Якорь в омуте воспоминаний

      На следующее "утро" – если это слово вообще что-то значило в месте, где небо не менялось, – мы нашли Аой. Она стояла у озера, глядя на воду, неподвижная, как часть пейзажа.       Мы подошли, и Варка, откашлявшись, сказал твёрже, чем я ожидала:       — Мы решили уйти. Не потому что хотим. А потому что не можем быть теми, кто тебе нужен. Мы тут лишние. Нам нужно вернуться в наш мир, где есть хоть какая-то работа для наших рук.       Аой обернулась. На её лице не было ни удивления, ни обиды. Только всё та же спокойная печаль, которая, казалось, была вплетена в саму ткань этого мира. Она кивнула.       — Я понимаю. Я провожу вас до лодки.       Она повела нас по берегу озера. Мы шли молча. Паймон летела рядом, но не болтала, а лишь изредка поглядывала на Аой, потом на воду, и её лицо было необычно серьёзным.       — Здесь даже пахнет грустью, – прошептала она мне на ухо. — Как пустой обеденный стол после праздника.       Через несколько минут мы увидели небольшой деревянный пирс. Он был старым, но крепким. Вода вокруг него была такой прозрачной, что видно было каждую песчинку на дне.       — Ни одной рыбки, – констатировала Паймон без всякой надежды. — Ни водорослей. Просто… дно.       — Видите тот камень? – Аой указала на середину озера. Там, примерно в сотне метров от берега, из воды выступала плоская серая плита, неестественно ровная. — Лодка доставит вас туда. Стоя на том камне, вы сможете вернуться обратно. Это точка выхода.       Она подняла руку, и через несколько мгновений из тумана у противоположного берега показалась лодка. Это была прочная деревянная лодка с веслами, но она плыла сама, без гребца, медленно и плавно приближаясь к пирсу. Ни всплеска, ни следа на воде.       Мы по очереди зашли в лодку. Я, Мона, Барбара, Алиса. Варка ступил на борт последним. Он обернулся, чтобы что-то сказать Аой, но слова застряли у него в горле. Он лишь сжал кулаки, и я увидела, как напряглась его челюсть.       Лодка сама отчалила от пирса и начала медленное движение к камню. Мы сидели молча, глядя на берег, который постепенно удалялся. Барбара сжала в руках свой катализатор, Мона смотрела на неподвижные звёзды, Алиса оценивающе наблюдала за лодкой.       — Интересная безмоторная тяга, – пробормотала она. — Никакой видимой энергетики…       Аой стояла на краю пирса и смотрела нам вслед. Её фигура становилась всё меньше, растворяясь в странном свете. Потом, когда мы проплыли уже около половины пути, она повернулась. Мы увидели, как её плечи опустились, словно под невидимой тяжестью. Она медленно, очень устало, пошла прочь от озера, обратно к дому – в своё бесконечное, одинокое дежурство.       Именно это стало последней каплей. Он видел, как она уходит, и это было похоже на последнюю страницу, которую закрывают навсегда. Что-то внутри него, глубже мыслей, взревело в протесте. Не жалость, а слепая, яростная уверенность: их дороги не должны расходиться. Он не мог объяснить это. Но он мог не позволить ей исчезнуть. Его долг – не уйти. Его выбор – шагнуть навстречу.       — Стой! – крикнул он, но лодка не остановилась.       — Варка, что ты… – начала Алиса, но было поздно.       Не думая, Варка резко вскочил на ноги. Лодка качнулась, Паймон вскрикнула и вцепилась в мою руку.       — Что он делает?! Лодка же не остановится!       — Варка, не надо! – взмолилась Барбара, но он уже шагнул за борт и бултыхнулся в воду.       — НЕТ!       Крик был таким громким и отчаянным, что у нас заложило уши. Он разорвал тишину озера, как стекло. Это кричала Аой. Она уже бежала обратно к пирсу, её лицо, всегда спокойное, исказилось чистым, животным ужасом. Ужасом того, кто знает, что ждёт в этой воде.       Она не стала ждать. С разбега она прыгнула с пирса в воду и поплыла к тому месту, где скрылся под водой Варка.       Алиса схватила меня и Барбару за руки, когда мы инстинктивно потянулись к борту, чтобы помочь.       — Стойте на месте! – её голос звучал железно, в нём не было страха, только холодная ясность команды. — Она же предупреждала! Это Озеро Воспоминаний! Если вы прыгнете, вы утонете не в воде, а в чужом прошлом! Вы не сможете выбраться! Это не помощь – это самоубийство!       Мы замерли, в ужасе глядя на воду. Аой нырнула в том месте и исчезла. На поверхности не осталось ничего, кроме мелкой ряби, которая быстро улеглась, вернув зеркальную гладь.       — Но… но они же… – задыхаясь, прошептала Барбара.       — Они либо выберутся вместе, либо не выберутся вообще, – жёстко сказала Алиса, не отпуская наши руки. — Наша задача сейчас – не создать им дополнительных проблем. Лодка продолжает движение.       Паймон смотрела на воду, и по её щеке скатилась слеза.       — Он прыгнул за ней… потому что не смог уйти. Как в истории про рыцарей…

***

      Для Варки мир превратился в хаос. Холодная вода обожгла его кожу, но это был не физический холод. Это был холод одиночества и тоски, пронизывающий до костей. Он попытался всплыть, но что-то потянуло его вниз. Не сила течения, а тяжесть, исходящая из глубины. Вместо темноты перед его глазами вспыхнули чужие воспоминания, яркие и болезненные, как удар током.       Он увидел поле боя. Дождь из молний, рёв чудовищ, запах гари и крови. Молодая девушка с двумя мечами в руках, её лицо – это лицо Аой, но полное ярости и жизни, сияющее внутренней мощью. Она сражалась плечом к плечу с высоким воином в великолепных фиолетовых доспехах, чьё лицо было скрыто шлемом. Они прикрывали друг другу спины, и в их движениях была слаженность, рождённая абсолютным доверием.       Потом другая сцена. Тот же воин в доспехах, но теперь он лежал на земле, смертельно раненый, его доспехи пробиты чем-то тёмным и враждебным. Аой плакала, прижимая его голову к своей груди. Потом её лицо стало решительным. Из её груди вырвалось ослепительное фиолетовое сияние, похожее на её собственное сердце, вырванное наружу. Она вложила это сияние в рану воина. Его рана начала затягиваться. Аой же побледнела, как полотно, и упала на колени, лишившись сил, но с облегчением на лице – он будет жить.       Следующее воспоминание было резким и болезненным, как удар ножом в спину. Тронный зал. Воин, которого она спасла, теперь стоял перед ней в роскошных одеждах, но его лицо было холодным и отстранённым. Вокруг стояли другие воины и советники, их взгляды были тяжёлыми.       — Её сила слишком велика и непредсказуема, – говорил он, и его голос звучал чужо, металлически. — Она – угроза новому порядку. Нашей стабильности. Мы не можем позволить такой переменной существовать свободно.       Лица вокруг кивали. В глазах некоторых читался страх, в других – жадная зависть к её мощи. Никто не вступился за неё. Ни один голос не поднялся в её защиту.       И последнее. Тусклый свет факелов в пещере, той самой пещере, где мы нашли саркофаг. Аой, теперь бледная и слабая, тень былой воительницы, стояла перед каменным гробом. Её не убивали. Её предали. Её силы, её собственное "электрическое сердце", которое она отдала, чтобы спасти, теперь использовали против неё. Этой энергией запечатали её в каменную темницу вечного сна. И одновременно этой же энергией, как цепью, закрепили и удержали внизу, под островом, что-то древнее и тёмное – остаток гнева поверженного божества, которое могло проснуться. Она стала и узником, и замком.       Она не сопротивлялась. Она позволила себя уложить в саркофаг. Её последней мыслью перед тем, как сомкнулись веки, была не ненависть к предателю. Это была глубокая, всепоглощающая скорбь. Скорбь о доверии, которое оказалось оружием в чужих руках. О любви, которую использовали против неё. Одиночество, которое теперь заполняло всё, было больше любой физической боли.       Варка захлебнулся этим чувством. Он тонул. Он не мог дышать. Чужая скорбь заполняла его лёгкие, вытесняя жизнь, давя на сознание. Он видел её лицо в тот последний миг – и оно было его собственным лицом в моменты самых горьких потерь.       И вдруг чья-то сильная, твёрдая рука схватила его за воротник. Его рванули вверх, к свету, к воздуху, к настоящему – прочь из омута чужого прошлого.