Клятвопреступник

В ту ночь Джотто постучал в дверь покоев Деймона. Не как призрак, крадущийся в темноте, а как человек. Три коротких, чётких удара. Демон открыл. Он в простой тёмной рубашке, и его чёрно фиолетовые волосы свободно спадали на плечи. В его глазах не было ни ночной ярости, ни дневной пустоты. Была лишь глубокая, усталая ясность. Он отступил, пропуская Джотто внутрь. Платье, парик, чулки — всего этого не было. Джотто был одет в простые брюки и белую рубашку, расстёгнутую у горла. Он казался одновременно более уязвимым и более реальным, чем все те ночи в шёлке. — Садись, — сказал Деймон, кивнув на край широкой кровати. Сам он остался стоять у окна, глядя в ночь, но его поза не была отстранённой. Она была сосредоточенной, как у человека, готовящегося к исповеди. Джотто сел, сложив руки на коленях. Тишина между ними была неловкой, но не враждебной. Она была тишиной после бури, когда отзвучали последние раскаты грома и остался только чистый, пронзительный воздух. — Я… не знаю, с чего начать, — наконец проговорил Деймон, не оборачиваясь. Его голос был низким, чуть хриплым. — Слова кажутся слишком грубыми для всего этого. Слишком простыми. — Начни с того, что есть, — тихо сказал Джотто. Демон обернулся. Его взгляд был прямым, безжалостно честным. — Мне стыдно. Перед ней. Каждую секунду. Мои руки, которые касаются тебя, помнят её прикосновения. Мои губы, которые ищут твои, помнят её поцелуи. Это — измена. И я принял эту измену, как пьяница принимает вино, чтобы заглушить боль. Я использовал тебя, Джотто. Использовал твоё чувство вины, твою… твою доброту, чтобы мучить себя. Джотто молчал, позволяя ему говорить. — Но сегодня… когда я увидел тебя с ним… — голос Деймона дрогнул. — Я понял кое-что. Елена… она была светом. Она была доброй, чистой. И она любила меня. Настолько, что, я думаю, даже увидев это… это наше падение… она бы не стала проклинать. Она бы заплакала. А потом… потом, наверное, сказала бы: «Живи, глупец. Просто живи дальше». Потому что она не могла желать мне вечных мук. Даже таких изощрённых. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, пока не оказался прямо перед Джотто. Он не садился, стоя над ним, но в его позе не было превосходства. Была лишь огромная, давящая откровенность. — Я больше не хочу видеть в тебе её призрак, Джотто. Призраки холодные. А то, что я чувствую сейчас… когда думаю о том, что ты был готов вынести ради нашей лжи… это не холодно. Это жжёт. По-другому. Не как стыд. Как… как что-то живое. Что-то, что имеет право быть названным. Он наконец сел рядом, не касаясь Джотто. Смотрел прямо перед собой, на пустую стену, будто читая с неё слова. — Я не знаю, что это. Не знаю, как это назвать. Но это направлено на тебя. Не на твою сестру Елену. Не на босса Вонгола. На тебя. На человека, который сделал то, что сделал. На дурака, который думал, что может заменить небо свечой. И… я не хочу, чтобы это уходило. Наступила тишина. Гулкая и полная смысла. Потом заговорил Джотто. Его голос был тихим, но абсолютно твёрдым, как скала, обнажившаяся после оползня. — Мне нечего прощать, Деймон. Потому что я эгоист использующий образ своей сестры. Я не приходил к тебя из доброты. Я приходил из вины. И из… из любви. Которая была во мне задолго до того, как ты взял Елену в жёны. Демон медленно повернул к нему голову, глаза расширились от изумления. — Я любил тебя, — сказал Джотто просто, как констатируют факт. — С тех пор, как ты пришёл ко мне с дерзкой улыбкой и предложением стать твоим Стражем Тумана. Но ты смотрел на неё. И она смотрела на тебя. Вы были… целым миром друг для друга. Моё счастье было в том, чтобы видеть вас счастливыми. Так что я спрятал это. Запер. Думал, оно умрёт. Но оно не умерло. Оно превратилось в тихую боль, которая стала частью меня. А когда она умерла… и я увидел, как ты умираешь следом… эта боль стала невыносимой. И вырвалась наружу в виде этой… этой гнусной, прекрасной лжи. Я не заменял её. Я отдавал тебе всё, что у меня было. Даже если это было лишь моё тело в одежде её памяти. Он наконец посмотрел на Демона. В его оранжевых глазах стояли слёзы, но он не позволял им упасть. — Так что виноваты мы оба. И любим… наверное, тоже. Больше слов не было нужно. Они прозвучали бы кощунством после такой наготы душ. Демон поднял руку и медленно, будто боясь спугнуть, коснулся щеки Джотто. Не как раньше — не с яростью, не с отчаянием. С изумлением. С признанием. Его пальцы провели по скуле, по линии челюсти, изучая знакомые черты, как будто видя их впервые. — Глупцы, — прошептал он. — Мы оба — величайшие глупцы. И тогда он поцеловал его. Этот поцелуй не был похож ни на один из предыдущих. В нём не было гнева призрака, не было отчаяния утопающего. В нём было открытие. Медленное, неторопливое, бесконечно нежное исследование новой, страшной и желанной реальности. Это был поцелуй не между боссом и стражем, не между призраком и скорбящим. Это был поцелуй между Джотто и Деймоном. Со всеми их ранами, виной, прошлым и этим хрупким, новым чувством, проросшим сквозь пепел. Они не торопились в эту ночь. Каждое прикосновение было вопросом и ответом, каждый вздох — клятвой. Они снимали с друг друга одежду уже не как костюмы, а как последние барьеры. Шрамы, мускулы, тепло кожи — всё было реальным, своим, принадлежащим только им и этому моменту. Это была не яростная попытка забыться и не ритуал самонаказания. Это было медленное, почти благоговейное соединение, в котором боль прошлого постепенно растворялась в тепле настоящего. Они не говорили «навсегда» — слово казалось слишком хрупким после всего, что они сломали. Но в том, как их тела искали друг друга, в том, как пальцы сплетались, а дыхание синхронизировалось, было обещание, более прочное, чем любая клятва: «Мы здесь. Мы вместе. И что бы ни принесло будущее, мы встретим его с этим — с нашей правдой, нашей виной и нашей новой, нелёгкой любовью».