Анатомия греха | Anatomy of sin

Пробуждение было медленным и мучительным. Сначала вернулся звук — писк мониторов, тихий гул кондиционера. Потом запах — стерильность и… лилии. Гермиона попыталась открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Она попробовала пошевелиться, и тело тут же отозвалось тупой, глубокой болью. Грудная клетка была стянута так туго, что вдохнуть полной грудью было невозможно. Правая нога… она её почти не чувствовала, только странную тяжесть и холод. — Даже не думай вставать, — голос прозвучал из темного угла палаты. Хриплый, усталый, знакомый до дрожи. Гермиона с трудом повернула голову. Беллатрикс сидела в кресле в углу. Она выглядела ужасно. Идеальная укладка исчезла, волосы были спутаны. На ней была все та же рубашка, что и на встрече — теперь жесткая и бурая от засохшей крови. Крови Гермионы. Она не переодевалась. — Сколько… — Гермиона закашлялась, и боль в ребрах вспыхнула сверхновой. Беллатрикс мгновенно оказалась рядом. Она поднесла к губам Гермионы стакан с водой, в который была вставлена трубочка. — Пей. Медленно. Гермиона сделала несколько глотков. Вода казалась божественным нектаром. — Сколько я здесь? — Три дня, — Беллатрикс поставила стакан обратно. Она смотрела на Гермиону тяжелым, нечитаемым взглядом. — Ты была в коме. Потеря крови, шок, сложная операция. Гермиона перевела взгляд на свою ногу. Одеяло бугрилось над ней странным каркасом. — Что с коленом? — спросила она, включая профессионала, хотя внутри всё сжалось от страха. Беллатрикс помолчала секунду, прежде чем ответить. — Пуля раздробила сустав. В фарш. Хирург собирал его шесть часов. Титановые штифты, пластины, искусственные связки. Гермиона закрыла глаза. Как врач, она понимала, что это значит. Хромота. Постоянные боли. Конец карьере хирурга, который должен стоять у стола по двенадцать часов. — Я буду ходить? — Будешь, — жестко сказала Беллатрикс. — Я наняла лучших специалистов из Швейцарии. Они прилетели частным бортом через два часа после того, как тебя привезли. В палате повисла тишина. Только писк приборов отсчитывал ритм сердца Гермионы, которое билось чуть быстрее нормы. — Зачем? — наконец спросила Беллатрикс. В её голосе не было благодарности, только глухая злость. — Зачем ты это сделала? Я не просила меня спасать. Я не просила закрывать меня собой. — Это был рефлекс, — тихо ответила Гермиона, глядя в потолок. — Рефлекс — это отдернуть руку от огня. А прыгнуть под снайперскую пулю ради криминального авторитета — это суицид и идиотизм, — Беллатрикс наклонилась над кроватью, упираясь руками в матрас. Её глаза лихорадочно блестели. — Ты хоть понимаешь, как близко ты была? Пуля прошла в двух миллиметрах от сердца. В двух, Грейнджер! Если бы ты дернулась чуть левее, мы бы сейчас не разговаривали. — Но мы разговариваем, — Гермиона повернула голову и встретилась с ней взглядом. — Вы живы. Я жива. Сделка состоялась? Беллатрикс издала короткий, нервный смешок. Она отстранилась и провела рукой по лицу. — Сделка… Плевать мне на сделку. Милоша и его людей больше нет. Я приказала закатать их в бетон на той же стройке через час после того, как тебя увезли. Никто не смеет трогать то, что принадлежит мне. Фраза «то, что принадлежит мне» повисла в воздухе. Гермиона почувствовала, как к щекам приливает жар. — Я теперь… принадлежу вам? — с горькой иронией спросила она. Беллатрикс посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде исчезла привычная насмешка. Там было что-то новое. Тяжелое, темное и очень серьезное. — Ты спасла мне жизнь, Грейнджер, — произнесла она низким голосом. — В моем мире это создает долг, который невозможно оплатить деньгами. Ты взяла пули, предназначенные мне. Теперь твоя кровь на моих руках. Буквально. Она подняла свои ладони, демонстрируя темные пятна на коже и под ногтями. — Я ненавижу быть должной, — продолжила Беллатрикс. — Но я также ненавижу, когда ломают мои вещи. А ты теперь — самый дорогой актив в моей организации. Она придвинула стул ближе и села, закинув ногу на ногу, возвращая себе крупицу привычного высокомерия, хотя усталость в глазах выдавала её. — Так что привыкай к новому статусу. Ты больше не просто врач, которого я шантажом затащила в подвал. Ты под моей личной защитой. Любой, кто косо на тебя посмотрит, будет иметь дело со мной. Гермиона смотрела на женщину, которая сидела у её кровати три дня, не смывая кровь, охраняя её сон. Монстр. Убийца. И единственный человек, который сейчас держал её за якорь в этом мире. — Спасибо за Швейцарских хирургов, — тихо сказала Гермиона. Беллатрикс фыркнула, но уголки её губ дрогнули. — Не обольщайся. Она потянулась к тумбочке и достала пачку сигарет, но, вспомнив, где находится, и посмотрев на кислородную маску рядом с подушкой Гермионы, с раздражением швырнула пачку обратно. — Спи, Грейнджер. Тебе нужно восстанавливаться. Завтра будет трудный день. Я собираюсь устроить разнос главному врачу за то, что у них кофе на вкус как помои. Гермиона слабо улыбнулась и закрыла глаза. Боль отступала, сменяясь тяжелой сонливостью. Беллатрикс никуда не уходила. Она осталась сидеть в кресле, как верный, злобный цепной пес, охраняющий свое самое ценное сокровище. В следующий раз, когда Гермиона открыла глаза, мир изменился. Исчезла давящая темнота, в палату сквозь жалюзи пробивался мягкий дневной свет, а запах крови окончательно сменился ароматом свежих цветов и дорогих духов. Беллатрикс была там. Но это была уже не та дикая фурия в окровавленной рубашке, что сидела в темноте. Она стояла у окна, изучая что-то в своем телефоне. На ней был безупречный брючный костюм из черного шелка, который стоил, вероятно, больше, чем годовая зарплата Гермионы в больнице. Волосы лежали идеальными тяжелыми локонами, на губах — та самая хищная красная помада. Она выглядела так, словно только что сошла с обложки Vogue, посвященной стилю «криминальный шик». Услышав, как изменилось дыхание Гермионы, Беллатрикс тут же обернулась. Никакой суеты — только плавное, кошачье движение. — Вернулась в мир живых, — констатировала она, убирая телефон в карман. Голос звучал спокойно, даже обыденно, но Гермиона уловила в нем нотки облегчения. — Врачи говорили, ты проспишь до вечера. — Вы… переоделись, — прохрипела Гермиона. Горло саднило меньше, но говорить было все еще трудно. Беллатрикс фыркнула, подходя к кровати и поправляя одеяло, которое и так лежало идеально ровно. — Пришлось. Главврач начал заикаться, глядя на меня. Сказал, что я пугаю медсестер своим видом мясника. Пришлось вернуться к образу добропорядочной леди, оплачивающей их счета. Гермиона попыталась улыбнуться, но губы слушались плохо. Она перевела взгляд на свою ногу. Отек немного спал, но ощущение тяжелой, чужеродной конструкции внутри колена никуда не делось. — Они сказали мне прогнозы, — Беллатрикс проследила за её взглядом. Её лицо стало серьезным. — Швейцарцы сделали чудо, собрали кость буквально по осколкам. Но нервные окончания и связки… В общем, Грейнджер, чудес не бывает. Ты будешь хромать. Возможно, всегда. Она произнесла это жестко, прямо, готовясь к истерике, слезам или обвинениям. Беллатрикс Блэк не умела утешать, она умела только констатировать факты. Гермиона молчала несколько секунд, прислушиваясь к своему телу. Боль была. Она была фоновой, тупой, но теперь она знала, что эта боль станет её постоянным спутником. Раньше, будучи врачом, она говорила такие вещи пациентам. Теперь она сама была пациентом. Но вместе с болью пришло и другое чувство. Она сделала глубокий вдох — ребра отозвались уколом, но воздух наполнил легкие. Сердце билось. Она видела солнечный луч на полу. Она видела Беллатрикс. Она была жива. Вместо слез из горла Гермионы вырвался сухой, хриплый смешок, который тут же перешел в болезненный кашель. Беллатрикс напряглась, готовая звать врача, но Гермиона махнула рукой, останавливая её. — Знаете… — просипела она, когда дыхание выровнялось. На её бледном лице появилась слабая, кривая ухмылка. — Я всегда думала, что в моей походке не хватает драматизма. Беллатрикс недоуменно вскинула бровь. — Что? — Хромота, — пояснила Гермиона, откидываясь на подушки и глядя на Беллатрикс снизу вверх. Глаза её лихорадочно блестели, но в них не было отчаяния. — Теперь у меня будет законный повод ходить медленно и стучать тростью, когда я буду злиться на пациентов. Как доктор Хаус, только… симпатичнее. Беллатрикс смотрела на неё несколько секунд, переваривая услышанное. Она ожидала чего угодно, но не этого. Медленно, очень медленно на её лице расплылась широкая, искренняя улыбка — редкое явление, от которого она становилась пугающе красивой. — Ты неисправима, Грейнджер, — покачала головой Беллатрикс. — Лежишь тут, напичканная железом и наркотиками, и шутишь. — Ну, альтернатива была — лежать в морге и молчать, — пожала плечами Гермиона и поморщилась от боли в боку. — Так что я выбираю хромоту. Думаю, мне пойдет трость. — О, поверь мне, — Беллатрикс наклонилась ближе, и её голос упал до заговорщического шепота. — У тебя будет самая лучшая трость в Лондоне. Черное дерево, серебряный набалдашник… может быть, в форме змеи или черепа. Мы сделаем из твоего увечья модный аксессуар. Ты будешь выглядеть так опасно, что Милош, будь он жив, обделался бы от одного твоего вида. Гермиона тихо рассмеялась, чувствуя, как тепло разливается в груди. Не от лекарств, а от этого странного, извращенного принятия. — Договорились, — выдохнула она, закрывая глаза. Сил на разговоры почти не осталось. — Только без черепов, пожалуйста. Я все-таки лечу людей, а не закапываю. — Посмотрим, Грейнджер. Посмотрим, — мягко ответила Беллатрикс, и Гермиона почувствовала, как прохладная рука коснулась её лба, убирая прилипшую прядь волос. — Отдыхай. Я никуда не уйду. И на этот раз Гермиона знала, что это правда. Следующие недели превратились в странный, искаженный вариант отпуска «все включено», где вместо пляжа была палата люкс, а вместо аниматоров — лучшие физиотерапевты Европы, которые боялись дышать в присутствии Беллатрикс. Беллатрикс окружила её плотным коконом заботы, которая была одновременно удушающей и пугающе приятной. Она не терпела больничной еды — каждый день курьеры из лучших ресторанов Лондона доставляли блюда, одобренные диетологом. Она не терпела скуки — палата была завалена книгами, планшетами и, как и было обещано, каталогами с тростями. Сама Блэк почти поселилась в клинике. Она работала, сидя в кресле у окна с ноутбуком, проводила жесткие телефонные переговоры, не выходя из палаты, и замолкала только тогда, когда Гермиона засыпала. Когда Гермиона впервые попыталась встать на ноги, Беллатрикс была рядом. Она не поддерживала её под руку — она стояла в шаге, готовая поймать, но заставляя Гермиону бороться самой. — Давай, Грейнджер. Ты не стеклянная, — говорила она, но её взгляд цепко следил за каждым дрожащим движением травмированной ноги. — Опирайся. Вот так. И когда Гермиона, стиснув зубы от боли, сделала первые неуверенные шаги, Беллатрикс вручила ей подарок. Длинный футляр из бархата. Внутри лежала трость. Черное, полированное дерево, идеально сбалансированное, с рукоятью из холодного серебра. Никаких черепов — элегантная, хищная изогнутая форма, которая ложилась в ладонь как влитая. — Это ручная работа, — заметила Беллатрикс, наблюдая, как Гермиона пробует вес трости. — Внутри скрыт тонкий клинок. На всякий случай. — Беллатрикс! — возмутилась Гермиона, но пальцы невольно погладили гладкое дерево. — Что? Я не собираюсь снова подставляться под пули, пока ты будешь искать скальпель. *** Разговор о работе зашел спустя три недели, совершенно буднично. Гермиона сидела на кровати, перебирая документы на выписку, которую назначили на послезавтра. Беллатрикс стояла у зеркала, поправляя жакет, собираясь на встречу. — Мне нужно позвонить в отдел кадров, — задумчиво произнесла Гермиона, хмурясь над телефоном. — Я пропустила все сроки больничного. Заведующий отделением меня убьет. Надо узнать, когда выходить в смену, хотя с этой ногой меня, скорее всего, переведут в архив или на бумажную работу… Беллатрикс даже не обернулась. Она спокойно застегивала золотые часы на запястье. — Не нужно никуда звонить. — Нет, нужно. Я и так злоупотребила их терпением, — Гермиона начала набирать номер. — Если я не объяснюсь, меня уволят по статье. — Тебя уже уволили, — бросила Беллатрикс так легко, словно сообщала прогноз погоды. — Точнее, ты уволилась. По собственному желанию. Палец Гермионы замер над экраном. Она медленно подняла голову. — Что? Беллатрикс наконец повернулась к ней. В её глазах читалось легкое недоумение — мол, о чем тут вообще говорить? — Мои юристы оформили все бумаги неделю назад. Твои вещи из шкафчика уже забрали, они лежат в коробке у меня в багажнике. Трудовая книжка, расчет, рекомендации — все улажено. Ты получила отличные характеристики, кстати. Гермиона открыла рот, закрыла, и снова открыла. Возмущение захлестнуло её горячей волной. — Вы… вы не имели права! Это моя работа! Я люблю эту работу! Вы не можете просто так взять и решить за меня, где мне работать! — Грейнджер, не будь идиоткой, — Беллатрикс поморщилась, словно от громкого звука. Она подошла к кровати и нависла над ней, уперевшись руками в бортики. — Ты больше не можешь работать в государственной больнице за копейки, дежуря по двое суток. Во-первых, с твоим коленом ты не выстоишь у операционного стола и часа. Во-вторых, и это главное — ты теперь мишень. Гермиона замолчала, глядя на неё. — Милош мертв, но слухи ползут быстро, — голос Беллатрикс стал тише и жестче. — Все знают, что у меня появился «личный ангел-хранитель». Если ты вернешься в свою муниципальную дыру, через неделю тебя похитят, чтобы добраться до меня. Или просто пришлют твою голову мне в коробке. Я этого не допущу. Она вернулась к кровати и бросила на колени Гермионе тяжелую кожаную папку, которую до этого держала под мышкой. — Открой. Гермиона недоверчиво коснулась папки. Внутри лежали документы с гербовыми печатями, архитектурные планы и фотографии трехэтажного особняка в георгианском стиле в одном из тихих, респектабельных районов Лондона. — Что это? — Гермиона пробежала глазами по первой странице договора купли-продажи. В графе «Владелец» стояло: Гермиона Джин Грейнджер. — Это твоя клиника, — просто сказала Беллатрикс, наблюдая за реакцией. — Не кабинет. Целая клиника. Полностью оборудованная, лицензированная и оформленная на твое имя. Гермиона подняла на неё ошарашенный взгляд. — Вы купили мне… больницу? — Я инвестировала в перспективный бизнес, — поправила Беллатрикс, присаживаясь на край кровати. — Слушай внимательно. Первый этаж — приемное отделение и кабинеты для страждущих. Работа по страховке, социальные случаи, бабушки с радикулитом — всё, как ты любишь. Бесплатно или за копейки. Я знаю твою патологическую тягу спасать мир, так что развлекайся. Это создаст отличную репутацию и бесконечный поток людей. Гермиона молчала, переваривая услышанное. Это было… слишком. Слишком щедро. — Второй этаж — VIP-сектор, — продолжила Блэк. — Платная медицина, пластика, диагностика для богатых идиотов. Это будет окупать электричество и зарплату персонала. — А третий? — тихо спросила Гермиона, чувствуя подвох. — А третий этаж и цоколь — закрытая зона. Отдельный вход с заднего двора, лифт из гаража. Там будет операционная высшего класса. Без камер, без лишних вопросов и без записей в регистратуре. Беллатрикс наклонилась ближе, её голос стал серьезным. — Это мое извинение, Грейнджер. За твое колено. За дыру в боку. И за то, что я выдернула тебя из привычной жизни. Ты получишь свою практику, свою независимость и возможность лечить кого угодно. — Но? — Гермиона знала, что всегда есть «но». — Но когда моим людям понадобится помощь… когда мне понадобится помощь, и мы не сможем пойти в обычную больницу, чтобы не отвечать на вопросы полиции о пулевых ранениях, — ты будешь там. Твоя клиника — идеальное прикрытие. Толпы пациентов по страховке создают отличный фон, никто не обратит внимания на черный внедорожник на заднем дворе. Гермиона смотрела на планы здания. Она видела современные операционные, реабилитационный центр, уютные кабинеты. Это была мечта любого врача. Мечта, которую она не могла бы себе позволить и за три жизни. — Это отмывание денег и укрывательство преступников, — констатировала она, но без прежнего огня осуждения. — Это спасение жизней, — парировала Беллатрикс. — И возможность для тебя оставаться врачом, а не стать калекой-пенсионеркой. Ты будешь главной. Наймешь персонал, какой захочешь. Управляй, лечи, спасай. Только оставь одну операционную свободной для моих людей. Гермиона провела пальцем по глянцевой фотографии фасада. Здание было красивым. Очень красивым. И там был пандус — удобный для её новой трости. — Я сама выбираю персонал? — уточнила она. — Полностью. Хоть святых монахинь набирай, мне плевать, пока они не суют нос на цокольный этаж. Гермиона закрыла папку и глубоко вздохнула. Это была сделка с дьяволом, но дьявол предлагал условия, от которых невозможно отказаться. Она получает возможность помогать тем, у кого нет денег, она получает лучшую технику… и она остается рядом с Беллатрикс. — Хорошо, — сказала она, поднимая взгляд. — Но в бесплатном секторе я буду принимать лично. Минимум три дня в неделю. Беллатрикс победно улыбнулась и встала. — Хоть живи там. Твоя подпись уже стоит где надо, ключи получишь при выписке. Добро пожаловать в частный бизнес, доктор Грейнджер. Она направилась к двери, но остановилась, не оборачиваясь. — И, Грейнджер… спасибо, что живая. Мне бы не хотелось дарить клинику надгробию. *** Ночь опустилась на Лондон, и палата погрузилась в полумрак, разбавляемый лишь светом уличных фонарей за окном и мягким свечением мониторов. Ей не спалось. Обезболивающие притупили остроту ощущений в ноге, превратив их в глухой, далекий гул, но мысли в голове метались слишком быстро, не давая покоя. Она повернула голову. Беллатрикс спала. Впервые за все эти недели она действительно спала, а не дремала чутко, как дикий зверь, готовый вскочить от любого шороха. Она устроилась на неудобном диванчике для посетителей, подтянув ноги и укрывшись своим пиджаком. Во сне с её лица исчезло то жесткое, высокомерное выражение, которое она носила как щит. Разгладилась морщинка между бровей, губы чуть приоткрылись. Она казалась моложе. И, как ни странно, человечнее. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, сворачивается тугой, горячий узел. Логика — её главный инструмент, её опора всю жизнь — сейчас давала сбой. Любой нормальный человек на её месте должен был бы испытывать ужас. Или ненависть. Или, как минимум, желание бежать без оглядки, как только ноги коснутся земли. Эта женщина втянула ее в криминальные разборки. Из-за неё Гермиона получила пули и осталась хромой на всю жизнь. Хотя, кого она обманывает. Пули стали результатом ее собственного выбора. Но вместо страха Гермиона чувствовала… благодарность? Нет, это было слишком простое слово. Она перевела взгляд на папку с документами на клинику, лежащую на тумбочке. Беллатрикс не просто откупилась. Она *увидела* её. Она поняла, что потеря возможности оперировать и лечить для Гермионы страшнее смерти. И она нашла решение. Изящное, дорогое, преступное, но спасительное решение. Она не выкинула «сломанную игрушку», а построила для неё новый, еще более роскошный дом. «Это Стокгольмский синдром, Грейнджер», — шепнул рациональный голос в голове. — «Классическая привязанность жертвы к агрессору». Но Гермиона знала, что это ложь. Стокгольмский синдром строится на иллюзии доброты. Здесь же не было иллюзий. Она видела кровь на руках Беллатрикс. Она знала, кто она такая. Монстр. Убийца. И все же, когда Беллатрикс склонялась над ней, поправляя подушку, или когда её глаза вспыхивали яростью при мысли о том, что кто-то может навредить Гермионе, сердце Грейнджер пропускало удар. Не от страха. От странного, извращенного чувства защищенности. Гермиона поймала себя на том, что вспоминает прикосновение её прохладных пальцев к своей щеке сегодня днем. Этот властный жест собственности. «Моя». И самое пугающее было в том, что Гермионе хотелось принадлежать. Ей, всегда такой независимой, сильной, самостоятельной, вдруг до дрожи захотелось остаться под этим темным крылом. Она вспомнила, как закрыла её собой от пули. Это действительно был рефлекс. Но сейчас, глядя на спящую женщину, Гермиона с ужасом осознала: если бы пришлось, она сделала бы это снова. Не ради клятвы Гиппократа. А ради того, чтобы эти темные глаза снова открылись. — Что же ты со мной делаешь? — прошептала Гермиона в пустоту, чувствуя, как горят щеки. Беллатрикс во сне чуть пошевелилась, и рука, свесившаяся с дивана, дернулась. Гермионе захотелось протянуть руку и коснуться её спутанных черных кудрей. Просто чтобы проверить, реальна ли она. Это желание было таким острым, почти физическим, что Гермиона испуганно отдернула руку и вжалась в подушку. Она проникалась симпатией к дьяволу. Нет, хуже. Её тянуло к ней. Как мотылька к высоковольтной дуге — смертельно опасно, но невозможно оторваться. Гермиона закрыла глаза, пытаясь заглушить эти мысли, но запах дорогих духов Беллатрикс, пропитавший палату, был сильнее любых доводов разума. Она поняла, что подписала документы на клинику не потому, что хотела свою практику. А потому, что это был единственный способ остаться рядом с ней.