Алекс же в это время смотрел с комментаторской вышки на боксы HitechGP, где одиноко стояла машина Алексии, повиснув на домкратах. Девушка оглядывалась по сторонам в своем шлеме, ища какую-то оплошность и проблему в этом. Крик механика заднего правового колеса, полный чистой, животной ярости и паники, разорвал общий радиоэфир, заглушив на мгновение все другие звуки. Его рука отшвырнула непослушный, предательский инструмент прочь. Тот, звякнув, покатился по асфальту, ударившись об ногу другого механика. Марко развернулся на каблуке гоночного ботинка, его тело уже было в движении к тележке с инструментами, стоявшей в полуметре. Казалось, это заняло мгновение, но на самом деле — четыре полные, жирные, дорогущие секунды. Его напарник, тот, что должен был ловить гайковерт для затяжки, замер в полусогнутой позе, его руки, уже приготовившиеся к приему, повисли в воздухе. Сквозь его забрало Алексия в правом зеркале заднего вида увидела широко распахнутые, полные немого вопроса глаза: «Что теперь?». Франц, наблюдавший за пит-стопом с командного мостика, расположенного прямо напротив болида Риверы, недовольно вздохнул. Он вцепился пальцами в край стола так, что побелели фаланги. Весь его мир сузился до одного экрана — огромного секундомера на стене — прошло уже 7.1 секунд из запланированных 3.5. Второй гайковерт, холодный и безликий, был схвачен и воткнут в гайку. Он зарычал — тот же ровный, деловой звук донесся с заднего правого колеса, и наконец послышался характерный щелчок, обозначающий, что процедура успешно завершена. Чистый, четкий, долгожданный щелчок фиксации момента затяжки. Но тиканье неумолимого хронометра уже отмеряло: 7.1… 7.4. Такое необходимое, драгоценное, невозвратимое время ушло в песок беспощадного Бахрейна, закопав в нем все надежды на победу в гонке. Пока шла эта борьба с одной гайкой, остальная команда, на автомате, завершала работу: механик у левого борта, не глядя на суету у заднего колеса, швырнул через борт кокпита пластиковую бутылку с ледяным изотоником, отчего она упала точно между ног Алексии. Ривера была готова к этому, поэтому успешно подловила бутылку внутренними изгибами бедер, зажав между ними, а после правой рукой ухватилась за основание бутылки и сразу же поменяла трубку под шлемом, спихивая бутылку под сидение кокпита. Другой механик — молодой парень у правого борта — ухватился за толстый, сплетенный в косу кабель связи, дернул его на себя с силой, вырывающей штекер, и отбросил прочь, чтобы тот не мешал выезду автомобиля с пит-стопа. Все было готово: все, кроме этих украденных секунд — 7.9 СЕКУНД. Главный механик, стоявший прямо перед капотом и держащий домкрат, отчего его тело все это время было напряженной пружиной, взметнул руки вверх, отчего болид шлепнулся на асфальт с глухим, тяжелым, унизительным стуком, а не с легким щелчком. Алексию тряхнуло в кокпите с такой силой, что ее зубы, сжатые до боли, стукнулись друг о друга, отдавая металлическим привкусом крови на языке. Голова монегаски в шлеме дернулась вперед, затем назад. Мир словно рухнул вниз после взлета, обозначая, что пора бы дебютантке заземлиться и не мечтать о чем-то высоком. В ушах девушки, поверх общего гула, разорвался голос Франца из рации, сдавленный, но прорезавший все остальные звуки, как нож: — Лекси, твою мать! ВЫЕЗЖАЙ, БЫСТРЕЕ! , — прокричал Франц в рацию, сжимая край стола на командном мостике. Его выражение лица наконец-то стало привычного цвета, оставляя лишь намеки на покрасневшие щеки от крика. Нога Алексии, уже лежавшая на педали газа, вдавила ее в пол еще до того, как мозг осознал команду: машина, словно выпущенная из клетки зверь, рванула вперед из бокса. Заднее антикрыло пронеслось в сантиметрах от руки механика Марко, который, споткнувшись, отпрыгнул назад, едва удержав равновесие. Он провожал болид с удивленным выражением лица, однако на нем промелькнула тень улыбки — самодовольной улыбки. Все механики, включая Франца и Марко, метнули свои взгляды на хронометр. На гигантском световом табло в инженерном боксе, куда были устремлены все взгляды, заморгали и наконец застыли цифры, вынесенные на отдельный, красный экран, подписанный «BOX TIME»: 8.4с. Почти восемь с половиной секунд: в мире, где каждая сотая — это вечность, а две десятых — провал, почти пять лишних секунды были не ошибкой, они были провалом в бездну. Из лидерства — в пучину середины пелотона, а из контроля — в отчаянную, яростную борьбу за выживание.

***

(ПРИМ. с этого абзаца рекомендую включить на фон трек: You should see me in a crown — Billie Eilish) Алексия впечатала газ, и болид выстрелил из узкого каньона боксов на серую полосу пит-лейна. Глаза монегаски, автоматом, метнулись к кнопке на руле — палец ударил по ней, снимая ограничитель скорости, когда она почти доезжала до окончания пит-лейна. Ривера пересекла линию пит-лейна, сразу прижав педаль газа в пол, а ее белоснежный болид с красным быком послушно отозвался, прорычав какие-то пустые обороты двигателя, и после ускорился максимально быстро. Взгляд Алексии, вопреки всем тренировкам, не устремился вперед на выездную полосу — он прилип к большому светодиодному табло, висевшему над выездом с пит-лейна. Табло показывало промежуточные позиции гонки в реальном времени. Мозг монегаски, заточенный на мгновенную обработку данных, схватил информацию за доли секунды, проехав по прямой к первому повороту. Вверху списка, на строке P1, горели первые три буквы фамилии пилота: SCH, ниже шел на Р2 — PIA, после него на Р3 был TIC. Алексия видела вдалеке три болида: два болида команды Prema и один болид команды Carlin, пилотируемые непосредственно Шварцманом, Пиастри и Тиктумом. Собственных первых трех букв фамилии в табло Алексия не нашла, от этого она лишь судорожно пробежала ниже, ища себя: Р4, Р5, и наконец остановились на позиции номер 6 — Р6 — RIV — всего лишь шестая. Сначала наступила пустота, состоящая из чистого, белого шок, выжигающего все мысли, как короткое замыкание двигателя во время тренировочной сессии. Потом, с задержкой в полсекунды, пришло осознание: оно ударило не в голову — оно упало в живот холодным, тяжелым слитком свинца, словно охлаждая тело девушки изнутри даже при жаре Бахрейна. Цифры с таймера в боксе вспыхнули у нее перед глазами, как ожог: почти восемь с половиной секунд. Стандартный стоп — 4.2, хороший — 3.5, а их стоп — 8.4. На пять секунд дольше шла их плановая остановка — это была катастрофа. За пять секунд на прямой Сахира болид пролетает больше трехста пятидесяти метров. Из лидера гонки Алексия упала в шестую позицию, из контролирующего ситуацию хозяина трассы — в догоняющего вассала. И, наконец, из той, что диктовала условия Шварцману, — в ту, что теперь смотрит на его задний диффузор где-то далеко впереди за задними антикрыльями Пиастри и Тиктума, а также болиды Армстронга и Друговича. В груди что-то сжалось до неприятного покалывания, отчего дыхание девушки моментально сбилось, потом взорвалось фейерверком: это не было страхом или отчаянием — то была ярость, глубокая, первобытная, всепоглощающая ярость, от которой свело челюсти, а пальцы в перчатках впились в обшивку руля так, что хрустнули пузыри под костями девушки, словно она просто хрустнула костяшками пальцев под тканью. Во рту был вкус железа и пепла, который прилипал к открытой шее девушки, проникая и под комбинезон. Алексия даже не услышала, как ее собственный голос, хриплый и такой чужой, вырвался из горла в радиоканал, прежде чем она успела его отключить: — Какого., — девушка на секунду пропала с эфира, поскольку проходила поворот и напрягала шею, отчего говорить в такой момент оказалось невозможным, — .черта?! , — голос Алексии стал похож на грубый, подростковый голос какого-нибудь парня в переходном возрасте. Однако нежность и присущая девушке «ласковость» в голосе все равно иногда отслеживалась в каких-то определенных нотках. В наушниках монегаски царила мертвая, гробовая тишина. Не было слышно ни голоса Франца, ни комментаторов в рупорах, ни белого шума. На командном мостике HitechGP австриец откинулся на спинку кресла, сложив руки на стол перед ним ладонями вниз. Совершенно неподвижно Франц уставился куда-то в пустоту сквозь мониторы, прокручивая в голове раз за разом момент этого отвратительного пит-стопа. Его лицо было каменной маской, только маленькая пульсирующая жилка на виске выдавала чудовищное внутреннее напряжение. Рядом с ним стоял главный механик, Сэм, который сорвал с головы шлем и с силой швырнул его в угол. Звук удара пластика о бетон прогрохотал по тихому боксу. Марко, виновник задержки, стоял у стены, опустив голову: его плечи подрагивали. Франц не обернулся и не произнес ни слова утешения или ободрения. Любая фраза сейчас — «успокойся», «боремся дальше», «вина не твоя» — звучала бы фальшиво, как насмешка над тем, кто совершил ошибку — она была куда отвратительнее, чем этот пит-стоп. Все три человека знали это и предпочитали пока что молчать. Франц знал свою дебютантку: сейчас ей нужна была не моральная поддержка или утешения, не нужны были обещания, что мы все исправим, что она обязательно справится. Ей нужны были факты, цифры и новый план. Но чтобы дать их, нужно было сначала переварить этот провал самому. И австриец молчал, собирая волю, показывая команде своим ледяным спокойствием, что паника закончилась и гонка на этом не остановилась. Не смотря на то, что один болид уже вылетел с сессии — второй болид все равно находился в очковой зоне, что было бы прекрасным результатом для старта сезона. Юри Випс, который стоял в боксе команды, упер обе руки в бедра и смотрел на экран с трансляцией. Он видел нервные и резкие движения Алексии, видел вживую этот ужасный пит-стоп, желая самостоятельно ухватиться за гайковерт и помочь своей напарнице. Эстонец прошептал про себя что-то неразборчивое, отголоски его фразы витали вокруг него: — Лекси, … держись., — из-за шума внутри бокса остаток фразы был утерян. Его знал лишь Юри. В эфире на секунду повисла неловкая пауза, которую первым нарушил Давиде Вальсекки: его голос звучал не как крик, а как сдержанный, но безжалостный констатирующий доклад: — Ну что ж, друзья. Цифры на табло говорят сами за себя. Пит-стоп «Хайтек» — 8.4 секунды, — зачитал Давиде, поглядывая на данные с монитора, — Для сравнения: у «Премы» Шварцмана, который зашел в боксы следом за экс-лидером гонки было три секунды и семь десятых. На трассе, где машины разделяют тысячные, это огромная пропасть. Алексия Ривера, лидировавшая всю гонку, выезжает шестой, — в грустной интонации проговорил Давиде своим акцентом, переводя взгляд на своего коллегу. Алекс смотрел на проезжающий мимо них снизу белоснежный болид Алексии, — Ее гонка, ее идеальный дебют были перечеркнуты одной механической неудачей. Алекс подхватил довольно оперативно: его тон был чуть более эмоциональным, но лишенным обычного пафоса: — Это жестоко, Давиде. Просто жестоко: смотреть, как такая блестящая работа пилота, вся ее хладнокровная тактика, рушится из-за сбоя в инструменте, — Алекс вздохнул довольно громко, не скрывая собственного раздражения и досады, — Она выехала с первого поворота, и видно по тому, как ее машина рванула с пит-лейна — там сидит не просто разочарованный пилот. Там сидит взбешенный зверь! , — с ноткой радости прокомментировал Алекс, поглядывая на шлем Алексии, — Смотрите, Ривера уже наезжает на диффузор Друговичу! , — в этот момент Алексия действительно догоняла болид UNI–Virtuosi, который был всего лишь в секунде от девушки. Учитывая, что Ривера попала в зону активации системы DRS, дистанция сокращалась куда стремительнее. Заднее антикрыло раскрыло верхнюю пластину, пропуская встречный поток воздуха сквозь антикрыло, и увеличивая таким образом прижимную силу. -Именно. И это теперь ее единственный шанс. У монегаски свежая резина, новые твердые шины против старых твердых у Друговича и Армстронга, — пролепетал Давиде в своей привычной быстрой манере речи, — Но впереди не только эти двое. Впереди у Алексии Тиктум, Пиастри и Шварцман, который уже во всю лидирует в гонке, быстро перехватив все одеяло на себя. Алексия должна не просто ехать быстро: она должна проходить их каждого. И сделать это нужно до того, как ее свежая резина кончится. Это гонка на два фронта: агрессия против расчета, — проговорил Вальсекки так, словно зачитывал аннотацию к какому-то автоспортивному фильму, в основу которого взяты художественные мотивы. — И давайте не будем забывать про бокс Хайтек, Давиде! , — вступился Алекс, обратившись к своему со-комментатору. Тишина в радио Алексии сейчас говорит громче любых слов. Франц понимает: сейчас любая попытка успокоить ее будет проигнорирована, он дает ей выпустить пар на трассе. Но как долго эта свобода будет у монегаски? Слишком долгая ярость сожжет резину, приведет к очередной ошибке, — Алекс словно предсказывал состояние следующих кругов, которые будут идти без изменений. В Монако, в гостиной, воцарилась тишина, настолько густая, что был слышен лишь тихий гул комментаторов из телевизора. Шарлотта не вскрикнула и практически никак не реагировала на подобный ход от команды Алексии. Женщина просто сидела, откинувшись на спинку дивана, а ее руки бессильно лежали на коленях. Она не понимала значения цифры 8.4, которые мгновением ранее горели на экране, но она поняла все по тому, как замерло лицо ее супруга; по тому, как исчезла софийная, деловая улыбка с лица комментатора; по тому, как резко, почти грубо ее дочь рванула с пит-лейна, ее белая машина на экране дернулась, как от удара кнутом. И больше всего она поняла по тому, что увидела в последний момент перед выездом: крупный план на кокпит, где был виден кадр с камеры за рулевым штурвалом — визор был темным, но в отражении света на мгновение мелькнуло очертание лица ее дочери. Голова была резко откинута назад, упираясь в подголовник. Это был жест крайней, запредельной концентрации ярости, как у раненого животного, которое собралось перед последним прыжком. Шарль тяжело вздохнул и провел рукой по седой щетине, не отводя взгляда от своей дочери и экрана телевизора. — Все летит к черту, — прошептал он, и в его голосе была усталость человека, который слишком хорошо знает этот спорт. Мужчина был удивлен такой глупой ошибкой на пит-стопе, что сказывалось в его выражении лица. — Нет, — тихо, но очень четко сказала Шарлотта, впервые за вечер переча своему супругу. Она была уверена в своей правде, которую еще не принял ее супруг. Шарль посмотрел на нее: супруга даже не смотрела на экран, ее взгляд был направлен куда-то внутрь себя, витая в облаках. — Что «нет», mon chère? , — ласково обратился к супруге монегаск, переводя взгляд на фигуру в легком весеннем платье, сидевшей на диване подле мужчины. Мать Алексии томно вздохнула и прикрыла свои глаза на мгновенье. — Это не конец, — ее голос был ровным, странно спокойным для женщины, что двадцатью минутами ранее во всю переживала за состояние своей дочери при малейшей ошибке, — Ты видел Алексию, милый? Ты видел, как она сидела в той машине, когда ее поднимали? , — Шарлотта принялась говорить загадками, открыв свои глаза. Синевато-зеленые глаза женщины устремились в лицо своего мужа. Узкий разрез глаз Шарлотты выделял лицо женщины, делая его схожим на азиатский типаж внешности, а золотистые волосы ложились кудрями на открытые плечи. Алексия унаследовала свою внешность по большей части от матери. — Видел. Она в ярости, судя по ее движениям и радио, — прошептал Шарль, ухмыльнувшись странной, сдержанной улыбкой. Он вопросительно изогнул брови «домиком», обратив свой взгляд прямо в глаза своей суженной. — Нет, — повторила Шарлотта, и теперь ее глаза медленно, с трудом вернулись к экрану, где белая машина уже настигала машину Друговича, — Она не просто в ярости, Шарль. Она… приняла эту ситуацию как факт. Сначала она хотела победить, а теперь — гонка на выживание. Смотри сам, — обессиленно проговорила женщина с ноткой грусти в голосе. У Шарля создавался сильный диссонанс между его супругой, что чуть ли не вскрикивала от любого шороха и все той же супругой, которая просто доверилась дочери сейчас. На экране белый болид под номером два на выходе из поворота совершил резкий, почти грубый выпад внутрь, пытаясь обойти Друговича. Эта злая атака была чертовски опасной: Алексия практически коснулась передним антикрылом заднего левого колеса болида Друговича, рискуя своим положением в гонке и дальнейшим сходом с дистанции, как Юри. Шарлотта сжала свои руки в кулаки, но на ее лице, впервые за всю гонку, появилось не выражение ужаса, а что-то иное: жесткая и безрадостная решимость. — Моя девочка… — прошептала она так тихо, что Шарль едва расслышал, — Теперь ты воюешь. Так воюй же, Алексия. Докажи сама себе это, — А на трассе Алексия, не слыша ни Франца, ни комментаторов, ни мыслей матери, уже впилась в «грязный воздух» за машиной Друговича после несостоявшейся атаки. Мир монегаски сузился до одного: вернуть все: каждую позицию, каждую тысячную, каждую украденную у нее секунду. И пусть мир горит огнем от ее ярости. Телефон Шарлотты, оставленный на журнальном столике, дрогнул от первого уведомления, затем от второго и потом от десятого. Экран загорелся, завибрировал и не гас — будто жил собственной жизнью. Шарлотта заглянула в свой мобильный телефон, увидев там множество упоминаний хештега с Алексией и сам аккаунт Алексии, на который она была подписана одной из первых лиц. Первые строки мелькали быстрее, чем она успевала читать.: Instagram: «@fastlane_junkie: «Ну вот и все лол. Сказка закончилась для девчонки, добро пожаловать в автоспорт, принцесса🙃»             (1К лайков, 124 ответа) «@monacoheart: «Это не ее вина, а команды. Откройте глаза, балбесы!»             (4.3К лайков, 567 ответов) «@koddy_poc: «POV: твой пит-стоп длится вечность 😂»             (8.3К лайков) — Не смотри, — тихо сказал Шарль, но было поздно: глаза Шарлотты уже бегали по социальной сети, вычитывая каждый комментарий, адресованный в сторону Алексии. Ее лицо переполнялось досадой и злостью, а мысли постоянно перебивались словами комментаторов. Шарлотта почувствовала, как внутри поднимается тошнота — не физическая, а та, что приходит от бессилия. Она выключила телефон и отложила его экраном вниз, словно это могло остановить происходящее. «@SchwartzmanFan_RUS: «😂😂😂 Где ваша «ледяная королева» теперь? Показала свою истинную скорость — скорость стояния в боксах! Роберт уже выезжает и заберёт своё P1 обратно! #Schwartzman #PremaPower»             (1.2К лайков, 912 ответов) На странице фанатского сообщества «HitechGP Fans»: Пост с фото Алексии на подиуме в картинге в детстве и скриншотом ее текущей P6. У поста появилась следующая подпись: «Она падала и вставала тогда. Встанет и сейчас. Верим в тебя, Алексия! 💙🖤 #KeepPushing #Hitech»             (14К лайков, 1204 ответа) В ленте у случайного пользователя под ником @MonacoQuinnyJen: Сторис из коктейль-бара, на фоне мелькает телевизор с гонкой. В кадре девушка с коктейлем кричит в телефон: «О БОЖЕ, Я ЗНАЛА ЕЕ В ЛИЦЕЕ! ЭТО ЖЕ ЛЕКСИ РИВЕРА! ОНА СИДЕЛА СО МНОЙ ЗА ОДНОЙ ПАРТОЙ ПО ХИМИИ, И МЫ ВИДИМСЯ В НАШЕМ ЛИЦЕЕ И ПО СЕЙ ДЕНЬ!» (Далее идет серия помешавшихся селфи на фоне билборда с Алексией).             (3К лайков, 502 ответа)

***

Алексия не знала ничего из тех сообщений и постов, что прочитала ее мать в социальных сетях. И в этом было спасение монегаски. Для нее существовало только одно: пять машин впереди и грязный, тёплый воздух, делающий каждый метр трассы тяжелее. Пару кругов Ривера просто давила своего прямого на данный момент оппонента присутствием: висела в зеркалах, появлялась в слепых зонах, показывала нос там, где не собиралась атаковать. Другович начал нервничать — это чувствовалось по микродвижениям машины, по резким коррекциям руля на прямых участках. На выходе из десятого поворота Алексия подобралась ближе, чем позволял здравый смысл. Грязный воздух бил по болиду, отчего рулевой штурвал стал легче — это был тревожный признак для пилота, ведь это могло означать скорейший снос болида и последующую аварию. — Алекс, аккуратнее, — предупредил Франц, появившийся резко в эфире. Его уставший голос отдавал хрипотцой, подавляя другие шумы в кокпите. Алексия не слушала инженера полноценно, лишь обрывок фразы. Ее не интересовали слова австрийца, ее целью служил Фелипе Другович прямо перед ней. На прямом отрезке автодрома, в зоне DRS, Ривера находилась менее, чем в пяти десятых от болида UNI–Virtuosi, что позволяло монегаске активировать систему DRS. Ривера воспользовалась подобным случаем, и услышала характерный писк, сигнализирующий, что DRS разрешается активировать. Монегаска резко нажала на зеленую кнопку с одноименным названием, и заднее антикрыло раскрылось, пропуская встречный воздух. Ривера оперативно и безрассудно нырнула вправо, выезжая на прямую за болидом Друговича без предупреждения, что казался очень поздним и наглым маневром сейчас. Другович закрыл внутреннюю, но оставил крошечный зазор — и этого было достаточно для атаки. Алексия оттормозилась на мгновенье и сразу же дернула руль влево, прожав педаль газа в пол кокпита. Педаль прожалась так сильно, что почувствовалась вибрация под ногой девушки. Ускорение, полученное с DRS и более свежими шинами позволяло сократить отрыв, но Алексия рисковала устойчивостью болида на прямой. Машину чуть повело из стороны в сторону в задней оси — уже известная проблема болидов HitechGP. Секунда времени — и они шли бок о бок на прямом отрезке. Искры, идущие из-под болидов двух пилотов, были похожие на фейерверки, которые запускались где-то снизу, из-под земли. Другович оглядывался на Алексию, что постоянно набирала скорость за счет активированной системы DRS. К одиннадцатому повороту Алексия уже обошла Друговича: ее переднее антикрыло оказалось впереди на один метр. Ривера не собиралась тормозить раньше, чем это делал Другович — либо она, либо он затормозит. И случилось как раз второе: Другович дрогнул, боясь потерять апекс траектории и комфортного поворота, и поэтому прожал педаль газа раньше, чем Алексия. Монегаска с ухмылкой оглянулась в зеркало заднего вида, и прожала педаль тормоза до приятной вибрации в ноге. Выворачивая рулевой штурвал, девушка нырнула в поворот и оказалась впереди болида UNI–Virtuosi, оказавшись на позицию выше — Р5. В комментаторской вышке на секунду воцарилось молчание, пока два болида шли колесо к колесу, выбрасывая за собой шлейф турбулентного воздуха и мельчайшей пыли. Затем голоса взорвались почти одновременно: — Смотрите на это! Смотрите! Ривера выезжает из-под крыла Друговича! Это же… это же безумие на такой скорости! Она атакует там, где даже с DRS это граничит с самоубийством! , — голос сорвался на октаву выше, полный невероятного восхищения, — Он дрогнул! Всего на долю секунды, но этого хватило! Фелипе отпускает тормоз на миг раньше, пытаясь сохранить траекторию, и этого мига достаточно! Белый болид проскальзывает вперед! Идеально! — И она делает это не на торможении! Она использует чистую мощность на прямой! Ее задняя ось гуляет, видите? Машина Хайтек нервничает, но она держит ее! А Другович… Другович смотрит в зеркало! Он отвлекся и тормозил первым! , — перебивал Алекса Давиде, однако его голос был куда аналитичнее и чуть громче. Спустя секунду Давиде снижает тон, но в нем были слышны нотки уважения к Алексии и Алексу Жаку, — Это не просто обгон, Алекс. Это послание всем, кто смотрит! После того провала в боксах, после падения на шестое место, можно было сломаться, можно было ехать аккуратно, собирать очки, — драматично начал Давиде, схватившись за голову от удивления, — Но она выбирает… это- полное, тотальное нападение! — И она поднимается на пятое место! Другович остается позади! , — комментаторы говорили практически в унисон, обращая внимание на два болида в связке одиннадцатого и двенадцатого поворотов. На трибунах прокатилась волна шума, запоздалая, но плотная. Флаги дернулись вверх, кто-то вскочил с мест, операторы поймали крупным планом шлем Алексии: визор дрожал от вибрации, но взгляд за ним был неподвижным. В кокпите не было триумфа для Алексии, не было улыбки под шлемом. Была глухая, оглушительная тишина, которую заполнило только тяжелое, свистящее дыхание в ее собственном шлеме. Воздух внутри был густым, пах потом, пластиком и легкой гарью от перегретых тормозов. Она чувствовала обгон каждой клеткой тела, но не как победу, а как завершение одного акта сложной, грязной работы. Адреналин, который секунду назад горел в жилах белым пламенем, остыл, превратившись в липкий, холодный пот на спине под комбинезоном. Руки на рулевом штурвале все еще дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью от напряжения. Но потом пришло что-то другое — пустота, такая четкая, ледяная пустота, как в глазке бури. Мозг, перегруженный до предела, наконец отфильтровал все лишнее. Исчезло раздражение на пит-стоп и потухла злость на Друговича. Даже образ Шварцмана — лидера гран-при — перестал быть личностью,. он стал просто объектом и параметром в уравнении. Грудь неприятно ныла от ремней, предплечья гудели, будто в них залили свинец. Пот скользнул по виску и тут же высох от потока воздуха в шлеме, а в ушах стоял гул — не двигателя, а собственного кровообращения. — Хорошо, Алекс, — голос Франца вернулся в эфир, все такой же сухой, но теперь в нем не было напряжения, — Темп держим, милая. Впереди Армстронг. Разрыв — 1.5 секунды. По шинам у него деградация по графику. Догони его за два круга. Используй его как щит от Роберта. Поняла? , — в приказном тоне спросил Франц, игнорируя прочие шумы и само мнение Алексии. Алексия не ответила, но ее правая нога, почти незаметно, ослабила давление на газ на выходе из следующего поворота. Всего на миллиметр, но этого хватило, чтобы стабилизировать заднюю ось и сберечь драгоценные градусы температуры в шинах. Это и был ответ Францу — молчаливый, но абсолютно понятный для австрийца. Серебристо-темный болид Армстронга был аккуратен до раздражения, находясь на расстоянии около трехсот метров. Он не оставлял ошибок на входах, не рвал резину на выходах, не дергался как Алексия — его траектории были чистыми, почти учебными — и именно это делало его опасным для Риверы, которая поставила на кон гонки абсолютно все, пытаясь забрать то, что причиталось именно ей. Она просто сидела у него на хвосте, в «грязном воздухе». Болид монегаски нервничал, теряя прижим, но он терпел все выпады и поребрики. Алексия видела, как его болид на выходе из быстрых поворотов проседает, как задняя ось плывет чуть шире. Его шины пели свою лебединую песню, постепенно самоуничтожаясь под палящей жарой. Франц бубнил в ухо цифры, которые лишь подтверждали то, что она чувствовала кожей: «Дельта плюс ноль пять… плюс ноль восемь… Он теряет по две десятые в третьем секторе». Все его слова были однотипными, теряясь на фоне шума двигателя. На двадцать восьмом круге монегаска приблизилась к серебристому болиду Армстронга. Дистанция сократилась до четырех десятых секунды, и теперь Алексия была достаточно близко, чтобы начать давить психологически на Маркуса. На прямой перед поворотом номер четыре она делала лжевыпад — микроскопическое смещение переднего антикрыла и передних колес влево, как бы готовясь к обгону. Армстронг инстинктивно прикрывался, съезжая с идеальной траектории, и теряя драгоценные сотые. Она повторила это перед поворотом номер восемь. На выходе из восьмого поворота Алексия открыла газ раньше, чем следовало, и болид дернулся, задняя часть скользнула, и на долю секунды Алексия увидела трассу под непривычным углом. Сердце подпрыгнуло довольно резко и болезненно, вызывая знакомое колкое ощущение в груди. Пот, льющийся со лба, закатывался и пропитывался под балаклавой, затекая по изгибам бровей в глаза. Алексия часто моргала на прямых участках, избавляясь от капель пота. Дыхание в болиде плавило шлем по ощущениям от такой жары в Бахрейне. В кокпите болида HitechGP было слишком жарко, из-за чего монегаска кожей чувствовала как липнет ткань термобелья к изгибам фигуры Алексии, а также приталенный комбинезон принимал форму тела девушки. Алексия инстинктивно поймала машину, судорожно вздохнув от напряжения, однако монегаска потеряла инерцию. — Ох! — выдохнул Давиде в микрофон, наклонившись поближе, — Это было на грани, Алекс! Ривера играет с огнем. Армстронг этим воспользовался — он просто уехал на пару десятых дальше, вернув себе комфортную дистанцию. Однако монегаска практически моментально наверстывала упущенное, заставляяя его нервничать, совершать лишние движения, жечь свои и без того уставшие шины. Послышался среди шума двигателя и рева автомобиля впереди и голос австрийца, ледяной волной окутывающий монегаску: — Поворот 10 будет такой, как с Друговичем. У него там проблемы с балансом, и ты это видишь. Будь готова, — прокомментировал Франц, поглядывая на результаты девушки по телеметрии., — И, Алексия… не оглядывайся. Забудь, что остальные пилоты вообще существуют. Существует только поворот 10 и машина перед тобой, милая, — по-отцовски и довольно нежно передал суть того, что Алексия, вероятно, не желала бы услышать сейчас — услышать отвлекающие факторы. Алексия кивнула, проводя языком по пересохшим, соленым от пота губам. Ее глаза прищурились за темным визором, глядя на серебристый силуэт впереди. Весь ее мир сжался до одного единственного изгиба асфальта вдалеке — поворота под номером десять. Жар на трассе не просто обволакивал тело девушки и силуэт болида — он морально давил на нее, на карбон, отталкиваясь от него в двойном размере. Металл под ногами отдавал теплом, будто болид дышал вместе с монегаской. Пот стекал по спине, собираясь в ложбинке между лопатками и между грудями под комбинезоном. Воздух в шлеме Алексии стал густым, тяжелым и соленым, от которого горло словно растиралось наждачным листом и песком. На рулевом штурвале внезапно мигнул сигнал — «ВОДА». Алексия плавно перевела взгляд на тонкую прозрачную трубку, закрепленную внутри шлема. Монегаска судорожно поймала ее губами почти автоматически — движение, отработанное до рефлекса во время прошлых сезонов в сериях ниже. Холод во рту пришел резко: вода скользнула по языку, по небу, тонкой струйкой в горло, снимая ощущение потертости, словно кто-то наконец-то убрал наждачный лист с горла. Контраст был почти болезненным — ледяная свежесть на фоне раскаленного тела. Ривера пила жадно, но коротко, не позволяя себе больше двух глотков. Каждый глоток отзывался где-то глубоко, словно возвращая контроль над телом. Губы непроизвольно приоткрылись, а дыхание девушки стало чуть ровнее. На секунду — всего на секунду — Алексия почувствовала себя не пилотом, а просто живым человеком в теле, у которого есть жажда, жар адского уровня и вкус. Трубка выскользнула изо рта самостоятельно, без вмешательства монегаски. Алексия автоматически сглотнула, язык скользнул по внутренней стороне губ, собирая остатки влаги, а затем последовал слегка эротичный и приглушенный стон от облегчения. Армстронг был впереди на нитку — на те самые две-три десятых, которые на трассе ощущаются как пропасть, а в зеркале заднего вида кажутся дыханием в затылок. Он ехал безупречно с точки зрения телеметрии, каждый поворот напоминал конспект из учебника по гоночному мастерству, но Алексия чувствовала другую правду: она чувствовала зажим. Армстронг начал оглядываться по сторонам не головой, а скорее всей машиной: его болид, прежде плавный и уверенный, теперь дышал короткими, прерывистыми рывками — на входе в поворот он брал чуть шире, словно давая себе запас на случай выпада монегаски; на выходе прибавлял газ чуть осторожнее, боясь срыва в ее турбулентности. Маркус перестал разговаривать с трассой, а скорее разговаривал с ней, с этим призраком в белом шлеме, что мерцал в его зеркалах то слева, то справа, то вовсе исчезал в слепой зоне, оставляя после себя лишь тревожный, невысказанный вопрос: «А где она теперь?» Алексия вела эту беседу с Маркусом на языке угроз и намеков: монегаска показывала нос своего болида там, где обгон был невозможен — на раскачивающемся входе в быструю шпильку, на узком участке между поребриками. И в последнее мгновение, когда Армстронг уже рефлекторно бросался закрывать траекторию, она убиралась, растворяясь обратно в его аэродинамический хвост. Это были ложные контрманевры, выдергивающие нервы, и из-за них Маркус начал ошибаться — не ошибки новичка, а микроскопические сдвиги в матрице совершенства: на сантиметр позже газ, на полметра шире апекс, на долю процента больше скольжения на выходе. Казалось, что на темном визоре Алексии, где должен был быть логотип Red Bull, уже проступала чужая, чуть кривая улыбка — отражение его нарастающей неуверенности. Потом был выход из поворота. Слепящее солнце, выбеленная трасса, и грязный, разряженный, предательски теплый воздух из-под его заднего антикрыла. Он обрушился на ее машину, из-за чего рулевой штурвал внезапно потерял вес в ее руках, став легким, почти игрушечным — это был критически страшный знак для пилота. Задняя ось, почуяв нестабильность, закачалась едва заметной, но зловещей волной, как палуба корабля на первой зыби перед бурей. — Осторожно, Лекс, прижим падает… — голос Франца прорвался сквозь помехи. Его тон был усталый и напряженный, предчувствуя какую-то проблему или нестабильность в заезде. Алексия не услышала Франца в своем радио. Вернее, услышала, но звук растворился, не долетев до сознания монегаски: ее мысли были кристально чисты и жестоки в своей простоте, прокручивая одну и ту же мысль — «Если не сейчас, то потом будет поздно, потом шины сдадут, потом Другович нападет сзади, потом гонка ускользнет навсегда». Все время было лишь «потом». И в этот миг самобичевания и тяжких дум монегаски на дисплее руля вспыхнул зеленый значок, сигнализирующий, что система DRS разрешена на этом отрезке, представляющий из себя длинную прямую, как протянутую руку судьбы. Палец Риверы, действуя раньше мысли, мгновенно надавил на кнопку до характерного щелчка. Прозвучал не просто звук механики, а звук расстегивающегося замка, звук отпущенной пружины. Заднее антикрыло раскрылось, и болид сорвался с места с такой яростью, будто его все это время держали за шиворот, а теперь разжали руку. Ускорение было не физическим, а экзистенциальным — мир сплющился в цветную полосу, а ее тело вдавило в кресло с силой древнего, молчаливого обета. Армстронг, увидев в зеркало этот белый сгусток скорости, бросился закрывать внутреннюю траекторию, но сделал это поздно, потому что Алексия была уже там — в том пространстве между его идеальным расчетом и суровой реальностью трения шин об асфальт, в щели, которую оставлял страх. И началось торможение Армстронга. Педаль под ногой жила монегаски своей жизнью — она дрожала, вибрировала, передавая в голень определенный импульс, плавно идущий в бедро, в самый позвоночник немой рассказ о гравитации, пытающейся разорвать машину на части. Давить сильнее означало, что передние колеса заблокируются, превратив Риверу в пассажира своего болида. Давить слабее на педаль тормоза означало уже то, что она проскочит точку входа, улетев в гравий. Алексия старалась ловить этот баланс, как канатоходец ловит центр тяжести, всем существом, каждой клеткой, забывшей все, кроме этого трепета под ногой. И вот они рядом — два болида враждующих команд, выступающих под разными флагами с разными целями. Пилоты были не как две машины, а как два заряда в одном стволе: так близко, что Алексия чувствовала уже не рев его мотора, а тепло — смутное, радиационное тепло от его радиаторов и тормозных дисков, пробивающееся сквозь ее монокок. Мир схлопнулся до ширины этой прямой, которая казалась бесконечно долгой. В ушах не было ничего, кроме собственного сдавленного, хриплого дыхания внутри шлема и низкого, вселенского гула, в котором тонули все голоса, все мысли. Армстронг дрогнул первым, поддавшись давлению Алексии. Та самая микроскопическая трещина в его концентрации, которую монегаска часами рассверливала своими ложными атаками, дала о себе знать. Маркус отпустил тормоз плавнее, на долю секунды, соразмерно времени одного удара сердца, но в их мире эта секунда была вечностью. Алексия, будто только и ждавшая этого микроскопического подарка, нырнула внутрь траектории Армстронга. Поворот рулевого штурвала был не резким, а плавным, почти нежным, как окончательное решение, не требующее суеты. Ее болид прошел апекс с отчасти запоздалой реакцией из-за давящей усталости, но таким балетным виражом, что казалось, он не касался асфальта, а плыл над ним как корабль. И на выходе из поворота она была уже впереди — сначала на полкорпуса, тонкая белая полоска в его периферийном зрении; потом на целый метр, уже отдельная, самостоятельная единица в пространстве; а потом — навсегда, оставляя его в мире, где он снова был один, но уже побежденный. — Это… — голос Алекса Жака в эфире споткнулся, оборвался, будто комментатор искал слово, достойное увиденного, и не находил, — Это было опасно красиво. Как танец с ножом у горла, друзья! — Ривера проходит Армстронга! — Давиде Вальсекки выдохнул эту фразу, и в его голосе смешались восхищение и сброшенное напряжение, отчего он почти рассмеялся, — Чистота невероятная! Она шла по лезвию весь этот круг! И прошла! , — после этих слов камера перевелась на белоснежный болид. Алексия выехала из поворота четвертой, все приближаясь к желанной победе в первой, дебютной гонке сезона. В ее груди не взорвался фейерверк триумфа — там сжалось что-то тяжелое, острое и тихое. Это было наслаждение, но не эйфорическое, а глубокое и подкожное. Наслаждение от того, что ее тело, ее разум и килограммы металла с карбоном на миг стали одним целым и подчинились одной воле — воле вернуть все, воле контролировать эту гонку, а не подчиняться проблемам после пит-стопа. Ривера не улыбалась как обычно после какого-нибудь рискованного маневра — ее губы под балаклавой были плотно сжаты в одну линию, выражающую полную сосредоточенность в работе. Алексия только сильнее впилась пальцами в обшивку руля, чувствуя, как дрожь в них наконец затихает, сменяясь новой, стальной уверенностью. Прямо перед монегаской, еще далекие, но уже не недосягаемые, маячили другие огни с задних диффузоров, другие силуэты болидов: Тиктум, Пиастри и Шварцман, который теперь был предводителем в этой же охотничьей стае. И трасса под колесами, горячая и безжалостная, ясно давала понять, что эта гонка, подарив ей миг совершенства, не собиралась отпускать ее просто так. До конца заезда оставалось около четырех кругов, и за эти четыре круга необходимо было решить: оказаться в числе двадцати одного лузера или стать победителем?

***

Невероятный обгон Алексии показывали по трансляции в нескольких повторах и нескольких ракурсах. Шарлотта, смотрящая трансляцию уже с мнимой уверенностью, сидела рядом с супругом и вцепилась в его руку, ища в ней опору. Шарль поддерживал супругу, сжимая ее хрупкую руку. Шарлотта поняла, что села, только когда почувствовала холод кожи дивана под бедрами. Она не помнила этого движения — колени просто подломились сами. Сердце билось слишком высоко, где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках тупой болью. На экране снова и снова прокручивали обгон Армстронга, и Шарлотта смотрела не на маневр — она смотрела на скорость, но то, как быстро все это происходило, было слишком быстро для жизни. — Ce sont des léopards… — выдохнула она вдруг, по-французски, почти неслышно. Шарль наклонился к ней, пытаясь расслышать выражения своей супруги. — Что? Почему? , — переспросил мужчина, обернувшись к Шарлотте с вопросительным выражением лица. Мужчина принял удобное положение, развернувшись в полкорпуса, и принялся ждать ответа. Однако ответ не последовал от женщины сразу. Шарлотта утомленно вздохнула и перевела взгляд на супруга, улыбнувшись тому спокойной, отчасти игривой улыбкой. — Потому что они опасны, — просто ответила Шарлотта, наградив Шарля своей улыбкой. Недопонимание повисло в воздухе, давя на супружескую пару сильнее всего. Однако Шарль перевел все в шутке и начал смеяться с выразительным акцентом. Шарлотта улыбнулась тому и просто поудобнее обняла руку Шарля, направив свой взгляд на свою дочь. (Прим. Ce sont des léopards (фр.) — эти леопарды) Триумф обгона был миражом, испарившимся быстрее, чем изображение «P4» замигала на дисплее рулевого штурвала. На его место пришла физическая реальность болида, превратившаяся в пытку: жара не была просто температурой — она была сущностью, заполнившей кокпит. Воздух, который Алексия вдыхала через систему вентиляции, был густым, как бульон, и пах раскаленным металлом, плавящейся резиной и собственным потом. Комбинезон, пропитанный влагой, прилип к телу вторичной кожей — тяжелой, липкой, отрезая возможность тела дышать. Каждое движение отзывалось трением мокрой ткани о кожу. Под шлемом волосы, стянутые в тугой пучок, давно промокли насквозь; пот стекал по шее, позвоночнику, собирался в пояснице ледяными каплями в контрасте с жарой, которые кололи, как иголки. Физическое давление на Алексию вызывало у нее сильнейший дискомфорт, из-за которого Алексия участила свое дыхание. Виной тому были ремни безопасности, затянутые до предела, после десятков торможений с перегрузкой в 3-5G впились в тело стальными зубами, как леопарды нападают на свою добычу: они продавили ключицы, стянули грудную клетку так, что каждый вдох был коротким, неглубоким, будто ее обхватил стальной удав. Боль в ребрах стала фоновой, тупой, ноющей до слабых капель слез. Предплечья и кисти, часами борющиеся с тяжеленным рулем без усилителя, ныли глубоко в костях, будто в них залили раскаленный свинец. Каждое движение пальцев, каждое переключение передачи отдавалось стреляющей болью в запястьях. Обезвоживание и солевой шок, которое Алексия десятком минут назад заглушила с помощью изотоника, вновь выявилось сейчас. Два глотка воды были каплей в раскаленной пустыне тела монегаски, во рту снова стоял металлический, соленый привкус — смесь пота, адреналина и напряжения. Горло саднило, словно ее драли наждаком изнутри вновь, а глаза, несмотря на темный визор, слезились от едких паров и напряжения, отчего веки наливались свинцовой тяжестью. Мир перед ними иногда плыл, края трассы теряли четкость. Алексия моргала чаще, на прямых, выжимая из слезных протоков последнюю влагу, чтобы промыть, освежить, не дать сознанию поплыть. Шум вокруг девушки оглушал — то уже не был звук двигателя, а сплошной, давящий гул, въевшийся в кости черепа. Он заглушал все: голос Франца в наушниках превращался в далекое, неразборчивое бормотание, собственное дыхание слышалось как хрип где-то под этим гулом. В ушах стоял высокий, пронзительный звон — тиннитус от постоянной какофонии. Алексия не чувствовала себя героиней. Она чувствовала себя измотанным, перегретым механизмом на грани отказа. Каждый поворот давался усилием воли, преодолением протеста собственных мышц. Четвертая позиция по ходу гонки — это была передышка перед следующим кругом ада, купленная ценой того, что ее тело посылало в мозг один четкий, невербальный сигнал о прекращении страданий. Однако Ривера могла продолжать заезд дальше, находя в себе силы, потому что впереди, сквозь запотевший и покрытый пылью визор, маячил силуэт болида Тиктума. И где-то там, в закоулках сознания, еще теплилась та самая ледяная ярость, что оказалась сильнее жары, сильнее боли и усталости, навалившей в одночасье. Алексия нервно сглотнула комок соли и пыли в горле, вжавшись в сиденье и заставив ремни впиться еще глубже, и продавила газ, заставляя свое измученное тело подчиняться еще один круг. В середине двадцать девятого круга Алексия дошла до Тиктума за счет своей скорости, которая была выше, чем у него из-за свежести шин. Он был просто очередным препятствием, мишенью в тумане усталости Алексии. Его шины умерли окончательно, что проецировалось на маневренности Тиктума. Алексия подъехала совершенно спокойно к нему, упершись передним антикрылом в его задний диффузор. Как только оба пилота заехали в зону DRS на десятом повороте, активировала DRS на прямой, и прошла его без борьбы, как уставший путник перешагивает через упавшее бревно. Информационный дисплей на рулевом штурвале сигнализировал Ривере о смене позиции — Р3. Никакого триумфа девушка не почувствовала от этого, только облегчение от того, что один объект исчез из списка задач. Оскар был в одной секунде и двух десятых впереди, и он ехал ровно, экономил резину для финишного рывка. Алексия начала сокращать разрыв, но ее тело вопило: спазмы в спине стали ритмичными, синхронизируясь с вибрацией болида. В глазах стояла пелена из соли, пота и песка. Монегаска пыталась сфокусироваться на красно-белых полосках на его заднем антикрыле, но они расплывались. Руки на руле больше не дрожали — они онемели, превратившись в клещи, сжимающие обод из последних сил. — Франц… — голос в радио был хриплым и поломанным. Она не узнала собственный голос, который растворялся в собственном шлеме. Жара Бахрейна слишком сильно проецировала свое влияние на слабо подготовленном организме после зимнего перерыва перед сезоном. Разговор Алексии и Франца дирекция гонки решила вывести в эфир для зрителей, — Я… не вижу четко. Плывет, — сообщила монегаска с тяжелыми вздохами. Каждый ее вздох терялся на фоне рвущегося турбированного V6, и каждый выдох казался рваным и нестабильным, — И… дышать… тяжело. В боксе на эти слова замерли. Франц видел на телеметрии: пульс за сто девяносто ударов, температура в кокпите держалась в районе шестидесяти градусов по Цельсию, а также у девушки происходила потеря концентрации в медленных поворотах. Австриец сглотнул комок в горле, его голос был тихим, ровным, как инструкция по разминированию: — Алексия, Лекси, милая, — прошептал Франц, наклонившись поближе к монитору, словно там располагался микрофон, — Слушай мой голос. Только мой голос. Выдыхай медленно. У тебя 1.2 секунды до него. Он тормозит на метр раньше в первом повороте, ты это знаешь. Догони его на этом круге, — Франц уже говорил с ней не в требовательном тоне, а скорее в ласковом. В его словах читалась нотка волнения за монегаску. На следующей прямой — DRS и все. Просто сделай то, что ты уже делала. Дыши со мной, — с этими словами Франц принялся медленно вдыхать и выдыхать. Алексия, как ни странно, послушалась австрийца и принялась делать дыхательные упражнения, не отрывая взгляда от трассы. Алексия пыталась дышать ровно: воздух обжигал легкие из-за напряженной атмосферы и адской жары Бахрейна. — О, нет! , — прокричал Вальсекки в эфире, схватившись руками за голову, — пилоту команды Хайтек становится плохо, о чем она сообщает в командном эфире! , — голос Давиде терялся на фоне двигателей, проносящихся где-то снизу. — Вы это слышали? — голос Алекса Жака впервые за гонку прозвучал по-настоящему напряженно, без привычной бархатной уверенности, — Ривера прямо сейчас сообщает команде, что ей плохо! — Да, Алекс, — Вальсекки говорил быстрее обычного, руками размахивая так, будто его могли видеть, — и посмотрите на телеметрию, которую нам дают! Это Бахрейн, это адская жара, это давление, и она все равно идет в атаку! Грань сейчас очень тонкая. Слова комментаторов разошлись по миру быстрее, чем болиды по прямой. Они повисли тяжелым, вязким грузом в квартире в Монте-Карло, где родители Алексии смотрели трансляцию, не отрываясь от экрана. Мать Алексии замерла не сразу: секунду-другую она еще держала стакан, будто не поняла смысла услышанного, но потом рука дрогнула — едва заметно, почти неловко — и вода плеснулась через край, пролившись на кожу. Холод коснулся ладони, но она не вздрогнула, словно не почувствовала этого. Экран показывал все то же: камера с болида, заднее антикрыло Пиастри, дрожь изображения от скорости. Но для нее картинка словно отодвинулась и стала фоном. На передний план вышел голос дочери — хриплый, надломленный, слишком взрослый для своих лет — «Я… не вижу четко«. Эта фраза прозвучала так больно, словно осела где-то под ребрами, сдавив дыхание. Шарлотта медленно опустила стакан на журнальный столик, аккуратно, будто боялась издать лишний звук. Пальцы скользнули по стеклу и сжались в кулак — не резко, не в отчаянии, а так, как сжимают руку, когда стараются удержать себя на месте. — Mon Dieu… — выдохнула она почти беззвучно, больше в себя, чем вслух. Голос Шарлотты не дрожал, но в этом и было страшное: внутри не было паники, только тяжелая, ясная тревога — та, что приходит, когда понимаешь, что ничего не можешь сделать: ни позвонить, ни вмешаться, ни остановить. Шарлотта подалась чуть вперед, словно расстояние до экрана можно было сократить физически, и на мгновение закрыла глаза, чтобы собраться с мыслями. Когда она открыла их снова, взгляд был сосредоточенным, почти профессиональным. Она смотрела на траекторию, на торможения, на каждое движение машины — так, как смотрят люди, которые знают, насколько хрупкой может быть грань. — Пожалуйста… — тихо, почти неслышно сорвалось с губ. Простое слово, выпущенное в пустоту, достигало стен квартиры и возвращалось эхом. Но гонка не знала слова «пожалуйста». (ПРИМ. Mon Dieu (фр.) — боже мой) Шарль не сказал ничего. Он сидел чуть в стороне, опершись локтями о колени, и смотрел на экран так, будто перед ним была не трансляция гонки, а сложная задача, которую еще можно решить. Его спина оставалась прямой, а плечи были напряженными, но не сжатыми. Только челюсть выдавала внутреннее напряжение: мышцы под кожей ходили ходуном, будто он бессознательно пережевывал слова, которые не позволял себе произнести. Когда в эфире прозвучало: «Мне… тяжело дышать», он медленно втянул воздух носом — глубоко, до упора — и так же медленно выдохнул. Привычка, которую он приобрел еще с юношества, она же и позволяла ему вернуть контроль. Шарль не позволил себе отвернуться, не позволил себе ни жеста утешения, ни взгляда на супругу. Он знал: если сейчас посмотрит — треснет. — Она не снимет ногу с газа, — сказал он ровно, почти буднично, глядя прямо в экран. Голос монегаска был спокойным, но в этой спокойности чувствовалась усталость человека, который слишком хорошо знает характер собственного ребенка. Рука мужчины легла на подлокотник и сжалась так крепко, что кожа скрипнула под пальцами. Это был единственный видимый жест, который он смог пропустить через себя. Напарник Риверы — Юри Випс — смотрел гонку уже без руля в руках. После схода он не ушел далеко — просто сел у стены бокса, прислонившись спиной к холодному металлу. Комбинезон уже давно был расстегнут до пояса и спущен, а шлем стоял рядом, перевернутый, как пустая раковина. Он чувствовал усталость не телом — телу было все равно, — а чем-то глубже, где гонка еще не закончилась, хотя для него она уже оборвалась. Когда в трансляции прозвучал ее голос, Юри поднял голову не сразу: сначала он просто перестал моргать. Юри медленно выпрямился, и его взгляд нашел экран — камеру с борта, вибрирующую от скорости. Он как-то машинально заметил то, чего, возможно, не заметили другие: как паузы между её вдохами стали длиннее, как движения руля перестали быть резкими, как она будто экономила не шины, а саму себя. — У нее жарко, — сказал он тихо, почти без интонации. Это прозвучало не как комментарий, а как констатация погоды. Никто не ответил на заявление эстонца, да и ответа он сам не ждал ни от кого. Юри не испытывал паники, не было этого резкого, колющего страха. Было другое — внезапная сосредоточенность на одном человеке, словно весь шум бокса отступил на шаг назад. Он поймал себя на том, что наклоняется вперед, будто это могло сократить расстояние между ними. Когда Франц начал говорить с ней — мягко, медленно, — Юри невольно расслабил плечи. Этот голос он знал и доверял ему так же, как и себе. И его голос звучал так, как говорят не инженеры — так говорят люди, которые боятся, но не имеют права показать это. На экране монегаска все еще ехала и не планировала останавливаться. Юри смотрел не отрываясь, и в какой-то момент понял, что ему важно не то, обгонит ли она Пиастри, не позиция и не результат. Важно было только одно: чтобы она доехала. Эстонец чуть улыбнулся — едва заметно, уголком губ, когда увидел, как она выровняла дыхание, как машина снова стала цельной и собранной. — Она сильная, — сказал Юри уже почти шепотом с теплотой в тоне голоса.

***

Девушка сама не заметила, что поймала ритм Пиастри, выходя с последнего, пятнадцатого поворота, и начала разгон по старт-финишной прямой, сокращая разрыв до 0.8. До 0.5. Они вылетели на старт-финишную прямую. Австралиец рьяно защищался, виляя, но его движения были предсказуемы, как у загнанного зверя. Алексия не думала о том, как бы его аккуратнее пройти, как бы минимизировать ущерб и затраты — попросту не было ни времени, ни сил. Ее тело, доведенное до предела, сработало на рефлексах, заложенных тысячами кругов — монегаска выехала слева от болида Пиастри и сразу же активировала систему DRS. В этом рывке болид Алексии набрал внушительный уровень скорости, и вскоре они поравнялись антикрыльями, идя по прямой колесо к колесу. И в этот миг Оскар дрогнул решением: он видел слева от себя это белое приведение, этот нечеловеческий темп, и уступил, убираясь с траектории чуть раньше, чем она начала маневр. Белоснежный болид с красными быками пролетел вперед, к первому повороту на начале тридцатого круга. Белоснежный болид вырвался вперед, и именно в этот момент эфир взорвался: — НЕ-ВЕ-РО-ЯТ-НО! — голос Алекса Жака сорвался, ушел выше привычного регистра, — Вы это видели?! Она прошла Пиастри, когда… когда у нее нет права на это! Это чистый, животный рефлекс пилота! , — Камера шла следом, дрожа от скорости, и Жак уже не пытался вернуть контроль над интонацией — он позволил эмоции вести себя. — Посмотрите, когда это происходит! — подхватил Давиде Вальсекки, вскакивая со стула, — После сообщения, что ей плохо! После жара, после давления! Любой другой бы просто доехал! Любой другой бы выжил до финиша! А она идет в лобовую атаку, — Давиде звонко рассмеялся от шока, — Это не обгон, Алекс. Это отказ принять реальность, и иногда именно это делает чемпиона, — спокойным тоном проговорил Давиде после несколько секундного смеха. На повторе показали момент, где Пиастри чуть раньше смещается с траектории. — Оскар все сделал правильно, — уже спокойнее сказал Жак, — Он увидел, что идет рядом с ним… и решил не проверять судьбу, — с улыбкой на лице проговорил Алекс, убрав микрофон чуть дальше от своего лица, словно переживал какие-то свои эмоции. В этот момент, после заявления комментаторов, в боксах HitechGP было резкое, почти болезненное втягивание воздуха — коллективный вдох, будто команда боялась выдохнуть раньше времени. Франц не поднял рук, не улыбнулся такому маневру — он просто опустился на край стола, ладони все ещё лежали на карбоне, и только теперь позволил себе закрыть глаза на одну секунду. — Хорошо… — выдохнул он так тихо, словно говорил только сам с собой, игнорируя всех остальных. На экранах телеметрии цифры прыгнули, смена позиции мигнула красным, затем белым: P2. Механики переглядывались быстро, украдкой, словно боялись сглазить: кто-то сжал кулак, кто-то приложил пальцы ко лбу. Один из них, самый молодой, прошептал: — Она… она правда это сделала. Франц снова наклонился к микрофону, но не нажал кнопку. Он видел телеметрию, видел пульс, видел, как ровно, почти чудом, выровнялось дыхание после обгона. — Еще один круг, — подумал австриец про себя, — Только еще один, Лекси… — в молитвенном тоне прошептал австриец, смотря исключительно за дебютанткой, что уже нацелилась на Шварцмана. Юри Випс смотрел этот момент стоя: он даже не заметил, как поднялся. Когда Пиастри ушел с траектории, Юри не сказал ни слова, но его брови едва заметно сошлись, будто он пытался удержать что-то внутри. — Смело, — произнес он наконец в очень тихом тоне. Кто-то рядом усмехнулся, мол, «Пиастри пожалел», Юри не ответил, ведь он видел другое — видел, как не едут, когда пилоту плохо, и видел, как ехала она. Юри чуть наклонил голову, следя за белым болидом, который уже нырял в первый поворот, и прошептал в пустоту, — Береги себя. Шварцман был впереди впереди на полторы секунды. Он являлся лидером гоночного заезда — тот самый ориентир, от которого всю гонку отталкивались остальные, имя, с которого начинались расчеты и стратегии. Его машина ехала чисто, легко, без малейших признаков усталости, будто жара Бахрейна и тридцать с лишним кругов не имели к ней никакого отношения. И все же Алексия начинала медленно, неотвратимо, круг за кругом стирать эту разницу, как стирают цифры на табло, если слишком долго смотреть на них в упор. В таком темпе два лидера: лидер чемпионата Формулы-2 — Алексия Ривера с пятнадцатью очками в личном зачете после победы на спринте, и Роберт Шварцман — лидер текущей гонки, шли один круг с момента обгона Оскара Пиастри. Алексия, стремительно направившая свой взор, затуманенный из-за плохого самочувствия визора, машинально переключала передачи и работала с педалями. Проходя пятнадцатый поворот тридцатого круга, Алексия решила выбрать более острую траекторию, и нырнула в нее, сократив со своей предыдущей попытки одну десятую. На старт-финишной прямой был установлен новый лучший круг гонки, и инициатор круга — дебютантка из Монако. Трибуны, расположенные прямо напротив, взорвались аплодисментами и свистами. Франц, видя эту информацию, удивленно изогнул брови и сразу же начал еле слышно хлопать в ладони. Ко второму повороту Алексия дышала Шварцману в задний диффузор, догнав его на предпоследнем круге этого гран-при. Ривера стремительно отжала педаль тормоза, выйдя на поворот, и после устремилась за красно-белым болидом Prema, маячащим как красное полотно перед быком, нарисованным на белоснежном кожухе болида Алексии. Попав в зону активации DRS, Ривера сразу же прожала зеленую кнопку на рулевом штурвале, и теперь они шли парой, почти как в самом начале гонки, когда все только выстраивалось и еще можно было ошибаться. Но сейчас это было совсем другое: воздух между ними стал плотным, вязким, как будто сама трасса сопротивлялась их сближению. Шварцман видел в зеркалах ту же белую машину, тот же номер, тот же силуэт антикрыла, но пилот в ней был уже другим — не тем, кто выжидал, и не тем, кто выбирал момент. Этот пилот не защищался и не суетился, он просто присутствовал: висел сзади, так близко, что казалось, его дыхание слышно сквозь визг мотора и свист воздуха, частое, хриплое, неравномерное. Оно давило сильнее любой атаки. В четвертом повороте Роберт попробовал ее сломать и резко нырнул внутрь, оставив минимум места, рассчитывая, что монегаска дрогнет. Однако Алексия парировала на инстинкте, отчего машину дернуло, а задняя ось скользнула на долю секунды, но она не уступила ни сантиметра. Шварцман отчаянно попытался уйти на прямых, выжимая все из двигателя, но Ривера оставалась сзади, вцепившись в его темп, используя грязный воздух не как помеху, а как укрытие. И где-то на этом круге Шварцман понял, что монегаска не собиралась просто его обойти, а методично, без спешки, ломала его изнутри давлением и непрерывным присутствием, отсутствием ошибок — точно так же, как сломала прошедших Тиктума и Армстронга. Предпоследний круг и десятый поворот. То самое место, где она уже забирала позиции сегодня. Роберт прекрасно знал, что Алексия чертовски хороша в поворотах, и он ждал именно здесь: россиянин закрыл внутреннюю траекторию жестко и заранее, оставив снаружи узкий коридор шириной ровно в один болид, ловушку, из которой обычно не выходят первыми. Однако Алексия не пошла внутрь, монегаска даже не сделала вид, что собиралась нырнуть вслед за ним. Девушка выбрала внешнюю траекторию — длинную, тяжелую, безумную траекторию, где любая лишняя десятая секунды превращается в потерю позиции. Они вошли в поворот бок о бок. Переднее левое колесо зацепило бело-красный поребрик, искры выстрелили веером из-под днища болида, и нагрузка обрушилась на тело так, что на мгновение потемнело в глазах. Мир сузился до вибрации руля и боли где-то глубоко под ребрами, но нога на карбоновой педали не ослабла. На выходе Ривера была впереди Шварцмана не за счет контакта, не за счет ошибки соперника, а за счет своей безрассудности — нырнуть на внешнюю траекторию. Экран на рулевом штурвале мигнул, и P2 превратился в P1. Казалось бы, все было решено: у нее появился чистый асфальт, финиш гран-при был всего через круг. Любой рациональный пилот вдавил бы газ, уехал, закрыл все двери и довел гонку до конца, не оглядываясь. Но Алексия этого не сделала, посчитав это слишком простой задачей: монегаска чуть сбросила свой гоночный темп — совсем немного, на уровне ощущений, ровно настолько, чтобы Шварцман остался в зеркалах, в зоне активации DRS; близко, но недостаточно близко для атаки. И тогда Алексия начала движение — сначала почти незаметный легкий поворот руля влево, потом вправо. Белый болид на прямой начал мягко покачиваться, будто живой. Это не было прогревом шин и не было ошибкой пилота, это был жест. Алексия показывала ему, что все под контролем, что у нее хватает ресурса не просто ехать быстро, а играть с Шварцманом, дразнить его, что его скорость, его идеальная машина, его лидерство теперь всего лишь фон позади, как это было первую половину гран-при. В боксах Prema Racing кто-то выругался вслух. На трибунах сначала повисла тишина, тяжелая, вязкая, а затем ее разорвало гулом, в котором смешались возмущение, восторг и недоверие. А Шварцман в кокпите медленно опустил голову. Его гонка закончилась не на финишной линии и не в таблице результатов. Она закончилась здесь, на этой прямой, в этом спокойном покачивании белого хвоста перед самым его носом, в этих «змееобразных» жестах Алексии. Отрыв был минимальным, почти издевательским. Трасса наконец-то очистилась перед ней, но Алексия не спешила превращать это преимущество в холодную, стерильную победу. Она продолжала ехать так, будто Шварцман все еще рядом, будто его присутствие за спиной стало частью ритма, частью ее дыхания. Последний сектор монегаска прошла собранно, без показной резкости, но и без осторожности. Машина слушалась плохо, перегретая, уставшая, как и ее тело, но под пальцами все еще оставался контроль. На выходе из четырнадцатого поворота бетонная стена справа приблизилась опасно близко, и именно там Алексия позволила себе ещё одно движение рулем — мягкое, плавное, почти ленивое движение, означающее начало «змейки». Белоснежный болид снова качнулся из стороны в сторону, но уже не для соперника, а для всех остальных, для трибун и для камер — Она это делает! — сорвался Вальсекки, голос его дрожал от смеха и неверия одновременно, — Посмотрите на это! Это… это наглость, это дерзость, это абсолютный контроль! — Алексия Ривера доминирует в гран-при Бахрейна, — тихо, почти ошарашенно добавил Алекс Жак, — Дебютантка из Монако выигрывает Бахрейн так, будто это ее трасса. Отличный заезд для команды Хайтек! (ПРИМ. с этого абзаца НАСТОЯТЕЛЬНО рекомендую включить на фон трек: Lost in the Depths — Lorne Balfe) Финишная черта пронеслась под днищем, а клетчатый флаг спокойно развивался где-то над трассой. Алексия пересекла финишную линию первой, и в тот же миг радио взорвалось: крики механиков смешались в единый, неразборчивый шум, в котором все равно угадывалось главное — облегчение, восторг и неверие. Франц не кричал, а просто закрыл глаза на секунду и выдохнул, будто только сейчас позволил себе поверить, что она доехала. Потом нажал кнопку связи с Риверой и проговорил со спокойным тоном последнее, финишное сообщение в эфире: — Ты сделала это, Лекси. Ты… черт возьми, ты сделала это, идиотка, — процедив сквозь зубы, Франц сразу же отжал кнопку и откинулся на спинку стула, закинув голову назад. Австриец устремил взгляд в кристально чистое небо, солнце с которого прожигало одежду до неприятного зуда. Монегаска не ответила сразу, так как горло жгло, в ушах шумело, а визор был мутным от соли и пота. Алексия лишь кивнула, хотя знала, что он этого не видит, и снова повела машину вправо, ближе к стене пит-лейна. Там, на бетонном ограждении, уже стояли ее механики. Некоторые забрались почти полностью, рискуя штрафами, размахивали руками, прыгали, кричали ее имя. Ривера провела болид в считанных сантиметрах от стены, еще раз мягко вильнув рулем, будто приветствуя их персональным жестом. На трибунах это выглядело как взрыв: люди вставали с мест, кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то просто смотрел, не веря, что стал свидетелем именно этого финала. Камеры выхватывали лица, флаги, слезы и телефоны, поднятые вверх. А в Монте-Карло Шарлотта наконец-то позволила себе сесть, томно выдохнув от того, что напряжение ушло резко, как обрыв троса. Она закрыла лицо ладонями всего на мгновение, а потом снова посмотрела на экран, уже с улыбкой, такой тихой, почти взрослой. Шарль стоял рядом с супругой, стараясь не двигаться, с прямой спиной, но пальцы у него дрожали, когда он потянулся за пультом, чтобы сделать звук погромче, будто хотел услышать все до последней интонации. Алексия не слышала ничего: ни криков, ни свистов, ни фейерверков, запускаемых в честь победителя. Руки монегаски сами разжались на руле, а голова упала назад на подголовник. Глаза девушки автоматически закрылись, и из-под визора, смешиваясь с потом и пылью, покатились две горячие, соленые слезы, но не от радости, а в честь конца. От того, что пытка наконец-то закончилась. Тело монегаски было пустым сосудом, с которого вылили всю жидкость за этот час с лишним чистого адреналина. Победный круг она проехала на автомате, не видя и не слыша трибун, и не понимая, почему маршалы машут флагами. Алексия проехала под подиум, расположенный выше парковочной зоны, и припарковала машину в зоне послефинишного парка перед табличкой с номером один. Ривера медленно заглушила двигатель, и в оглушительной, непривычной тишине просто сидела, не в силах пошевелиться, пока механики не докричались до Алексии, находясь за ограждением. Все, кто был вокруг зоны послефинишного парка, ждали подъема Алексии. Однако Ривера не спешила вставать: девушка медленно и с дрожащими руками, что улавливала камера позади рулевого штурвала, потянулась к рулю и ухватилась за ручки. Алексия медленно потянула руль на себя, поджав рычаг, и сняла рулевой штурвал с пазов и крепления. Руль был брошен на носовой обтекатель спереди Риверы, следом туда же полетели подголовные вставки и система защиты шеи ХАНС. Алексия ухватилась двумя руками за карабины защитных ремней, и поочередно отстегивала каждый, вдыхая воздух полной грудью. Ремни, до этого целый час натирающие кожу, наконец-то отпустили бедную монегаску, и пропали где-то в глубине кокпита. Ривера неспешно ухватилась за дугу безопасности, попытавшись подняться из монокока на свои ноги: как только монегаска сделала усилие и поднялась с кокпита, рев толпы вокруг оглушил Алексию, и она сразу же растерялась от болезненного шума в висках, словно кто-то стучал молотком по голове. Ноги, будто налитые свинцом и лишенные костей, предательски подкосились. Весь мир сузился до задачи в полтора метра: выбраться из этой карбоновой скорлупы, которая целый час была и крепостью, и клеткой. Монегаска, уже не гонщица «Хайтек», а просто измученная девушка по имени Алексия, с тихим стоном, который заглушил рев толпы, позволила телу сделать то, на что у него еще оставались силы — ухватиться за дугу безопасности другим хватом, поднажать и сразу же вырваться с цепких объятий монокока. Ривера, не находя сил на дальнейшее передвижение, не столько села, сколько рухнула на высокий, обтянутый титановой дугой носовой обтекатель кокпита — тот самый HALO или дуга безопасности, что защищала ее от ударов. В глазах Алексии моментально помутнела вся картинка: зрение девушки расфокусировалось и появилось головокружение, из-за которого девушка в спешке и с дрожащими руками попыталась отстегнуть ремни гоночного шлема, и скинуть его вниз — это удалось не сразу, но через пару секунд шлем упал на асфальт с характерным грохотом. Следом слетела и балаклава с наушниками, попав прямо в кокпит. Спина Риверы нашла жесткую опору, а тело, наконец, смогло расслабить хоть одну группу мышц. В этом падении вниз не было грации, только животная потребность в точке опоры, в моменте передышки. Вес всего пережитого, всей гонки, пришелся на эту узкую полоску. И в этот миг обтягивающий и приталенный комбинезон из огнестойкого материала, промокший от пота и прилипший к телу как вторая кожа, натянулся особым образом. Под давлением тела, в дуге падения, ткань натянулась и обрисовала, вылепила нижнюю часть ее фигуры с откровенной, не оставляющей сомнений четкостью. Мягкий изгиб, обычно скрытый и защищенный кокпитом и ремнями, на мгновение стал явным — интимная деталь в самом публичном месте. Это была не демонстрация, а просто физиология, обнаженная усталостью. Ткань, прошедшая через ад трения и перегрузок, на миг потеряла свой технический смысл и просто обтянул уставшее женское тело, подчеркнув его уязвимость и мягкость посреди этого металлического, шумного хаоса. Алексия, возможно, даже не осознала этого — ее голова была запрокинута назад, глаза зажмурены против солнца и криков. Ривера просто дышала, вдыхая воздух, который не пах гарью и горячей резиной, а просто был воздухом. Ее руки, все еще дрожащие, безвольно лежали на коленях. Вся ее поза кричала о полной капитуляции, о том, что каждая частица ее существа требовала покоя. Это был не триумфальный трон победительницы, а скорее скамья потерпевшего крушение, временный причал для корабля, чьи паруса изорваны в клочья. В этом неловком, почти неприличном в своей откровенности сидении, была странная, горькая красота — красота полного истощения, когда человек больше не может притворяться сильным и позволяет миру увидеть себя сломленным, пусть даже на миг. Через пару секунд кто-то окликнул монегаску — девушка сразу же повернулась в сторону источника звука, упершись ладонью в свое колено и развернув корпус на несколько десятков градусов. Это был фотограф, что решил словить «идеальный» кадр для своей статьи: дебютантка из Монако, что величественно восседала на троне, демонстрируя миру свою принадлежность к академии Red Bull из-за рисунков и логотипа на спине комбинезона, и интимную решимость. Разгоряченное лицо девушки, еще сохранившее отпечатки от гоночного шлема, было моментально озарено десятком фотокамер и вспышек. Кто-то стремительно звал девушку и пытался призвать ее внимание на себя, кто-то желал просто понаблюдать за интимной позой Алексии, а кто-то целенаправленно снимал этот момент на телефон или телекамеру. (ПРИМ. (!!!) поза, описанная в абзаце выше, имеется в качестве арта — https://imgur.com/a/d1rZccx) Последние сантиметры, отделявшие девушку от земли, дались труднее, чем любой обгон. Оттолкнувшись от спасительной дуги безопасности, Алексия наконец поставила обе ноги на асфальт. Он показался ей зыбким, как палуба корабля после шторма. Рев толпы обрушился на нее не звуком, а плотной, горячей волной, ударившей в грудь. Монегаска сделала неуверенный и пошатывающийся шаг, затем второй — походка была шаткой и слабой, как у человека, впервые вставшего после долгой болезни. Но ее ждали: руководитель команды, инженеры, механики — их лица расплывались в ярком пятне перед глазами. Они кричали что-то, улыбались до ушей, но Алексия слышала только глухой, пульсирующий гул, будто ее голова была погружена под воду. Первое объятие было как столкновение с чем-то мягким и теплым, но чужим. Руки скрестились у нее за спиной, и ладонь кого-то из механиков — большого, грубого парня — шлепнула ее по спине между лопаток. Удар был слабым, почти церемонным, будто боялись, что она рассыплется или сломается от такого напора. Это касание, сквозь толстый материал комбинезона, она все же почувствовала. Затем чья-то другая рука, более осторожная, легла ей на талию, обхватывая, поддерживая. Этот жест был уже не праздничным, а почти медицинским — проверка на устойчивость после изнурительной гонки. Палец на мгновение задел бок, где под комбинезоном проступал рельеф ребер. В этом прикосновении было что-то интимно-собственническое, мол, «наша девочка, мы ее вытащили, мы ее и держим». Алексия машинально приподняла уголки губ в подобие улыбки, но ее взгляд был стеклянным, устремленным куда-то сквозь празднующую толпу, прямо в объектив ближайшей камеры. Девушка недолго обнималась с командой, ведь к ней подошел представитель из дирекции гонки, и подхватил девушку под руку, ведя на интервью. Алексия шла за ним неспешно, еле перебирая своими ногами, и постоянно оборачиваясь на свою команду, лица которой застыли в довольной гримасе — в их глазах читалась гордость и страх за девушку, родительский страх. Ривера прошла к баннеру, на котором были логотипы «F2» и «FIA», а также была надпись с хештегом — «#BahrainGP». Монегаску провели к телекамере, направленной на нее как дуло винтовки, и сразу же вручили в руку микрофон. Яркий свет софитов выжег последние тени, в которых она могла спрятаться. Ведущий, сияющий, как новогодняя гирлянда, обрушил на нее водопад вопросов, а его голос был слишком громким, слишком быстрым: — Алексия, невероятная победа! Каково это — выиграть здесь, в Бахрейне? , — спросил сразу же интервьюер, не ожидая сигнала о готовности к интервью. Алексия неспешно открыла рот, подготавливая ответ, но ее горло было пересохшим, как после долгого пути по пустыне. Язык прилип к небу, не выдавив ни внятного звука. Стеклянные глаза с покраснениями от пыли и перегрева были устремлены куда-то за спину интервьюеру, словно ища какую-то фигуру в тенях. — Спасибо… команде… — собственный голос монегаски прозвучал хрипло и чуждо, будто доносился из соседней комнаты, — Машина была… невероятной, — это были заученные фразы, штампы, которые выскакивали сами, пока ее настоящее «я» цеплялось за края сознания. Тем временем кто-то из PR-менеджеров сунул ей в руку бутылку с энергетическим напитком. Пластик был холодным и мокрым от конденсата, отчего Алексия уставилась на нее, будто впервые в жизни видела такой предмет. Пальцы Риверы с трудом обхватили бутылку, и она медленно, с видимым усилием, открутила крышку. Движение было лишено всякой грации — просто функциональный жест существа, знающего, что ему нужно пить, чтобы выжить. Момент питья стал самым откровенным в интервью — она не сделала изящный глоток, а припала к горлышку, как к источнику. Щеки монегаски слегка втянулись, горло работало, содрогаясь мелкими спазмами. Несколько капель проступили у уголков ее губ, смешались с пылью и солью пота на ее коже и скатились вниз по подбородку. Ривера пила жадно, с закрытыми глазами, на миг полностью выпав из эфира, забыв о камерах, о ведущем, о миллионах зрителей. Это была минутная передышка, глоток реальности в этом картонном шоу. Отпив, Алексия медленно опустила бутылку, провела тыльной стороной руки по губам, оставив влажный блеск, и снова попыталась втянуть взгляд в объектив. Но глаза ее все еще были пустыми, «непристегнутыми». Ривера отвечала дальше на все вопросы интервьюера контрольными фразами: о тактике, о борьбе в первом повороте, но ее мысли были там, в кокпите, в той тишине после глушения двигателя.

***

Лестница на подиум была круче любой трассы. Алексия держалась за холодные перила, и каждый шаг отзывался дрожью в ногах, которые час назад давили на педаль с силой в сотню килограммов, а теперь едва держали ее собственный вес. Воздух над трассой колыхался от жара, смешиваясь с выхлопами празднующих трибун, и этот запах победы был горьким и липким, как смола. Монегаска поднялась на высшую ступень, и ее поставили на отметку «1» — маленький, скользкий от пота и газировки диск, возвышающий Алексию над другими местами, которые разделяли Роберт Шварцман на втором месте и Оскар Пиастри на третьем по ходу гран-при. К ним поднялись официальные лица FIA в темных костюмах. Несмотря на жару, они выглядят стерильно и торжественно. Первой подошла женщина с подушечкой, на которой лежали три медали — они не золотые в привычном смысле — это массивные, инженерной формы диски из полированного металла с голубой лентой и огромной гравировкой «FIA Formula 2 World Championship». Под аплодисменты медаль повесили Ривере на шею первой, так как она победитель гран-при. Холодный, неожиданно тяжелый диск ударил о грудь, прямо над солнечным сплетением. Вес тянул вниз, заставляя еще прямее выпрямить спину. Лента терла затылок. Пальцы Алексии сами нашли гладкую грань медали, сжали ее — якорь в бушующем море шума и островок спокойствия в этом тревожном месте. Потом подошел черед трофеев: сразу четыре огромных кубка, похожих на хрустальные айсберги, поставили перед ними на подиум. Ее собственный был в центре — самый большой, самый тяжелый. Когда руки, все еще дрожащие, обхватили холодные ручки трофея, металл показался живым — он высасывал последнее тепло из ее ладоней. Вес заставил ее напрячь плечи, но это было хорошо, ведь этот физический груз был якорем, который не давал монегаске уплыть в небытие, в ту оглушительную кашу из звуков, что била в уши. Диктор объявил что-то громовое, но слова тонут в апофеоза торжества, теряясь на фоне. И затем — первые, чистые ноты гимна Монако. Тишина в Бахрейне за последние три дня никогда не наступала — шум лишь приглушался, отодвигался на второй план, но фоном все равно гудел автодром. Однако музыка взяла свое: знакомые с детства звуки, которые она слышала на каждой официальной церемонии в княжеском дворце, на каждом приеме отца, на каждом награждении в картинговых соревнованиях — музыка родины. Не той, что видна с трибун казино и яхт, а той, что в крови. И тут, сквозь адскую усталость, в ней просыпается что-то древнее — не пилот и измотанная девушка, а представитель Монако. Монегаска медленно, почти с благоговением, сняла свою победную кепку — черная ткань, золотая вышивка «1st» переливалась в свете софитов. Ривера прижала кепку к груди, прямо поверх холодной медали. Мокрый от пота комбинезон обтягивал тело, и под тканью явственно проступал контур медали, а под ней — учащенно бьющееся сердце и линия груди. Это был жест не кокетства, а предельной уязвимости и одновременно — гордости. Алексия стояла, выпрямившись, с непокрытой головой, а кепка была прижата к тому месту, откуда исходит вся ее боль, вся сила и вся опустошенность. Взгляд монегаски, наконец, сфокусировался: девушка смотрела куда-то поверх камер, в темноту за софитами, где, как она знает, развевался флаг ее крошечной, непобедимой страны. Ее губы чуть шевелятся — не улыбка, а беззвучное следование знакомым словам гимна. По щеке Алексии, смешиваясь с каплями пота, скатывается одна-единственная, чистая слеза. Гимн Монако затих так же неожиданно и тихо, как и начался. И почти без паузы начинает играть гимн Великобритании — в честь конструкторов HitechGP. Другой ритм, другая мелодия. Тело Алексии слегка расслабляется, но осанка оставалась королевской. Монегаска лишь переложила кепку в левую руку, чтобы освободить правую для трофея. Взгляд Риверы нашла внизу, у подножия, сияющего от счастья главного конструктора команды: она словила его глаза и сделала едва заметный, но четкий кивок. Мужчина, растрепанный и счастливый, в ответ поднимает над головой бутылку газировки. И только когда отзвучал последний аккорд британского гимна, и толпа взорвалась финальным, сокрушительным ревом, маска спала. Плечи Алексии чуть ссутулились под весом металла и хрусталя, и она глубоко, с видимым усилием вдохнула, будто впервые за десять минут — церемониал был официально закончен. Осталось только пережить этот последний штурм — фотосессию, шампанское, улыбки, но главное — то холодное, тяжелое доказательство у нее на груди и прижатая к сердцу кепка — было уже при ней. Пытка завершилась, и остался только сахарный привкус победы на губах, горьковатый от соли собственных слез. Внизу, у самого подножия подиума, толпились механики ее команды — HitechGP. Они орали, колотили друг друга по спине, но один из них, ее главный механик, не кричал: он стоял чуть в стороне, в заляпанной маслом и резиновой пылью рубашке, и просто смотрел на монегаску — его взгляд был твердым и спокойным, как скала посреди шторма. Мужчина медленно, почти незаметно для остальных, кивнул Алексии. Этот кивок значил больше, чем все крики мира: «Ты справилась, все кончено. Держись еще немного». И Алексия героически держалась. Пришло время газировки. Кто-то сунул ей в руку массивную бутылку, обернутую в промокшую от конденсата серебряную фольгу. Холодок пронзил ладонь девушки, напоминая ей о реальности, где все вокруг — призеры, чиновники, фотографы — замерли в ожидании праздничного хаоса. Монегаска потянула чеку, и пробка с глухим хлопком вырвалась, описав дугу в ослепительном свете софитов. Но когда Ривера попыталась встряхнуть и направить бутылку, тело не слушалось. Вместо мощной, ликующей струи получилась жалкая, судорожная струйка, которая лишь обрызгала ее собственные ноги и край подиума. Оскар увидел этот казус и рассмеялся, полный нерастраченной энергии, весело залил Риверу с ног до головы ледяной пеной газировки. Холод обжег кожу, пробрался под комбинезон к горячему телу, заставив монегаску вздрогнуть и на миг сжаться. Капли газировки постоянно затекали за воротник, пропитывая темробелье и комбинезон. Несколько капель описывали дуги по телу девушки, закатываясь в ложбинку меж грудями Алексии. Какие-то капли прокатывались по гладкому животику девушки, опускаясь ниже и призывая новый шок от холода. Этот шок вернул ее в реальность, хоть и такую нелепую: Ривера засмеялась — коротким, хриплым, больше похожим на кашель звуком. Это была не радость, а сброс дикого напряжения, которое накопилось за целый час езды на автодроме Бахрейна. Однако Ривера словила себя на панической мысли, которая окунула девушку в еще больший водоем с головой: «Сейчас бы не чихнуть. Ради всего святого, только не чихнуть на весь мир перед этими камерами!» — умоляла Ривера, чувствуя на своей спине мокрые пятна от газировки и попутный пустынный ветер. Алексия поймала взгляд фотографа с огромным объективом, который ловил этот момент — ее мокрое, смеющееся через силу лицо, — и нарочито выплеснула ему в ответ остатки газировки. Толпа взревела еще громче. И тут, в самый разгар этого безумия, когда музыку прибавили до максимума и конфетти закружилось в воздухе, Алексия на мгновение отключилась: взгляд монегаски упал на свой трофей, на отполированной поверхности, искаженной бликами, отражалось не ее лицо, а какое-то другое — бледное, с пустыми глазами, с размазанной по щеке полосой грязи и пены — победительница. Алексия гордо и устало подняла голову, смахнула со лба мокрые волосы и, наконец, подняла трофей над головой. Задние дельты и трапеции мышц спины и плеч, кричащие от статической нагрузки после динамической гонки, судорожно держали трофей над крошечной девушкой, отливаясь вокруг светом разных прожекторов и софитов. Металл поймал луч света и ударил ей в глаза ослепительной вспышкой, отчего Ривера по-детски зажмурилась. В этот последний момент, перед тем как грянул оглушительный финальный рев, ей показалось, что она слышит не крики, а тишину. Ту самую, благословенную тишину заглушенного болида. В гостиной квартиры Монте-Карло царила неестественная тишина. На огромном экране их дочь — маленькая, измученная кукла в комбинезоне цвета ночной синевы — пыталась улыбаться. Шарлотта сидела на краю дивана, сжав в белых от напряжения пальцах шелковую подушку. Она не слышала слов интервью, но она видела все — как дрожали руки дочери на руле, видела это мучительное падение на борт кокпита, и ее собственная рука непроизвольно потянулась к пояснице, будто пытаясь поддержать. Когда на экране Алексия жадно пила, у Шарлотты навернулись на лице крупные, материнские слезы: — Она даже пить не может нормально, вся выжатая… — прошептала она, и ее голос сорвался в неестественном хрипе, — Ces satanés léopards dans le sport…, — пролепетала Шарлотта, грустно вздохнув. Отец, Шарль, стоял у журнального столика, стоически глядя на экран. Как человек, что постоянно по молодости находился в таком состоянии, он понимал цену этой победы лучше кого бы то ни было. Его лицо было каменной маской гордости, но когда камера крупно показала пустые, отсутствующие глаза Алексии, его челюсть дрогнула. Шарль видел не победительницу, а своего ребенка, дошедшего до края, и его сердце сжалось не от восторга, а от острой, ревнивой боли. Шарлю хотелось крикнуть на всех этих людей, которые хлопали ее по спине и тыкали в лицо микрофонами: «Оставьте ее! Дайте ей просто посидеть в тишине!». Когда интервью закончилось и началась трансляция с подиума, они оба молчали. Триумфальная музыка, конфетти, газировка — все это выглядело как яркий, шумный спектакль, главная актриса которого играла свою роль на последнем издыхании. Шарлотта тихо плакала — слезами облегчения, безумной гордости и бездонной материнской тревоги. А Шарль подошел к своей сломленной супруге, обнял ее за плечи, и его крепкие пальцы сжали ее руку. — Самая сложная победа — первая. Когда еще не знаешь, как с этим весом жить, — хрипло сказал он. — Теперь ей нужно просто… отдохнуть, mon chere, — их праздник был тихим, лишенным криков. Это была победа, вымоченная в соленой воде — от пота их дочери на трассе и их собственных, смешанных с облегчением, слез в гостиной. Они подняли стаканы не за чемпионство, а за то, что их девочка выжила и теперь, самое главное, могла наконец отдохнуть. Ces satanés léopards dans le sport (от фр. — эти чертовы леопарды в спорте)

***

Алексия уже давно передала свои награды и шлем менеджеру, что поймал ее на выходе из подиума. Девушка молча прошла через толпу поздравляющих, ощущая на себе их взгляды — восторженные, завистливые, оценивающие. Ее ноги, казалось, двигались сами, уводя ее от этого центра всеобщего внимания в более темную, прохладную зону за гаражами, где гудели лишь генераторы и было слышно шуршание кабелей по асфальту. Монегаска машинально подняла взгляд, сканируя лица в толпе у ограждения пит-лейна. Ривера искала не улыбку Франца, а одну конкретную, глупую до безумия ухмылку — ту, что всегда появлялась на лице Юри Випса, когда он был счастлив за нее или просто пытался глупо и неуместно пошутить в компании монегаски. Ухмылка ее партнёра по команде, ее якоря и главного по дурацким шуткам, который одним своим смехом мог развеять любое напряжение монегаски. Но в каше из лиц, бейсболок и оранжевых кепок знакомого озорного блеска не было, только море чужих улыбок, пустота, которую не заполнял даже трофей. Опустив голову, Ривера сделала еще несколько шагов, и в ушах наконец притупился всеобщий гам. Теперь было слышно только ее собственное дыхание, все еще неровное, и далекий звук включенного где-то телевизора с повтором финиша. Алексия закрыла глаза, пытаясь поймать хоть крупицу того облегчения, что обещала тишина после болида. Однако чьи-то шаги разрезали тишину, как ледоруб, не напоминающие бесцельное шатание механика или журналиста — они неслись прямо к ней, отмеряя расстояние короткими, жесткими ударами подошв об асфальт. Ритм был знаком до мурашек — стремительный, как атака на апекс, и безжалостный, как прессинг в квалификации. Алексия резко открыла глаза и обернулась на звук: фигура уже приблизилась, заслонив собой тусклый свет фонаря — высокая, подтянутая, в темной футболке с определенными принтами. Свет падал сзади, оставляя лицо в тени, но она узнала эту осанку, этот угол наклона головы, это ощущение давления, которое исходило от человека, даже когда он молчал. Воздух вокруг них сгустился, выкристаллизовался, вырезав из шумной ночи островок ледяной тишины. Мужчина остановился в двух шагах, не загораживая путь, а блокируя его для монегаски, скрыв руки в карманах. Взгляд, который Алексия едва различала в тени, был прикован к ее лицу, как инженер смотрит на телеметрию после сбоя своим оценивающим взглядом. Он не сказал ни слова, просто смотрел. отчего Алексия замерла, чувствуя, как усталость в ее костях внезапно превращается в лед, и монегаска ждала хоть чего-то. И тогда мужчина заговорил: голос был низким, ровным, лишенным каких-либо интонаций. Каждое слово падало, как отточенный клинок, прямо в ту пустоту, что зияла у нее внутри с момента финиша. — Молодец, — процедил мужчина басистым голосом, слегка наклонив голову вправо, — Скажи, Ривера. Ты сама веришь, что выиграла, или просто вовремя заметила, что у Шварцмана умерли слики? , — острый и ядовитый вопрос повис в воздухе между ними. Он не ставил под сомнение ее победу, но ставил под сомнение монегаску. Все, через что она прошла за этот час, весь ее ад, всю ее волю — сводил к удачному стечению обстоятельств и чужой ошибке. Алексия не смогла ответить: слова застряли в горле, спрессованные усталостью и этим внезапным, сокрушительным ударом. Ривера только смотрела на него, на этот знакомый до боли силуэт в темноте, не в силах выдавить ни звука. Длинный отрезок дебюта оборвался не на ответе, а на этом немом, тяжелом вопросе, на этом взгляде, который знал ее слабости лучше, чем кто-либо, и на странном, леденящем душу осознании — он пришел не для того, чтобы поздравить.

***

Instagram: «@f1wags.central: «ОКЕЙ, ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА ПРИБЫЛА. Этот силуэт — искусство, а машина как трон 👑 #Rivera #F2»             (2.4K лайков) «@fastlad.fanpage: «Мне кажется, или инженеры Hitech специально заказывали комбез по этим меркам? 🧐 Ничего лишнего, просто аэродинамика😉»             (1.8K лайков | 42 комм.) «@grace_in_gears (женский блог о мотоспорте): Это не про «показала». Это про «устала так, что ей все равно». Она только что выиграла гонку, выжала себя досуха. Посмотрите на ее лицо — там пустота и легкая тошнота. А все смотрят на пятую точку. Идеальная метафора»             (3.1K лайков | 189 комм.) «@boxboxboy77: Братва, я всё понимаю, но это уже слишком. Гонка кончилась — можно уже не рекламировать себя? 🤦‍♂️»             (ответ от @grace_in_gears: «Ты бы тоже рекламу делал, если бы тебя 21 человек пытался обогнать за 30 кругов») «@danielricciardo: Ну, знаете… я бы тоже присел после такой гонки. А сидеть больше негде! 😄»             (10.7K лайков | 210 репостов) «@honestf1view: Интересно, что скажет FIA насчёт «соответствующего поведения на параде победителей»? Или для девушек правила другие?»             (ответ от @FIA_Official: «Правила одинаковы. Но мы не запрещаем садиться на Halo, если это безопасно») «@alexxia.addict: МЫ СМОТРИМ НА ЛЕГЕНДУ В МОМЕНТ Ее РОЖДЕНИЯ. ЭТО ИКОНИЧНО. ЭТО НОВАЯ ЭРА.             (1.3К лайков) «@grandprix.grumble: Раньше чемпионы выходили и обнимали команду. Сейчас — садятся и делают фото на аву. Прогресс, че»             (ответ от @pitwall_ru: «Раньше они еще и курили на подиуме. Прогресс — это когда ты не падаешь, а садишься») «@mikesfromthepaddock: Ребята, вы вообще понимаете, что она не может стоять? Видели, как ее повело после того, как встала? Это не поза — это последствия полтора часа в соковыжималке. Отдайте девушке воды вместо комментов лол»             (этот коммент — самый лайкаемый в первые 10 минут: 8.9K лайков) «@feminism_on_wheels: Когда мужчина падает на асфальт после финиша — он герой. Когда женщина садится на свою машину от головокружения — она «ищет внимания». Классика»             (цитата из поста набрала 14.2K репостов) «@landonorrisf1: Добро пожаловать в Формулу, малышка. Ждем 😎»             (15К лайков, 542 репоста) «@racingpurist88: Фотография говорит сама за себя: даже победа в F2 сейчас — это про имидж, а не про спорт. Грустно (»             (ответ от @HitechGP: «Имидж — это то, как мир видит твой труд. Мы гордимся и тем, и другим») «@paddock.whispers (инсайдерский канал): Только что: в командной группе Hitech уже разослали мемо с этим фото и подписью «Наша аэродинамика работает везде». Реакция руководства смешанная. Маркетологи в восторге, спортивный директор хмурится» «@lexi_fan_48 (новый аккаунт, создан 5 мин назад): Я не знаю, кто вы, но спасибо, что не упали. Мы с вами💙» «@F2_MedTeam: Для справки: головокружение после финиша — частое явление при высокой температуре и G-нагрузках. Не требует вмешательства, если нет потери сознания. Алексия получила воду и отдыхала 8 минут до подиума. Все в норме» Twitter \ X: «F2StatsBot (бот): 📊 Ривера, Гран-При Бахрейна, основная гонка: Время: 1:28:47.321 Пит-стоп: +5.2 сек (ошибка механика) Последние 4 круга: средняя скорость ↓8%, G-нагрузка ↑12% (компенсация) ЧСС на финише: 192 уд/мин (норма — 140–150)» «HitechGP (официальный аккаунт команды): Наша дебютантка выигрывает гран-при Бахрейна сезона 2021! Мы неимоверно сильно гордимся достижением Алексии, и мы продолжим поддерживать нашего пилота на всем его трудном пути в Формуле-2! Результаты после гран-при: Алексия Ривера увеличивает свой отрыв в чемпионате мира Формулы-2, набрав 46 очков в личном зачете; Юри Випс не завершил заезд — DNF. Спасибо Вам за поддержку Алексии и за Вашу преданность нашей семье!» «MonacoSport: ОФИЦИАЛЬНО! Алексия Ривера — монегаска — выигрывает гран-при Формулы-2, являясь первой девушкой-победительницей в серии автомобилей с открытыми колесами! Поздравляем!» (под постом тысячи комментариев от разных людей с разными мнениями. К посту приложены фотографии с подиума Алексии) (ПРИМ. Огромное спасибо за прочтение, дорогие читатели! Эта глава выдалась более массивной (на двадцать страниц), чем остальные. Однако я не считаю необходимым разбивать подобные важные моменты сразу на две части. Следующая глава будет продолжением этой сцены, но основной вопрос, поставленный в начале прошлой главы, был уже закрыт. ОТДЕЛЬНАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ пользователю и моему близкому другу — dashikоo — за поддержку еще при старте этого проекта, а также за создание иллюстрации к этой главе. Результат получился неимоверным! Спасибо Вам за терпение и интерес к моей прозе)