Якорь в омуте воспоминаний

      Наше пребывание в этом мире оказалось полным странностей. Первое и самое пугающее – наши силы исчезли. Я пыталась призвать ветер или изменить элемент, но ничего не выходило. Моё Видение было просто холодным камнем на шее.       — Эй, а где моя еда?! – вдруг запаниковала Паймон, лихорадочно ощупывая свои карманы. — Я же всегда ношу с собой закуски! И… и они пропали! Совсем!       Варка пробовал ударить кулаком о землю, но не появлялись ни кристаллы Гео, ни трещины.       — Ничего, – проворчал он, отряхивая руку. — Значит, придётся полагаться на старые добрые мускулы. Тоже неплохо.       Алиса щёлкала пальцами, но даже искры не появлялось. Она лишь хмыкнула, как учёный, столкнувшийся с интересной аномалией.       — Элементальная энергия полностью заблокирована. Это не подавление, а отсутствие. Как будто мы в вакууме.       Мона смотрела на свою астрологическую карту, на которой застыли звёзды.       — Это невозможно, – говорила она, больше себе, чем нам. — Даже в самых глухих уголках Тейвата звёзды движутся. Здесь же… они просто нарисованы. Как в учебнике для детей.       Мы оказались здесь безоружными в самом прямом смысле.       Мы поселились в пустых комнатах дома. Они были чистыми и уютными, но без личных вещей, как номера в дешёвом постоялом дворе. Время здесь почти не двигалось. Небо всегда было одинаковым – светлым, но без солнца. Оно не темнело и не светлело.       — И когда тут ужинать? – жаловалась Паймон, уныло глядя в окно. — Если не темнеет, значит, и спать не надо? А как же режим?       Мы жили без привычного распорядка дня, и это выбивало из колеи.       Варка почти всё время проводил со Стражем. Теперь мы знали, что её зовут Аой. Она редко говорила о себе, но Варка умел задавать вопросы. Он искал её общества. Если она сидела на ступеньках дома, он садился рядом. Если она смотрела на озеро, он молча стоял неподалёку.       — Вы умеете хорошо сражаться? – спросил он однажды, прямо и без предисловий.       — Да, – просто ответила Аой. — Это одно из немногих, что я твёрдо помню.       — Могли бы вы меня научить? – Варка ухмыльнулся. — Я, конечно, и сам неплох, но всегда готов перенять хороший приём. Особенно если он бесплатный.       Аой согласилась. Она взяла две ровные палки вместо мечей и показала ему базовую стойку. Её движения были удивительными. Каждый её шаг, каждый поворот был идеально точным. Она не делала ни одного лишнего движения. Варка старательно повторял, но его стиль был грубее, мощнее, рассчитанным на силу, а не на изящество.       — Чёрт, – выдохнул он после очередной попытки скопировать её плавный разворот. — Ты двигаешься, как вода. А я – как булыжник.       Во время отдыха они разговаривали. Аой говорила мало и обрывками.       — Раньше воздух здесь пах по-другому, – могла сказать она. — Более резко. Солью и водорослями.       — Я помню, как однажды ночью смотрела на луну с высокой стены, – говорила она в другой раз. — Она была огромной и казалась очень близкой.       Потом она замолкала, и её лицо снова становилось печальным. Варка слушал её очень внимательно. Он видел не просто странную девушку, а кого-то, кто пережил очень много и теперь хранил это в себе.       Алиса и Мона не сидели без дела. Они решили изучить это место. Они взяли бумагу и уголь из дома и начали делать заметки – Алиса чертила схемы, Мона записывала наблюдения.       Они быстро обнаружили странные вещи. Тень от одного и того же дерева никогда не меняла форму. Солнца не было видно, но свет казался равномерным со всех сторон. Когда они пытались уйти далеко от дома, тропинка неизменно выводила их обратно на ту же поляну, даже если они шли, по их ощущениям, строго по прямой.       — Здесь нет ни востока, ни запада, – сказала Алиса, показывая на свои чертежи. — Пространство замкнуто само на себя. Это не лес, а его образ в чьей-то памяти. Память не нуждается в сторонах света.       — И время здесь не течёт, – добавила Мона, с неудовольствием разглядывая свою карту. — Настоящий мир живёт, дышит, меняется. Здесь же всё застыло. Как картина в музее. Красиво, но мёртво. И самое обидное – совершенно не поддаётся астрологическому анализу.       Барбара пыталась поднять настроение. В одной из комнат она нашла старую цитру. Инструмент был в полном порядке.       — О, какой прекрасный тембр! – воскликнула она, бережно перебирая струны. — Он идеально настроен!       Барбара стала иногда тихо играть и петь. Её песни о доме, о надежде, о спокойствии звучали в этой тишине особенно пронзительно. Паймон, сначала скептически относившаяся к "скучной музыке без слов о еде", постепенно притихла и слушала, устроившись на подоконнике.       Однажды, когда Барбара пела грустную песню на языке Инадзумы, Аой случайно вышла из дома. Она услышала пение и замерла на месте. Она стояла, отвернувшись, но мы видели, как её плечи слегка вздрогнули. Она быстро провела рукой по лицу, смахивая слезу, и, не оборачиваясь, тихо ушла обратно в дом.       И в тот миг, когда она смахнула слезу, мы заметили кое-что странное. На мгновение облака над горами задрожали, будто акварельный рисунок, в который капнули водой. Потом снова застыли.       — Видели? – тихо спросила Мона, и в её голосе впервые за долгое время прозвучало не раздражение, а чисто научный интерес.       Я кивнула. Мир реагировал на её эмоции. Значит, он был не просто декорацией – он был частью её.       Я же проводила время, просто наблюдая. Я чувствовала, как на меня давит тишина и неподвижность этого мира. Такое же чувство бывает в очень старых, заброшенных местах – чувство глубокой тоски по чему-то, что ушло навсегда. Мне было тяжело от этого. Я думала о брате, о том, как мы путешествовали по настоящим, живым мирам, и эта мысль становилась моим единственным якорем.       Так прошло несколько дней. Нам стало ясно, что мы зашли в тупик. Мы собрались вместе в главной комнате, чтобы обсудить, что делать дальше.       — Я не могу стать для неё якорем, – первым сказал Варка. Он выглядел уставшим, но не физически, а морально. — Я слушаю её, пытаюсь понять. Но её прошлое – это другая жизнь, другой мир. Мы слишком разные. Я не чувствую той связи, о которой она говорила. Той… родственности душ.       — Я тоже, – вздохнула Мона, бессильно опустив карту. — Мои знания бесполезны здесь. Я не могу прочитать звёзды в этом месте. Я не могу ничем помочь. Я всего лишь астролог, а не психопомп.       Паймон, кружившая по комнате, грустно опустила голову.       — И Паймон не может помочь… Разве что рассказать ей все лучшие рецепты Мондштадта. Но она, кажется, не очень голодная.       — Значит, мы здесь зря, – сказала я. Голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё сжималось. — Мы пришли, чтобы найти помощь, но сами не можем помочь тому, кто в ней действительно нуждается. Мы ошиблись.       Алиса кивнула, её лицо было серьёзным.       — Логично только одно. Мы должны уйти. Вернуться назад и искать другой способ помочь островам. Наше присутствие здесь – бесполезный расход ресурсов, включая время, которого у нас, возможно, не так много. Мы – системная ошибка в этом сне. Надо её устранить.       Решение было трудным, но правильным. Мы не могли разбудить незнакомца просто потому, что нам этого хотелось. Мы договорились, что утром поговорим с Аой и попросим показать нам путь назад.