Анатомия греха | Anatomy of sin

Открытие было не просто помпезным. Это была коронация.   Холл клиники гудел от голосов политиков, инвесторов и медицинской элиты. Вспышки камер «Ежедневного Пророка» и других лондонских изданий сливались в единое стробоскопическое марево.   В центре этого шторма стояла Гермиона.   Она опиралась на трость, но никто не смел назвать её калекой. В этом жесте — рука на серебряном набалдашнике, прямая спина, поднятый подбородок — было столько достоинства, что трость казалась скипетром.   Джинни работала как одержимая. Она кружила вокруг подруги, отгоняя назойливых репортеров, выстраивала идеальные кадры, смешила Гермиону в моменты пауз, чтобы на фото та выглядела живой, а не статуей.   Беллатрикс наблюдала за этим с балкона второго этажа. Её девочка сияла. Гермиона говорила о квотах на операции, о новейших лазерах, о будущем нейрохирургии. Её глаза горели тем самым огнём, который Беллатрикс так любила — огнём фанатика своего дела.   Телефон в кармане Блэк вибрировал три раза. Код «Красный». Дела, которые нельзя отложить.   Она неслышно спустилась вниз. Подойдя к Гермионе в момент, когда та переводила дух между приветствиями, Беллатрикс наклонилась к её уху.   — Ты великолепна, — прошептала она, и Гермиона чуть подалась назад, опираясь спиной на грудь Беллатрикс. — Но мне нужно отъехать. Пара часов. Скучные вопросы логистики.   Гермиона повернула голову. Она знала, что «логистика» на языке её партнерши означает что-то, что требует стали и свинца.   — Будь осторожна, — только и сказала она. — И вернись к финалу.   — Я всегда возвращаюсь, — Беллатрикс коротко коснулась губами её виска и растворилась в толпе, словно тень.   *** «Логистика», как назвала это Беллатрикс, пахла сыростью Темзы, ржавым металлом и дешёвым табаком.   Чёрный «Майбах» остановился у складских помещений в районе Собачьего острова. Это была территория, куда полиция заезжала только в броневиках и только при поддержке вертолётов.   Беллатрикс вышла из машины. Она не стала переодеваться — на ней был тот же безупречный смокинг от *Saint Laurent*, в котором она блистала на открытии. Только поверх накинула длинный кожаный плащ, а на руки натянула тонкие перчатки из лайковой кожи.   Антонин, её начальник охраны, уже ждал у входа в ангар.   — Они внутри, мэм. Скабьор и шестеро его людей. Заблокировали фургон с жидким гелием для томографов. Говорят, «таможенный сбор» вырос.   Беллатрикс холодно улыбнулась. Улыбка не коснулась глаз.   — Гелий нужен Гермионе для МРТ. Без него аппарат — просто груда дорогого пластика. Они решили украсть у моей женщины возможность диагностировать опухоли?   Она толкнула тяжелую дверь ангара.   Внутри было сумрачно. В центре, под тусклой лампой, стоял фургон с логотипом поставщика медицинского оборудования. Вокруг него, сидя на ящиках и играя в карты, расположились люди Скабьора — местные бандиты, контролирующие грузоперевозки в порту.   Сам Скабьор, жилистый мужчина с гнилыми зубами и татуировкой на шее, увидев Беллатрикс, лениво сплюнул на пол.   — О, сама Королева Блэк. — Он ухмыльнулся, вставая. — А мы слышали, ты теперь меценат. Ленточки режешь. Думали, ты забыла дорогу к простым работягам.   Беллатрикс шла к нему. Стук её каблуков по бетону звучал как отсчет таймера бомбы. Она не сбавила шаг, даже когда двое громил Скабьора преградили ей путь.   — Уйдите, — тихо сказала она.   Громилы переглянулись. В их глазах мелькнуло сомнение, но Скабьор кивнул им: «пропустите».   Беллатрикс подошла к главарю вплотную. Разница в росте компенсировалась аурой абсолютной, подавляющей власти.   — Ты задержал груз для моей клиники на три часа, Скабьор.   — Инфляция, детка, — развел руками бандит. — Ты платишь врачам миллионы, могла бы и старым друзьям накинуть процентов двадцать за... охрану. Мы же не хотим, чтобы этот хрупкий газ взорвался по дороге?   Он допустил ошибку. Он потянулся рукой к лацкану её пиджака, словно хотел стряхнуть пылинку — жест фамильярный и оскорбительный.   Движение Беллатрикс было слишком быстрым для человеческого глаза.   Она перехватила его запястье левой рукой, выкручивая сустав под неестественным углом (хруст был отвратительно громким), а правой рукой, в которой внезапно блеснул выкидной стилет, пригвоздила его вторую ладонь к деревянному ящику, на котором они играли.   Скабьор завыл, но звук захлебнулся, когда Беллатрикс свободной рукой схватила его за горло и впечатала затылком в фургон.   Его люди дернулись за оружием.   — Розье! — рявкнула Беллатрикс, не оборачиваясь.   Позади неё сухо щелкнули затворы автоматов. Люди Блэк взяли бандитов на прицел. В ангаре повисла тишина, нарушаемая лишь хрипом Скабьора.   Беллатрикс наклонилась к его уху. Теперь она говорила шепотом, но каждое слово вбивалось в мозг как гвоздь.   — Ты, кажется, не понял, падаль. Клиника — это не мой бизнес. Это моя душа. Это храм, который я построила для женщины, которая лучше всех вас, вместе взятых. И если из-за твоей жадности там хоть на минуту задержится лечение ребенка или старика...   Она медленно провернула нож в его ладони. Скабьор побелел, по его лбу катился пот, он скулил сквозь зубы.   — Я не просто убью тебя. Я отдам тебя в лабораторию. Живым. И они разберут тебя на органы для трансплантации. Хоть какая-то польза от твоего никчемного существования.   Она резко выдернула нож. Кровь брызнула на ящик, но плащ защитил её одежду. Беллатрикс брезгливо вытерла лезвие о рубашку Скабьора, который сполз на пол, баюкая пробитую руку.   — Груз должен быть в клинике через двадцать минут, — она повернулась к замершим бандитам. — Если водитель скажет, что вы косо на него посмотрели, я вернусь. И тогда мы поговорим о логистике по-настоящему.   Она развернулась на каблуках и направилась к выходу.   — Убери здесь, — бросила она Эвану, стягивая перчатки. — И проследи, чтобы фургон сопровождали до самых ворот.   Выйдя на воздух, она глубоко вдохнула влажный ветер с реки. Её пульс был ровным. Руки не дрожали. Она достала флакончик духов — тяжелый, сложный аромат сандала и чёрной орхидеи, который так нравился Гермионе, — и распылила его, чтобы перебить металлический запах крови.   Затем достала зеркальце. Помада на месте. Взгляд снова ясный. Зверя загнали обратно в клетку.   Она посмотрела на часы. Прошло час сорок пять. Идеально.   — В клинику, — сказала она водителю, садясь в теплое нутро машины. — И включи подогрев сидений. Я хочу, чтобы мои руки были теплыми, когда я буду её обнимать.   ***   Когда она вернулась, официальная часть уже закончилась. Гости разъехались, врачи осваивались в кабинетах и занимались оформлением документации,  а кто-то уже и вовсе вел прием, уборщики бесшумно полировали мрамор в холле. Охрана на входе вытянулась в струнку при виде хозяйки, но Беллатрикс прошла мимо них, даже не кивнув. Её мысли уже были наверху.   Она прошла по длинному, уже опустевшему коридору административного крыла. Здесь пахло новой краской и дезинфекцией — запах, который теперь казался ей запахом безопасности.   Остановившись у двери кабинета, Беллатрикс на секунду задержалась. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились голоса. Дверь в кабинет была приоткрыта. Беллатрикс замерла в проеме, не желая нарушать момент.   Она увидела Гермиону.   Та сидела за своим огромным столом из красного дерева, заваленным поздравительными открытками и графиками. Туфли были сброшены и валялись где-то под столом — маленькая деталь, от которой у Беллатрикс защемило сердце. Трость была небрежно прислонена к креслу.   Рядом, присев на край стола, сидела Джинни. Они обе склонились над экраном камеры, и Гермиона смеялась. Это был не вежливый смех для инвесторов, а тот самый, настоящий, грудной смех, от которого у неё морщился нос. Она выглядела измотанной: темные круги под глазами, прядь волос выбилась из идеальной укладки. Но в ней было столько жизни. Столько созидательной силы. Она светилась изнутри, затмевая собой усталость.   Беллатрикс посмотрела на свои руки. Чистые, ухоженные. Ещё час назад эти руки ломали пальцы бандиту в грязном доке ради того, чтобы в этот кабинет доставили оборудование.   «Я расчищаю путь, — подумала она. — А она идет по нему, чтобы спасать».   Гермиона подняла голову. Улыбка на её лице изменилась мгновенно, стоило ей увидеть фигуру в дверях. Она стала мягче, интимнее.   — Ты вернулась.   Джинни, уловив перемену в атмосфере, быстро спрыгнула со стола и начала запихивать камеру в сумку.   — Ладно, я побегу. Мне еще монтировать материал, чтобы завтра к утру это вышло с сенсацией, — Уизли подмигнула. — «Новая эра медицины». Заголовок я уже продавила.   Она чмокнула Гермиону в щеку, затем повернулась к Беллатрикс.   — Хороший вечер, Блэк. Спасибо за эксклюзив.   — Сделай так, чтобы она на фото не выглядела уставшей, Уизли. Иначе я лично приду в редакцию, — в голосе Беллатрикс не было реальной угрозы, скорее привычная светская колкость.   Джинни фыркнула и выскочила из кабинета, тактично прикрыв за собой дверь.   Как только они остались одни, Беллатрикс медленно подошла к столу.   — Как прошла «логистика»? — тихо спросила Гермиона, потирая виски.   Беллатрикс обошла стол.   — Скучно. Пыльно, — солгала она легко. — Бюрократия и пара подписей. Не стоит твоего внимания, милая.   Она развернула офисное кресло Гермионы к себе и опустилась перед ней на корточки, игнорируя то, что полы её дорогого пальто касаются пола.   Беллатрикс осторожно положила ладони на колени Гермионы — одну на здоровое, другую на поврежденное, поверх ткани брюк.   — Ты сегодня покорила этот город, — хрипло сказала она, глядя снизу вверх. — Я видела, как они смотрели на тебя. Инвесторы, врачи... Они готовы молиться на тебя. Ты невероятная, Грейнджер.   Гермиона устало улыбнулась и провела рукой по щеке Беллатрикс.   — Это просто клиника, Белла. Просто работа.   — Нет, — Беллатрикс покачала головой, прижимаясь щекой к её ладони. — Это твой триумф. Я могу купить стены, оборудование, землю. Но я не могу купить то, что есть у тебя. Жизнь. Ты наполнила этот кабинет смыслом.   Гермиона вздохнула, и плечи её опустились. Адреналин отпускал, оставляя место тяжелой усталости.   — Я так устала, Белла. Нога ноет.   — Я знаю, — прошептала Беллатрикс. — Пора домой.   Гермиона потянулась к трости у шкафа.   — Сейчас, только обуюсь... где-то тут были туфли...   Гермиона выдохнула и потянулась к туфлям, валявшимся под столом. Она поморщилась, сгибая ногу, чтобы надеть лодочку.   Беллатрикс дернулась было помочь, но замерла. Она знала этот взгляд Гермионы — упрямый, сосредоточенный, немного остекленевший от боли. Если сейчас попытаться сделать всё за неё, это заденет её гордость. Сегодня Гермиона была триумфатором, и она хотела уйти отсюда так же — с высоко поднятой головой, а не на руках, как раненая птица.   Блэк сжала кулаки в карманах пальто так, что ногти впились в ладони. Сердце болезненно сжалось, пропуская удар, когда она увидела, как дрогнула рука Гермионы, натягивающей обувь на отекшую стопу. Беллатрикс ненавидела эту пулю. Ненавидела того стрелка. Ненавидела саму вселенную за то, что её девочке больно.   Но она молчала. Она стояла неподвижно, как страж, позволяя Гермионе самой закончить этот бой.   — Я готова, — выдохнула Гермиона, выпрямляясь в кресле.   Она протянула руку к трости, сжала прохладную рукоять и, опираясь на неё, медленно встала. Её лицо на мгновение исказилось, но тут же разгладилось, вернув маску спокойной уверенности.   Беллатрикс шагнула к ней. Не чтобы подхватить, не чтобы спасти. Она просто подставила локоть.   — Идем, — мягко сказала она. — Машина у служебного входа.   Гермиона посмотрела на неё с благодарностью. Она знала, как сильно Беллатрикс хочется схватить её в охапку и унести от любой боли. И она ценила то, что та сдерживается.   Гермиона просунула руку под локоть Беллатрикс, крепко сжимая плотную ткань пальто.   — Идем.   Они вышли в коридор.   Путь до лифта казался бесконечным. Цоканье трости и неровный стук каблуков Гермионы эхом разносились по пустому этажу. Каждый шаг давался ей с усилием. Беллатрикс чувствовала это телом — она чувствовала, как напрягается рука Гермионы на её локте, как та переносит вес, стараясь не хромать слишком сильно.   Беллатрикс шла медленно, подстраиваясь под её ритм. Она не торопила, не предлагала остановиться и передохнуть, хотя внутри всё кричало: «Ей же больно, сделай что-нибудь!».   Вместо этого она говорила. Спокойно, ровно, отвлекая её.   Они дошли до лифта. Пока ехали вниз, Гермиона прислонилась плечом к стене кабины, прикрыв глаза. Но как только двери открылись на первом этаже, она снова выпрямилась.   — Осталось немного, — прошептала Беллатрикс, снова подставляя локоть. — Ты справляешься. Ты невероятно сильная.   — Я просто иду к машине, Белла, — слабо улыбнулась Гермиона, снова опираясь на неё.   — Нет. Ты идешь через боль, которую большинство людей не выдержали бы и дня. И ты делаешь это на каблуках, — в голосе Беллатрикс звучала стальная гордость. — Ты мой герой, Грейнджер.   Они вышли на улицу. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо. Водитель тут же открыл заднюю дверь автомобиля.   Гермиона преодолела последние метры и, наконец, опустилась на мягкое кожаное сиденье. Она вытянула больную ногу и с облегчением выдохнула, откидывая голову назад. Трость легла рядом.   Беллатрикс села следом, захлопнув дверь и отрезая их от внешнего мира.   Она не стала ничего говорить. Просто взяла ладонь Гермионы в свои руки и поднесла к губам, целуя каждый палец. Это было безмолвное признание: «Я вижу твою боль. Я уважаю твою силу. И я здесь».   — Домой, — скомандовала она водителю, не отпуская руки Гермионы. — И плавно.   Гермиона повернула голову и посмотрела на неё. В темноте салона её глаза блестели.   ***    Дома было тихо. Эта тишина обволакивала сразу, как только за ними закрылась тяжелая входная дверь, отсекая шум Лондона и эхо прошедшего дня.   В ванной комнате свет был приглушен. Горели лишь несколько свечей, расставленных по краю огромной мраморной купели, и их отблески плясали на темной воде, покрытой густой пеной. Воздух был влажным и тяжелым от аромата масел — лаванда, чтобы успокоить нервы, и розмарин, чтобы унять боль в мышцах.   Гермиона сидела на бархатном пуфе, пока Беллатрикс помогала ей избавиться от «доспехов». Пиджак полетел на пол. Шелковая блузка соскользнула с плеч. Беллатрикс делала это без суеты, с той сосредоточенной аккуратностью, с которой хирург снимает повязки.   Когда брюки были расстегнуты и аккуратно сняты, Беллатрикс замерла. Её взгляд упал на колено Гермионы. Оно отекло, шрам, обычно бледный, сейчас налился краснотой — цена целого дня на ногах и каблуках.   Гермиона инстинктивно дернулась прикрыть ногу рукой.   — Не надо, — голос Беллатрикс был тихим, вибрирующим.   Она перехватила руку Гермионы, отвела её в сторону и поцеловала запястье. Затем опустилась на колени прямо на кафель. Её пальцы, прохладные и нежные, коснулись воспаленной кожи вокруг шрама. Гермиона зашипела сквозь зубы, но не отстранилась.   — Больно? — спросила Беллатрикс, поднимая на неё взгляд.   — Терпимо. Просто... ноет.   Беллатрикс наклонилась и прижалась губами к шраму. Принятие. Она целовала то, что Гермиона считала своим уродством и слабостью, превращая это в объект поклонения.   — Вода поможет, — прошептала Беллатрикс, поднимаясь.   Она помогла Гермионе встать и, поддерживая её за талию, подвела к воде.   Когда Гермиона погрузилась в горячую ванну, с её губ сорвался долгий, дрожащий стон облегчения. Тепло мгновенно начало распускать тугие узлы напряжения в спине и ногах. Она откинула голову на бортик, закрывая глаза.   Беллатрикс не стала раздеваться. Она лишь сняла пиджак, небрежно бросив его на кресло, и медленно, с почти ритуальной тщательностью, закатала рукава своей черной шелковой рубашки до локтей.   Она придвинула низкий бархатный пуф вплотную к бортику ванны и села. Теперь их лица были на одном уровне.   В ванной царил полумрак, разбавляемый лишь мерцанием свечей. Беллатрикс взяла большую натуральную губку, окунула её в воду и выжала над плечами Гермиона. Горячие струи побежали по коже, смывая напряжение.   — Закрой глаза, — тихо скомандовала Беллатрикс.   Гермиона послушно опустила веки, откидывая голову на прохладный мраморный бортик.   — Я испорчу тебе рубашку, — пробормотала она, чувствуя, как брызги летят на дорогой шелк Беллатрикс.   — Куплю новую, — равнодушно бросила Блэк. — Или фабрику, которая их шьет.   Она снова наполнила губку водой и начала водить ею по шее и ключицам Гермионы. Её движения были медленными, уверенными. Беллатрикс, чьи руки привыкли подписывать многомиллионные контракты или держать пистолет, сейчас касалась кожи Гермионы с осторожностью опытной медсестры.   Затем она отложила губку и опустила руки в воду.   Гермиона вздрогнула, когда прохладные пальцы Беллатрикс нашли под водой её правую ногу.   — Тише, — прошептала Беллатрикс, почувствовав, как рефлекторно напряглись мышцы. — Я знаю, что делаю.   Она нашла отекшее колено. Под водой старый пулевой шрам казался выпуклым и горячим. Беллатрикс начала массировать икру чуть ниже колена, разгоняя застоявшуюся лимфу. Она работала большими пальцами, глубоко, но мягко вминаясь в плоть, заставляя спазм отступить.   Гермиона наблюдала за ней из-под полуопущенных ресниц. Вид Беллатрикс Блэк — наследницы империи, в строгой одежде, с закатанными рукавами, с мокрыми от пара руками, сосредоточенно массирующей ей ногу — вызывал в груди щемящее чувство.   — Почему ты это делаешь? — тихо спросила Гермиона. — У нас есть штат прислуги. Я могла вызвать массажиста из клиники. Или просто выпить обезболивающее.   Беллатрикс подняла на неё взгляд. В полумраке её темные глаза казались бездонными. Она не прекратила движения рук под водой.   — Обезболивающее туманит разум. А массажист — это чужой человек, — ответила Беллатрикс жестко. — Я не подпускаю чужих к тому, что мне дорого.   Она чуть сжала пальцы на лодыжке Гермионы, фиксируя ногу, и продолжила более мягким тоном:   — К тому же, никто не знает анатомию твоей травмы лучше меня. Я была там, когда тебя латали. Я видела все снимки. Я знаю каждый нерв в этой ноге.   Гермиона слабо улыбнулась и вытащила одну руку из воды, касаясь мокрой от пара щеки Беллатрикс.   — Ты собственница, Белла. Даже в вопросах медицины.   — Особенно в вопросах твоего тела, — парировала Беллатрикс, перехватывая её мокрую ладонь и целуя центр ладони, туда, где бился пульс. — Это тело принадлежит мне. И я буду заботиться о нём лично. Я не доверю твою боль никому.   Гермиона подалась вперед, и Беллатрикс тут же отреагировала, подавшись навстречу. Они замерли в миллиметре друг от друга — Гермиона в воде, уязвимая, без своей врачебной брони, и Беллатрикс снаружи, все еще в роли ее защитника.   — Спасибо, что была там сегодня, — прошептала Гермиона ей в губы. — Я искала тебя взглядом в зале. Когда журналисты обступили меня... мне нужно было знать, где ты.   — Я всегда буду там, — ответила Беллатрикс, и это прозвучало весомее любого контракта. — Стоять за твоей спиной. Или расчищать тебе дорогу. Но я всегда буду смотреть на тебя.   Она накрыла губы Гермионы своими — мягко, тягуче, чувствуя вкус соленой воды на её коже. Руки Беллатрикс под водой продолжали успокаивающе поглаживать больную ногу, забирая напряжение этого бесконечного дня себе.   ***   Гермиона смотрела на профиль Беллатрикс, освещенный боковым светом в гостиной, и внезапно её накрыло осознанием сюрреалистичности происходящего.   Всего тринадцать месяцев. Чуть больше года.   Контраст между «сейчас» и «тогда» был настолько ошеломляющим, что у неё перехватило дыхание.   Сейчас вокруг неё был мрамор, ароматические масла и женщина, которая держала полгорода в страхе, но массировала ей икры. А тринадцать месяцев назад был ледяной ветер, запах тухлой рыбы, мазута и густой, медный дух свежей крови.   Тот самый «серый» вызов.   Гермиона моргнула, возвращаясь в реальность. Запах крови сменился запахом лаванды. Грязь доков — теплым уютным пледом на диване и объятиями Беллатрикс. На низком столике стояли два пузатых бокала с янтарной жидкостью — виски многолетней выдержки, который стоил дороже, чем годовая аренда прошлой квартиры Гермионы.   Она пошевелила пальцами, касаясь ее руки, словно проверяя на реальность.   — О чем ты думаешь? — тихо спросила Блэк, заметив перемену в её взгляде.   — О доках, — честно ответила Гермиона. — О том вызове. Прошло всего чуть больше года, Белла. Я была никем, девочкой с чемоданчиком, которая латала тебя и твоих людей, чтобы оплатить счета. А теперь...   — А теперь ты главный врач лучшей клиники в Лондоне, — закончила за неё Беллатрикс твердо. — Ты там, где должна быть.   — Я там, где я есть, потому что я нахамила тебе над умирающим охранником, — усмехнулась Гермиона, и в глазах защипало.   — Нет, — Беллатрикс покачала головой, её пальцы на мгновение остановились. — Ты здесь, потому что ты была единственной в том гребаном порту, у кого руки не дрожали, пока ты шила мясо. Ты смотрела на смерть как на работу. Это меня и зацепило.   — Знаешь, что самое странное? — тихо произнесла Гермиона, глядя на игру пламени в камине. Она сделала маленький глоток, чувствуя, как тепло разливается внутри.   — М? — Беллатрикс уткнулась носом в её макушку, вдыхая запах еще влажных после ванны волос.   — То, как быстро я привыкла к тому, что ты... опасна, — Гермиона повернула голову, чтобы видеть лицо Беллатрикс. — В ту ночь в доках, когда ты навела на меня пистолет... на секунду, пока я не начала хамить... я была уверена, что ты меня пристрелишь как свидетеля.   Беллатрикс усмехнулась, и эта усмешка отозвалась вибрацией в её груди, которую Гермиона почувствовала спиной.   — Я думала об этом, — честно призналась Блэк. — Секунды полторы. Стандартный протокол: нет свидетелей — нет проблем. Но потом ты начала командовать. «Держи свет ровнее!», «Не дыши мне под руку!». Никто никогда не смел так разговаривать со мной, когда у меня в руке оружие. Это было... освежающе.   Она скользнула ладонью под плед, находя руку Гермионы и переплетая их пальцы.   — Я не просто привыкла, Белла. Я приняла это, — продолжила Гермиона задумчиво. — Сегодня, когда тот чиновник стал повышать голос, требуя объяснить задержку поставок МРТ... Я увидела, как ты на него посмотрела. Всего один взгляд из угла комнаты. И он заткнулся, побледнел и извинился.   — Он знал, с кем я ужинаю по четвергам, — лениво отозвалась Беллатрикс. — И он знал, что люди, которые расстраивают мою женщину, часто поскальзываются в ванной. Или пропадают с радаров.   Гермиона должна была бы испугаться. Старая Гермиона — та правильная девочка-парамедик с обостренным чувством справедливости — пришла бы в ужас. Но эта Гермиона, пережившая покушение, боль и год жизни рядом с хищником, лишь крепче сжала руку Беллатрикс.   — Это неправильно, что меня это успокаивает? — спросила она почти шепотом.   — Это инстинкт выживания, милая, — Беллатрикс коснулась губами её виска. — Ты живешь в джунглях. В джунглях большого бизнеса и больших денег. И ты спишь с самым опасным зверем в этих джунглях. Осознание того, что зверь тебя не тронет, а перегрызет глотку любому за тебя — это самая надежная защита.   Гермиона закрыла глаза. Нога под пледом приятно гудела после массажа, тепло камина и тела Беллатрикс убаюкивало.   — Иногда я скучаю по простоте, — вдруг сказала она. — Тогда всё было понятно: вот рана, вот бинт, вот жизнь, которую надо спасти.   — Ты спасаешь больше жизней сейчас, Грейнджер, — серьезно возразила Беллатрикс. — Подписывая эти сметы, ты масштабировала свою доброту. А грязную работу... — она сделала паузу, и в её голосе прозвучала сталь, — грязную работу оставь мне. Я умею с ней обращаться.   Гермиона повернулась в её объятиях настолько, насколько позволял плед, и посмотрела в темные глаза Беллатрикс. В них не было безумия, которое приписывали ей конкуренты. В них был холодный расчет и горячая, почти болезненная преданность.   — Мы странная пара, — улыбнулась Гермиона, касаясь пальцами острой скулы Беллатрикс. — Врач и убийца. Созидатель и разрушитель.   — Баланс, — поправила её Беллатрикс, ловя её палец губами. — Идеальный баланс. Ты даешь мне причину не сжечь этот город дотла. А я даю тебе возможность построить в нём что-то прекрасное, не боясь, что это разрушат.   Она наклонилась и поцеловала Гермиону — медленно, со вкусом виски и дыма.   — Спи, — прошептала Беллатрикс, когда поцелуй прервался. — Завтра у тебя сложный день. Ты должна спасать мир.   — Сон? — переспросила Гермиона, и в её голосе, охрипшем от виски и усталости, прозвучал вызов. — Ты правда думаешь, что после всего этого я смогу просто уснуть?   Она одним движением поставила бокал на стол — слишком резко, стекло звякнуло о дерево — и развернулась в кольце рук Беллатрикс. Плед соскользнул, открывая плечи и ключицы, обтянутые тонким шелком пижамной рубашки.   Беллатрикс не удивилась. В её глазах, черных, как сама ночь за окном, вспыхнул тот самый опасный огонек, который обычно предвещал шторм.   — Тогда чего ты хочешь, Гермиона? — спросила она почти беззвучно, но каждое слово ударило током.   Вместо ответа Гермиона подалась вперед, вжимаясь в неё всем телом, и жадно, почти грубо накрыла её губы своими. Это был поцелуй-требование. В нём был вкус выдержанного алкоголя, горечь пережитого страха и отчаянная нужда подтвердить, что они обе живы.   Руки Беллатрикс мгновенно напряглись, сжавшись на талии Гермионы. Игра в заботливую сиделку закончилась. Проснулся зверь, о котором они только что говорили.   Она перехватила инициативу мгновенно. Рывок — и Гермиона оказалась прижата спиной к спинке дивана, а Беллатрикс нависла над ней, тяжелая, горячая, подавляющая. Её ладонь скользнула вверх, по шее, зарылась в кудри на затылке, оттягивая голову Гермионы назад, открывая горло.   — Ты играешь с огнем, — прорычала Беллатрикс ей в губы, кусая нижнюю губу Гермионы до крови. — Ты устала. У тебя болит нога. Но ты провоцируешь меня.   — Мне не больно, когда ты рядом, — выдохнула Гермиона, глядя на неё затуманившимся взглядом. — Мне больно, когда между нами дистанция.       Беллатрикс издала звук, похожий на стон и рык одновременно. Её руки, жесткие и требовательные, начали исследовать тело Гермионы через тонкий шелк. Она не просила разрешения — она проверяла свои владения.   Ладонь Блэк легла на грудь Гермионы, ощущая, как быстро бьется сердце под ребрами.   — Бьется для меня, — констатировала она, и это не было вопросом. — Каждый удар.   — Каждый, — эхом отозвалась Гермиона.   Она запустила пальцы под расстегнутый ворот рубашки Беллатрикс, касаясь горячей кожи, царапая ногтями ключицы. Ей нужно было стереть этот лоск, эту идеальность «хозяйки города», добраться до той женщины, которая не боялась крови в доках.   Беллатрикс резко сдернула с неё остатки пледа. Прохладный воздух гостиной коснулся кожи, но Гермиона не успела замерзнуть — горячие губы Беллатрикс прижались к ямке у основания шеи, там, где пульсировала жилка.   Это было на грани боли. Беллатрикс целовала так, словно хотела оставить метку, клеймо, которое будет видно всем.   — Моя, — шептала она в кожу, спускаясь ниже, расстегивая пуговицы пижамы дрожащими от нетерпения пальцами. — Никто не смеет смотреть на тебя так. Никто не смеет трогать.   — Только ты, — Гермиона выгнулась навстречу, когда прохладные пальцы Беллатрикс скользнули под ткань, оглаживая ребра, живот, заставляя мышцы сокращаться в сладком спазме.   В этой близости не было нежности цветов и романтики. Это была близость двух выживших. Отчаянная, жадная. Гермиона чувствовала, как внутри всё скручивается в тугой узел желания. Ей нужно было это давление, эта тяжесть тела Беллатрикс, её запах — дорогого парфюма и опасности.   Беллатрикс резко остановилась, когда её рука коснулась бедра, рядом с больным коленом. Она подняла голову, её зрачки были расширены так, что радужки почти не было видно. Взгляд был мутным от страсти, но в нём всё еще светился контроль.   — Колено, — хрипло напомнила она.   — К черту колено, — простонала Гермиона, обхватывая лицо Беллатрикс ладонями и притягивая её к себе. — Заставь меня забыть об этом. Заставь меня забыть обо всём, кроме тебя. Сейчас.   И Беллатрикс сдалась. Она рухнула в эту бездну вместе с ней. Её поцелуи стали глубже, жестче. Руки сжались на бедрах Гермионы, оставляя следы, которые завтра проступят синяками.   Беллатрикс приняла вызов. В её глазах метнулась тень, и в следующую секунду её рука, до этого сжимавшая талию Гермионы, скользнула вниз, по бедру, сминая тонкий шелк пижамных штанов. Ткань натянулась, затрещала, но Беллатрикс это не волновало — она рывком стянула их вниз, освобождая доступ к телу, которое считала своей собственностью.   Гермиона выдохнула, когда прохладный воздух коснулся обнаженной кожи, но тут же горячая ладонь Беллатрикс накрыла внутреннюю поверхность её бедра, высоко, опасно близко к центру.   — Забыть? — прошептала Беллатрикс, склоняясь к самому её уху. Её голос вибрировал, посылая дрожь по позвоночнику Гермионы. — Я выжгу из тебя все мысли. Оставлю только инстинкты.   Она прикусила мочку уха Гермионы, сильно, до острой вспышки, и тут же зализала это место мягким, влажным движением языка. Гермиона вцепилась пальцами в плечи Беллатрикс, чувствуя, как под черной рубашкой перекатываются напряженные мышцы.   Рука Беллатрикс двинулась выше. Пальцы, жесткие и уверенные, раздвинули влажную плоть, не тратя времени на прелюдии. Гермиона вскрикнула, выгибаясь дугой, когда Беллатрикс вошла в неё — резко, глубоко, сразу задавая ритм, от которого перехватывало дыхание.   — Смотри на меня, — приказала Блэк, перехватывая блуждающий взгляд Гермионы.   Она нависала над ней, как хищная птица. Её темные кудрявые волосы упали завесой, отрезая их от остального мира.   Гермиона смотрела. Она не могла оторваться. Движения руки Беллатрикс были безжалостными и идеальными. Она знала тело Гермионы так же хорошо, как знала анатомию на своих допросах — она точно знала, куда надавить, чтобы вызвать стон, граничащий с рыданием.   — Белла... — имя сорвалось с губ Гермионы мольбой.   Беллатрикс склонилась ниже, словно хищник к жертве, и поцелуй её стал печатью — глубокой, алчущей, поглощающей каждый выдох и каждый сдавленный стон Гермионы. Это было столкновение двух стихий, где их языки сплетались в ритме, далеком от нежности, в извечной, яростной борьбе за власть.   Гермиона, потерявшись в ощущениях, инстинктивно сжала зубы, прокусывая губу Беллатрикс. Острый, солоноватый привкус железа мгновенно смешался с их дыханием. Но Беллатрикс даже не дрогнула; вкус собственной крови лишь подстегнул её, став сигналом к атаке. Она ответила не отстранением, а новым безжалостным проникновением, её пальцы двигались внутри с пугающей, сводящей с ума точностью.   Ноющая, тягучая боль в травмированном колене, преследовавшая Гермиону весь день, вдруг стала призрачной, далекой, пока не исчезла вовсе, растворившись в густой, горячей лаве желания, затопившей низ живота. Каждое движение руки Беллатрикс разрушало последние барьеры разума, выбивая почву из-под ног, превращая волю в пепел.   Гермиона металась по дивану, словно в лихорадке. Тяжелый плед соскользнул на пол, забытый и ненужный.    Беллатрикс чувствовала эту немую мольбу кожей. Она смотрела сверху вниз, упиваясь властью над моментом. Она видела, как густой, пунцовый румянец расцветает на шее Гермионы, спускаясь к груди, как мутнеет и стекленеет её обычно ясный, аналитический взгляд. Видеть эту сильную женщину такой — распадающейся на части, уязвимой, принадлежащей ей без остатка — было для Беллатрикс напитком, куда более крепким и опьяняющим, чем любой алкоголь в этом мире.   Палец безошибочно нашел клитор, начиная дразнящее, круговое движение, в то время как остальные пальцы продолжали свой неумолимый, жесткий ритм внутри. Это было двойным ударом, изощренной пыткой, от которой Гермиона выгнулась дугой, судорожно вцепившись пальцами в предплечья. Ногти впились в ткань рубашки, грозя порвать её, но Гермиона уже не могла контролировать силу своих рук. Сквозь пелену слез, сквозь туман возбуждения она видела темные, расширенные зрачки Беллатрикс, в которых отражались отблески камина и её собственное искаженное страстью лицо.   Мир сузился до точки соприкосновения их тел. Воздуха стало катастрофически мало. Гермиона чувствовала, как внутри натягивается невидимая струна, вибрируя от каждого толчка, от каждого скользящего движения влажных пальцев. Напряжение достигло пика, превращаясь в нестерпимую, сладкую тяжесть.   Это было похоже на вспышку сверхновой где-то в солнечном сплетении. Волна чистого, ослепляющего жара ударила изнутри, скручивая мышцы, выбивая воздух из легких. Гермиона задохнулась, открыв рот в немом крике, но Беллатрикс тут же поймала этот крик. Она впилась в губы Гермионы, жадно глотая её стоны, её дыхание, её вкус, словно забирая саму её душу в этот момент абсолютной уязвимости.   Тело Гермионы билось в руках Беллатрикс, содрогаясь от спазмов наслаждения, столь сильных, что они граничили с агонией. Она цеплялась за Беллатрикс как утопающий за спасательный круг, чувствуя, как реальность рассыпается на осколки, и единственным, что удерживало её в этом мире, была тяжесть чужого тела и жесткие руки, не позволяющие ей упасть в бездну.   Когда последняя волна схлынула, оставив после себя лишь звенящую пустоту и мелкую дрожь в конечностях, Гермиона обессиленно откинулась на подушки. Её грудь вздымалась рвано и тяжело, кожа блестела от испарины в свете огня.   Беллатрикс не отстранилась. Она медленно достала пальцы, и Гермиона почувствовала фантомную пустоту там, где только что была заполненность. Блэк нависла над ней, убирая волосы с лица Гермионы. В её глазах больше не было того хищного безумия — лишь темное, тяжелое удовлетворение.   Она наклонилась и нежно, почти благоговейно коснулась губами виска Гермионы, там, где билась жилка, затем поцеловала влажные ресницы. — Теперь здесь тихо, — прошептала она, накрывая ладонью грудь Гермионы и чувствуя, как под её пальцами постепенно замедляется бешеный ритм сердца. — В твоей голове. В этой комнате. Только мы.   Она легла рядом, подтягивая Гермиону к себе, накрывая их обоих пледом, возвращая в этот мир ощущение защищенности. И в коконе из кашемира и запаха любимой женщины Гермиона наконец почувствовала, как покой, настоящий и глубокий, накрывает её с головой.