Анатомия греха | Anatomy of sin

День выписки наступил быстро и неотвратимо, как приговор. Или как начало новой эры. Гермиона стояла перед зеркалом в ванной палаты, опираясь на раковину. Свои старые джинсы и свитер она так и не увидела. Вместо них на вешалке висел темно-синий, почти черный кашемировый костюм. Мягкий, теплый, безупречно скроенный так, чтобы скрыть худобу, появившуюся за недели на больничной койке, но подчеркнуть линию плеч. Одеваясь, она чувствовала себя странно. Это была не её одежда. Это была униформа. Одежда женщины, которая принадлежит миру Беллатрикс Блэк. Она взяла в руки трость. Черное дерево, серебряная рукоять. Стук наконечника о кафельный пол прозвучал гулко и властно. Гермиона выпрямилась, глядя на свое отражение. Бледная кожа, темные круги под глазами, решительный изгиб губ и эта трость. Она больше не была похожа на уставшего бюджетного врача. Она выглядела как человек, который пережил ад и вернулся, чтобы управлять им. Дверь открылась, и вошла Беллатрикс. Она окинула Гермиону оценивающим взглядом с ног до головы, задержавшись на трости. — Тебе идет, — удовлетворено кивнула она. — Черный всегда был твоим цветом, ты просто этого не знала. — Это темно-синий, — автоматически поправила Гермиона, поворачиваясь. Колено отозвалось привычной тупой болью, но она даже не поморщилась. — Это цвет власти, Грейнджер. Пойдем. Машина ждет. Путь до выхода из клиники был похож на дефиле. Персонал расступался. Врачи, которые лечили её, провожали их почтительными кивками, явно опасаясь Беллатрикс, которая шла рядом с Гермионой — не поддерживая, но находясь так близко, что Грейнджер чувствовала тепло её тела. Это было негласное предупреждение всем вокруг: «Не трогать. Моё». На улице их ждал черный бронированный внедорожник. Водитель — молчаливый громила — открыл заднюю дверь. Гермиона замешкалась. Высокая подножка. Раньше она бы просто запрыгнула. Теперь это было препятствие. Она почувствовала, как стыд начинает жечь щеки, но прежде чем она успела попросить о помощи, сильные руки перехватили её за талию. Беллатрикс легко, почти без усилий, подсадила её в салон. — Привыкай к новому клиренсу, — буркнула она, забираясь следом и захлопывая дверь, отрезая их от внешнего мира. Всю дорогу они молчали. Гермиона смотрела в тонированное окно, наблюдая, как меняется город. Машина плавно затормозила у подножия гигантской стеклянной иглы, пронзающей небо в самом сердце финансового квартала. Швейцар в ливрее распахнул дверь еще до того, как водитель успел заглушить двигатель. — Мы на месте, — бросила Беллатрикс, выходя первой и привычно подавая руку. — Напомни мне, почему я не могу вернуться к себе? Беллатрикс остановилась прямо перед вращающимися дверями. Она медленно повернула голову к Гермионе, и в её взгляде смешались насмешка и снисхождение, с каким смотрят на неразумного ребенка. — Во-первых, — начала она, загибая палец в черной кожаной перчатке. — Твоя квартира находится на третьем этаже в доме викторианской постройки. Без лифта. Ты собираешься ползти по лестнице на четвереньках? Я, конечно, ценю твое упорство, Грейнджер, но это будет выглядеть жалко. А ты теперь часть моего окружения. Мои люди не выглядят жалко. Гермиона стиснула зубы, крепче сжимая рукоять трости. Она знала, что Беллатрикс права. Каждая ступенька сейчас казалась Эверестом. — Я могла бы снять квартиру на первом этаже, — парировала она, хотя голос звучал неуверенно. — Во-вторых, — Беллатрикс загнула второй палец, делая шаг ближе и вторгаясь в личное пространство Гермионы. — Твой адрес скомпрометирован. Ты не просто попала под пулю, ты закрыла собой главу семьи Блэк. Твое лицо теперь в папках у каждой спецслужбы и каждой конкурирующей группировки Европы. Вернуться в ту халупу с картонными стенами — значит нарисовать мишень у себя на лбу. И в этот раз, Грейнджер, я могу не успеть. Она наклонилась к самому уху Гермионы, и её шепот обжег кожу: — Я вложила в твою ногу стоимость небольшой яхты. Я не люблю, когда мои инвестиции портятся из-за глупости. Беллатрикс выпрямилась и кивнула швейцару. — В пентхаус. Лифт взмыл вверх с такой скоростью, что у Гермионы заложило уши. Когда двери открылись, она увидела не просто квартиру. Это было пространство из стекла, стали и бетона, парящее над городом. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на серый, дождливый горизонт, но здесь, внутри, царил стерильный, дорогой уют. Никаких порогов. Идеально ровные полы. Широкие проходы. Гермиона заковыляла к окну. Вид был ошеломляющим, но от него веяло холодом. Город лежал внизу, словно игрушечная карта, расчерченная огнями. Темза казалась темной лентой, машины — светящимися точками. Это было красиво до головокружения. И пугающе. Интерьер был под стать хозяйке: холодный, острый, безупречно стильный. Бетон, стекло, черная кожа, редкое дерево. Ничего лишнего. Никакого визуального шума. Идеальная стерильность, разбавленная лишь абстрактными картинами, которые стоили, вероятно, как крыло самолета. — Нравится? — голос Беллатрикс прозвучал совсем рядом. В акустике этого огромного пространства он казался бархатным. — Это… высоко, — выдохнула Гермиона, делая осторожный шаг по наливному полу, в котором отражались облака. Стук трости здесь звучал четко, как метроном. — Последний этаж. Выше только вертолетная площадка и Бог, если он существует, — усмехнулась Беллатрикс, проходя вглубь комнаты и бросая ключи на длинный мраморный остров, отделяющий кухню. — Я люблю смотреть на них сверху вниз. Помогает расставить приоритеты. Она скинула пальто, оставшись в своем идеальном костюме, и подошла к бару. — Твоя комната в восточном крыле, — она махнула рукой в сторону коридора, уходящего вглубь пентхауса. — Там панорама на рассвет. Говорят, полезно для биоритмов. Гермиона прижалась лбом к прохладной поверхности. Там, внизу, кипела жизнь. Обычные люди спешили по делам, стояли в пробках, жили свои маленькие жизни. А она была здесь. В небесном замке Снежной Королевы. В отражении стекла она увидела, как Беллатрикс подошла сзади. Она не коснулась её, но встала так близко, что Гермиона чувствовала тепло её тела спиной. — Ты теперь часть этого вида, Грейнджер, — тихо произнесла Беллатрикс, глядя поверх её плеча на город. — Не часть муравьев внизу. — Это изоляция, — прошептала Гермиона, не отрываясь от огней. — Это безопасность. Сюда можно попасть только по моему отпечатку пальца или сетчатке глаза. Никто не достанет тебя здесь. Беллатрикс протянула руку и коснулась плеча Гермионы, слегка сжимая пальцы на дорогой ткани её нового пиджака. — Иди, осмотрись. Я заказала ужин. Твоя нога, — она перевела взгляд вниз, на трость, — должна отдохнуть. Ты слишком долго стояла. В этом современном, холодном пространстве забота Беллатрикс чувствовалась еще острее. Здесь, среди стекла и металла, её внимание было единственной теплой, живой вещью. Гермиона повернулась к ней. На фоне огней ночного города силуэт Беллатрикс казался темным и могущественным. — Спасибо, — сказала она. И на этот раз это было не за клинику. А за то, что Беллатрикс притащила её на вершину мира, вместо того чтобы оставить внизу. — Не привыкай благодарить, — фыркнула Блэк, но уголки её губ дрогнули в довольной улыбке. — Иди. Первая дверь направо. И Грейнджер… Гермиона остановилась, уже повернувшись к коридору. — Не запирай дверь на ночь. Я могу зайти проверить, как ты. Это прозвучало не как просьба, а как инструкция. И от того, как буднично Беллатрикс это сказала, у Гермионы по спине пробежали мурашки. Жизнь в пентхаусе вошла в странную, тягучую колею. Это было похоже на обитание на орбитальной станции: стерильная чистота, разреженный воздух и полная изоляция от земных проблем. Джинни не звонила и даже не писала, что было странным, но она боялась задавать вопрос Беллатрикс. Только лишь надеялась, что у подруги действительно все в порядке. Гермиона по привычке пыталась выстроить бастионы своей морали. Каждое утро, сидя за стеклянным столом с чашкой кофе (сорт которого стоил больше, чем её прежняя недельная зарплата), она напоминала себе: «Я здесь временно. Это сделка. Я использую её ресурсы ради благой цели, но я не стану одной из них». Но реальность размывала эти принципы, как вода акварель. — Это смета на оборудование для первого этажа, — Гермиона пододвинула планшет к Беллатрикс, которая лениво листала новости на своем смартфоне. — Я выбрала надежные, но бюджетные модели аппаратов УЗИ и рентгена. Для социального сектора это более чем достаточно, и мы сэкономим около тридцати процентов, которые можно пустить на закупку медикаментов для… Беллатрикс даже не взглянула на экран. Она просто протянула руку, взяла планшет и небрежно отбросила его на диван. — Нет. — Что значит «нет»? — Гермиона нахмурилась, чувствуя, как в ней просыпается прежняя, боевая Грейнджер. — Беллатрикс, это бесплатное отделение. Там не нужны аппараты экспертного класса, там нужен поток и базовый скрининг. Я пытаюсь быть рациональной! Ты и так тратишь на это состояние. Беллатрикс медленно отложила телефон и посмотрела на неё тем тяжелым взглядом, от которого у большинства её подчиненных подкашивались ноги. — Грейнджер, ты меня слушаешь, но не слышишь. На фасаде этого здания будет мое имя. И твое. — Она подалась вперед, опираясь локтями о стол. — Ты думаешь, я позволю, чтобы в клинике Блэк стояло оборудование, которое списали из ветеринарной лечебницы? — Это General Electric, средний сегмент! — возмутилась Гермиона. — Это хлам, — отрезала Беллатрикс. — Я уже заказала то же самое оборудование, что и для VIP-этажа. Siemens Healthineers, последняя линейка. Гермиона опешила. — Но это… это безумие. Ставить томограф за полтора миллиона фунтов для бездомных и пенсионеров по страховке? Это экономически нецелесообразно. Ни один бизнесмен так не делает. — А я не бизнесмен, дорогая. Я хищник, — Беллатрикс хищно улыбнулась. — И я не терплю полумер. Если ты собираешься их лечить — лечи лучшим. Я не хочу, чтобы кто-то сдох в моем холле только потому, что у тебя был дешевый сканер, который пропустил тромб. Это испортит мне карму. Или статистику. Что там у вас, врачей, важнее? Гермиона смотрела на неё, и её аргументы рассыпались в прах. Она хотела обвинить Беллатрикс в расточительстве, в позерстве, в чем угодно. Но факт оставался фактом: эта женщина, которую закон считал опасной преступницей, только что одним росчерком пера сделала для бедняков Лондона больше, чем Министерство здравоохранения за последние десять лет. — Ты делаешь добро, — тихо сказала Гермиона, все еще пытаясь уложить это в голове. — Пусть из гордыни, пусть ради прикрытия, но… это добро. Беллатрикс фыркнула, вставая из-за стола. Она подошла к Гермионе сзади и положила руки ей на плечи. Тяжелые, теплые ладони. — Не оскорбляй меня, Грейнджер. Я не делаю добро. Я делаю качественно. И я делаю так, чтобы тебе не приходилось щуриться в мутный экран монитора. Твои глаза… — она наклонилась, касаясь губами виска Гермионы, едва ощутимо, — …должны уставать только от восхищения мной. Гермиона замерла. Её пальцы судорожно сжали край стола. Раньше она бы отшатнулась. Сказала бы что-то резкое. Напомнила бы про кровь на руках, про криминальные схемы. Но сейчас она просто сидела, чувствуя, как сердце предательски замедляет ритм, подстраиваясь под дыхание Беллатрикс. — Ты невозможна, — выдохнула она, но в голосе не было злости. — Я эффективна, — поправила Беллатрикс. — Иди собирайся. Мы едем на объект. Строители боятся тебя меньше, чем меня, но с твоей новой тростью ты выглядишь достаточно угрожающе, чтобы они перестали воровать цемент. Когда Беллатрикс отошла, Гермиона осталась сидеть, глядя на свое отражение в черном стекле выключенного планшета. Зло должно быть злым. Оно должно быть жадным, жестоким и равнодушным. Но Беллатрикс Блэк покупала томографы для бедных, следила, чтобы Гермиона не пропускала приемы пищи, и дарила ей ощущение силы, которого у неё никогда не было. Гермиона с ужасом поняла, что её старый черно-белый мир рухнул. И в этом новом, сером мире, где убийца может быть спасителем, ей было пугающе комфортно. Она взяла трость и поднялась. Если её принципы мешают спасать людей с помощью лучшего оборудования — к черту такие принципы. *** Вечера в пентхаусе приобрели свой собственный, особый ритм. Ритуал, ставший почти священным. — Еще два шага, Грейнджер. Не халтурь. Пятку на пол. Гермиона стиснула зубы, концентрируясь на ощущениях. Трость лежала на диване в метре от неё. Это была её вечерняя тренировка — ходьба без опоры. Боль в колене из резкой и рвущей превратилась в тягучую, но мышцы, ослабевшие за недели бездействия, дрожали от напряжения. Она сделала шаг. Еще один. Пошатнулась, но удержалась. — Хорошо, — голос Беллатрикс звучал низко и одобрительно. — Достаточно на сегодня. Садись. Гермиона тяжело опустилась в глубокое кожаное кресло, вытянув ногу. Лоб покрылся испариной, но внутри разливалось теплое чувство победы. Она восстанавливалась. Медленно, мучительно, но верно. Беллатрикс подошла к ней, неся в руках небольшую баночку из темного стекла и бокал красного вина. Вино она поставила на столик, а сама опустилась на колени перед креслом Гермионы. В первые разы Гермиона пыталась протестовать. Ей казалось диким, что Беллатрикс Блэк — королева преступного мира, женщина, перед которой трепещут здоровые мужчины с оружием, — будет делать ей массаж. Но Беллатрикс пресекла все возражения одним взглядом. — Это моя инвестиция, — говорила она, закатывая штанину брюк Гермионы. — Я хочу, чтобы ты ходила нормально, а не ковыляла. Сейчас Гермиона просто откинула голову на спинку кресла, прикрыв глаза. Теплые, сильные пальцы Беллатрикс коснулись шрама. Он все еще был розовым и уродливым, пересекая колено, но под руками Блэк боль отступала. Она втирала мазь — какую-то сложную смесь трав и магии, пахнущую полынью и мятой, — уверенными, глубокими движениями. — Шрам бледнеет, — заметила Беллатрикс, не поднимая головы. — Скоро останется только тонкая белая линия. — Он навсегда останется, — тихо отозвалась Гермиона. — Это память, — пальцы Беллатрикс чуть сильнее надавили на точку под коленной чашечкой, заставляя Гермиону судорожно вздохнуть. — Напоминание о том, что ты выжила там, где другие сломались бы. Мне нравятся шрамы. В них есть история. Она закончила массаж, вытерла руки салфеткой и, взяв свой бокал, перебралась на диван напротив. Это была вторая часть ритуала. Разговоры. — Я сегодня просматривала анкеты персонала, — начала Гермиона, делая глоток вина. Оно было терпким и густым. — Ты отсеяла троих хирургов. Почему? У них идеальные резюме. — У них идеальные резюме для бумажной работы, — лениво отозвалась Беллатрикс, глядя на огонь в биокамине. — Один из них был замешан в скандале с продажей рецептов два года назад, но дело замяли. Второй играет в казино и по уши в долгах. Третий просто трус — я видела запись его собеседования, у него тряслись руки, когда ты спросила про сложные случаи. — Люди имеют право на ошибки, Беллатрикс. Долги — это не преступление. — Долги делают человека уязвимым. Уязвимый врач в нашей клинике — это дыра в безопасности. Его можно купить, запугать, заставить говорить. — Беллатрикс перевела взгляд на Гермиону. В её глазах не было злобы, только холодный прагматизм. — Я строю крепость, Грейнджер. А ты хочешь набрать гарнизон из предателей. Гермиона покрутила бокал в руках. — Ты судишь людей по своим меркам. Ты видишь в них только потенциальные угрозы. — Я вижу мир таким, какой он есть. А ты все еще пытаешься натянуть на него розовые очки. — Беллатрикс усмехнулась, но без яда. — Скажи мне, Грейнджер, те врачи, которых я наняла… Те, кого ты одобрила. Они ведь лучшие? — Лучшие, — неохотно признала Гермиона. — Но их зарплаты… ты платишь им в три раза выше рынка. — Я покупаю их лояльность. И их молчание. Это честная сделка. Они получают возможность работать на топовом оборудовании и обеспечивают свои семьи. Взамен они не задают вопросов, когда мы привозим парня с ножевым в три часа ночи. Где здесь зло? Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но аргументы застряли в горле. Где здесь зло? Беллатрикс создавала рабочие места. Она спасала жизни — и своих людей, и обычных пациентов. Да, она действовала вне закона. Но закон… Закон часто был слеп и неповоротлив. Гермиона помнила часы ожидания в приемном покое, бюрократию, нехватку лекарств. Здесь, в мире Беллатрикс, проблемы решались щелчком пальцев. — Ты подменяешь понятия, — сказала Гермиона, но голос её звучал неуверенно. — Эффективность не оправдывает беззаконие. — Закон — это просто свод правил, написанных победителями для контроля над проигравшими, — Беллатрикс встала и подошла к окну, за которым сиял ночной Лондон. — Я не играю по чужим правилам. Я создаю свои. И в моих правилах, Грейнджер, ты в безопасности. Твоя клиника процветает. И никто не смеет тебя тронуть. Она обернулась, и свет от города очертил её силуэт ореолом. — Разве тебе это не нравится? Честно? Гермиона посмотрела на свою ногу, которая почти не болела благодаря заботе этой женщины. Посмотрела на папку с планами клиники, где она могла реализовать все свои врачебные амбиции. Вспомнила, как спокойно она спала последние ночи, зная, что за дверью дежурит Беллатрикс. — Мне страшно от того, насколько мне это нравится, — прошептала она честно. Беллатрикс улыбнулась — не хищно, а как-то мягко, почти интимно. — Страх — это нормально. Это значит, что ты умнеешь. Она подошла к Гермионе, наклонилась и забрала у неё пустой бокал. Их пальцы соприкоснулись, и Гермиона не отдернула руку. Наоборот, она на секунду задержала ладонь Беллатрикс в своей. — Спасибо за ногу, — сказала она тихо. — Спокойной ночи, доктор Грейнджер, — промурлыкала Беллатрикс, и в этом было больше привязанности, чем в любой клятве любви. Гермиона смотрела ей вслед. Она осознавала в этот момент, что её старые принципы не рухнули с грохотом, как показалось раньше. Они просто тихо растворились в тепле этого вечера, в запахе сандала и в ощущении, что быть под защитой чудовища — самое безопасное место на земле. *** В один из вечеров над Лондоном разверзлись небеса. Гроза билась в панорамные окна пентхауса, превращая город внизу в размытое акварельное пятно из серых и золотых огней. Гермиона стояла у стекла, глядя на стихию. Трость осталась прислоненной к дивану в центре комнаты. Это был её личный рекорд — она прошла от спальни до гостиной сама, не опираясь ни на что, кроме собственной воли. Колено ныло, предупреждая о пределе возможностей, но адреналин заглушал боль. Она услышала шаги за спиной. Тихие, хищные. Беллатрикс. — Ты играешь с огнем, Грейнджер, — голос раздался совсем близко. — Или, в данном случае, с гравитацией. Если ты упадешь и испортишь мою работу над твоим коленом, я буду очень недовольна. Гермиона не обернулась. Она смотрела на отражение Беллатрикс в темном стекле. Женщина стояла прямо за ней, почти касаясь, но не переходя черту. — Я не упаду, — тихо ответила Гермиона. — Я стала сильнее. Благодаря тебе. — Ты стала самоувереннее, — парировала Беллатрикс. Её рука скользнула по талии Гермионы — привычный жест поддержки, который за последние недели стал чем-то большим. — Твои мышцы дрожат. Беллатрикс шагнула ближе, уничтожая последние миллиметры расстояния. Теперь спина Гермионы была прижата к её груди. Тепло чужого тела просачивалось сквозь тонкий шелк блузки, обжигая кожу. — Тебе пора сесть, — прошептала Беллатрикс ей на ухо, но не сделала попытки отвести её к дивану. Наоборот, её руки на талии сжались крепче, фиксируя, удерживая. Гермиона медленно повернулась в кольце её рук. Теперь они стояли лицом к лицу, изолированные от всего мира стеной дождя и высотой. В полумраке комнаты глаза Беллатрикс казались бездонными. В них не было привычной насмешки или холодного расчета. Там плескалось что-то темное, тягучее, голодное. То же самое чувство, которое Гермиона с ужасом и восторгом обнаружила в себе. — Почему ты это делаешь? — спросила Гермиона, и голос её дрогнул. — Клиника. Забота. Все это… Зачем? Я ведь просто… — Просто кто? — перебила Беллатрикс, наклоняя голову чуть вбок. Её взгляд скользнул по губам Гермионы и вернулся к глазам. — Заложница? Жертва? Проект? Она подняла руку и коснулась пальцами подбородка Гермионы, заставляя поднять голову выше. — Ты давно перестала быть для меня «просто» кем-то, Грейнджер. Ты — единственная, кто не боится смотреть мне в глаза. Единственная, чей интеллект не вызывает у меня зевоту. Ты вызов. И ты… — она запнулась, подбирая слово, — …моя. Слово повисло в воздухе, тяжелое и электрическое, как разряд молнии за окном. Гермиона должна была оттолкнуть её. Должна была вспомнить о морали, о правильном и неправильном, о том, кто стоит перед ней. Но вместо этого она почувствовала, как последняя стена внутри рушится. Логика сдалась. Остался только инстинкт. Гермиона подалась вперед, и это микродвижение стало спусковым крючком. Беллатрикс не стала ждать. Она резко притянула Гермиону к себе, вжимая в свое тело, и накрыла её губы своими. Это не было нежно. Это было похоже на столкновение планет. Поцелуй был жестким, властным, требовательным. Беллатрикс целовала так, как делала всё в своей жизни — с полной самоотдачей, забирая всё без остатка. Вкус вина, мяты и опасности. Гермиона ахнула, открываясь ей навстречу, и её руки сами собой взлетели, зарываясь в густые черные кудри Беллатрикс, притягивая её еще ближе, если это вообще было возможно. Трость, забытая у дивана, больше не имела значения. Гермиона не чувствовала боли в ноге. Она вообще не чувствовала земли под ногами. Единственной опорой в этом вращающемся мире была Беллатрикс — сильная, пугающая, невероятная. Беллатрикс углубила поцелуй, её язык дразняще скользнул по губам Гермионы, и из горла Грейнджер вырвался тихий, задушенный стон. Этот звук, казалось, сорвал с Беллатрикс последние тормоза. Они оторвались друг от друга лишь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. — Ты понимаешь, что назад дороги нет? — хрипло спросила Беллатрикс, её глаза горели лихорадочным блеском, грудь тяжело вздымалась. — Если ты скажешь «да» сейчас… я тебя никогда не отпущу. Ни в какую «нормальную» жизнь. Ты сгоришь со мной. Гермиона посмотрела на неё — на распухшие губы, на выбившуюся прядь волос, на эту дикую, неприкрытую потребность во взгляде. Её «нормальная» жизнь казалась теперь такой пресной, такой далекой и ненужной. — Я не хочу назад, — выдохнула Гермиона, обхватывая её лицо ладонями. — Я хочу быть здесь. С тобой. Гореть. Беллатрикс оторвалась от губ Гермионы, но не отстранилась. Она тяжело дышала, её лоб упирался в лоб Гермионы, а пальцы все еще крепко сжимали её бедра, словно проверяя реальность происходящего. — В спальню, — это был не вопрос. Гермиона лишь кивнула, не доверяя своему голосу. Путь до спальни казался путешествием в другой мир. Темнота коридора, мягкий свет ночников, запах дорогого белья и сандала. Беллатрикс опустила её на огромную кровать, застеленную черным шелком, так бережно, словно Гермиона была сделана из хрусталя. Она нависла сверху, опираясь на руки по обе стороны от головы Гермионы. Её волосы черным водопадом отгородили их от остальной комнаты. — Ты уверена? — тихо спросила Беллатрикс. Её голос был хриплым, взгляд скользил по лицу Гермионы, изучая каждую реакцию. — Завтра я не стану другой. Я не стану доброй, Грейнджер. Я все еще чудовище. — Ты — моё чудовище, — прошептала Гермиона, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев острой скулы Беллатрикс. — Замолчи и иди ко мне. Усмешка Беллатрикс была ослепительной. Эта ночь не была похожа на бурю. Она была похожа на глубокое, темное течение. Беллатрикс касалась её так, будто изучала новую карту — карту тела, которое теперь принадлежало ей. Она целовала шрам на колене с почти религиозным благоговением, превращая боль в пульсирующее удовольствие. Она была внимательной, требовательной и невероятно, пугающе нежной. Для Гермионы исчезло время. Остались только прикосновения, тяжелое дыхание и этот запах — сводящий с ума коктейль из духов, желания и опасности. Беллатрикс не лгала, когда говорила, что не будет доброй, но в этой постели ее жестокость трансформировалась в абсолютное, подавляющее обожание. Она не просто занималась любовью — она присваивала. Каждый поцелуй был как печать, каждое касание — как подпись на документе о праве собственности. Когда пальцы Беллатрикс переплелись с её пальцами, прижимая руки Гермионы к черному шелку над головой, Грейнджер почувствовала, как внутри лопается последняя струна сопротивления. Она выгнулась навстречу, позволяя себе раствориться в этом темном пламени. — Скажи это, — выдохнула Беллатрикс ей в губы, кусая нижнюю до боли, до вкуса железа. — Скажи, кому ты принадлежишь. — Тебе, — голос Гермионы сорвался на крик. — Только тебе. Этот ответ, казалось, был именно тем, чего ждала Блэк. *** Позже, когда буря улеглась, оставив после себя блаженную, ватную усталость, в комнате повисла тишина. Только шум дождя за панорамным окном напоминал о том, что где-то там есть другой Лондон. Гермиона лежала, положив голову на плечо Беллатрикс. Её тело все еще подрагивало от пережитого, а нога — её многострадальная нога — покоилась на бедре Блэк, которая рассеянно, почти бессознательно поглаживала шрам большим пальцем. В этом жесте было столько скрытой вины и нежности, что у Гермионы защипало в глазах. — Ты была права, — тихо произнесла Гермиона, нарушая молчание. Она провела ладонью по обнаженной груди Беллатрикс, чувствуя, как замедляется ритм её сердца. — Насчет чего? — голос Беллатрикс звучал лениво и хрипло, как у сытой кошки. — Насчет того, что я сгорю. Я думаю, от меня прежней уже ничего не осталось. Пепел. Беллатрикс повернула голову и посмотрела на неё. В полумраке её глаза казались бездонными. Она перехватила руку Гермионы и поднесла к губам, целуя центр ладони. — Фениксы восстают из пепла, Грейнджер. Ты не сгорела. Ты переродилась. — Она приподнялась на локте, нависая над Гермионой, и её лицо снова стало серьезным, почти жестким. — Завтра ты войдешь в ту клинику не как врач, который боится собственной тени. Ты войдешь туда как королева. Моя королева. Она провела пальцем по линии челюсти Гермионы. — И запомни: если кто-то косо посмотрит на твою трость, если кто-то посмеет усомниться в тебе хоть на секунду… их не найдут. Это не угроза. Это факт. Гермиона слабо улыбнулась. Раньше такие слова вызвали бы у неё ужас. Сейчас они вызывали чувство пугающей, абсолютной защищенности. — Я знаю, — прошептала она, притягивая Беллатрикс к себе для поцелуя. — Я знаю, Беллатрикс.