Человеку нужен человек

      Пробуждаться после обилия ран всегда было непросто, поскольку блаженное небытие на то и блаженное — как бы ни звала реальность, остаться за её пределами было приятнее. Ни проблем, ни ответственности за их решение, ни ужасающего понимания от последствий собственного бездействия не беспокоили, а потому чувствовать всё разом при пробуждении было отвратительно, и это заставляло зубы скрежетать в сожалении и вызывало совершенно детское желание побить ногами землю. И с каждым разом оказывалось намного хуже: в первый хотя бы было подобие возвращения к жизни, была иллюзия, будто его вернули к чему-то прекрасному. К чему-то, ради чего стоит открывать глаза и благодарить богов в очередной раз.       С приходом Кроноса возвращение в мир смертных раз за разом спустя столько лет уже не вызывало подобных ощущений.       С кряхтящим стоном Геракл открыл глаза и уставился в тёмное малозвёздное небо: свет Луны перекрывал остальной. Лежать бы так оставшуюся недо-жизнь, которую даровали ему в очередной раз. Ждать, когда силы Титана Времени разрушат Олимп до основания, чтобы Боги больше не смогли наживаться на чужих страданиях.       Геракл вздохнул, зная, что так не будет. Страдания никуда не исчезнут. А Боги, хоть и несправедливы, иногда могут жизнь смертных сделать лучше. Убив Тифона, например, или даровав своё благословение. Они — известное зло. Кронос нет. Предельно ясно, кого стоит выбрать.       Геракл поднялся, с силой прижав пальцы к глазам. Всё та же сырость земли, глухое рычание мёртвых, плеск волн от проплывающих вдали кораблей. Гнилых, магией удерживающихся. Голова гудела, как после затяжных пьянок. Он невольно вспомнил их, эти варварские пиры с амброзией. Только цвет в его воспоминаниях был не золотистым, а алым.       — Прохлаждаешься? — раздался внезапно мелодичный голос рядом. Медея. Копается в траве, собирает белые цветы. Волосы, слишком длинные для любого дела, кроме восседания на троне, девять раз перевязаны в попытке хоть на время укоротить. — И даже не дрогнул, — прокомментировала отсутствие реакции она.       — Что ты здесь делаешь?       Медея красноречиво взмахнула букетом цветов.       — В другом месте не нашлось? — нахмурившись, осмотрел её Геракл. Чаши с собой нет, кинжал, должно быть, под плащом спрятан. Взгляд этот из-под ресниц надменный, изучающий, будто перед ней не человек, а образец для тёмной волшбы.       Медея положила руку на бедро и наклонила голову. Проигнорировала вопрос, переведя взгляд на левое предплечье Геракла — то самое, на котором теперь красовался уродливый шрам. Очередной уродливый шрам. Геракл скрестил руки на груди, и тот скрылся за здоровым предплечьем.       — Не сможешь держать пальцу, — подала голос Медея всё с той же завораживающей сладостью. — Придёшь.       Геракл фыркнул.       — Мечтай.       Медея смерила его взглядом из-под полуопущенных век, а затем развернулась и, подняв с земли зелёный ком, направилась к уцелевшему лабиринту улиц.       — Смерть Кроносу, — бросила она напоследок.       — Ага.       Технически они были союзниками. На деле же Геракл предпочёл бы её никогда больше не видеть. Ни её, ни других колдуний — магия действовала ему на нервы со времён первых подвигов. Возможно, с ещё более ранних, о которых он не помнит. Не повезло ему временно поселиться на том же острове, что и одна из самых коварных ведьм, однако ничего сделать было нельзя. Боги велели охранять Эфиру и, когда здесь кончатся мёртвые, что было практически невыполнимо с некроманткой под боком, Фессалийский разлом, и Олимп. Всё ради того, чтобы Тифону не приползла помощь, и Боги всецело могли уделять внимание лишь прародителю монстров. Это была очередная работа, конца которой не видно.       Призраки продолжали появляться, облачаться в плоть и нападать на всех существ, что излучают тепло. И чем горячее была цель, тем яростнее против неё сражались, словно им была ненавистна жизнь, в них остывшая навеки. Словно хотели как можно скорее затащить их в царство Аида, на суд к Кроносу, теперь занявшему трон. Всю бесконечную ночь шли сражения в закоулках города, и ко времени рассвета, который иногда видели лишь олимпийцы с верхушки горы, перед взглядом мелькали искры песочной брони врагов так хаотично, что приходилось жмуриться и по привычке взывать к Гипносу, просить его посетить позже. По привычке, уже почти исчезнувшей — не отвечали на призывы ни Боги, ни Титаны, ни Мойры, все молитвы уходили эхом ввысь и застревали в грозовых тучах. Теней, умевших издавать хотя бы похожие на слова звуки, можно было пересчитать по пальцам одной руки, и то некоторые не желали раскрывать своих имён или становиться зримыми. Не сказать, что и он желал с ними познакомиться, потому как это могут оказаться люди куда хуже той, с которой он делил город: при масштабной угрозе враги становятся союзниками, и распри и кровная вражда уходят на второй план. Но не уходят совсем. Поэтому, да, пусть они останутся незримыми для него.       Очередная ночь закончилась (наверняка, иначе бы нестерпимо в сон не клонило), очередное небытие приняло в объятия героя Греции. Очередная ночь настала с его пробуждением. К своему неудовольствию, Геракл понял, что палицу и вправду сложнее держать — мизинец и безымянный сгибались не до конца и быстрее теряли тонус. Он сжал пальцы, разжал. Нахмурился. Будет трудно, но величайшему герою человечества никакие сложности не могли помешать исполнять долг. Так он думал.       Очередная ночь подошла к концу и началась быстрее обычного. Сны не возвращались ни радостные, ни печальные. Блаженное небытие длилось вечность и вместе с тем несколько секунд, и, похоже, перекочевало в реальность. Мертвецы шатались от закоулка к закоулку, прятались в домах. Некоторые стояли, не реагируя, у фонтана, или и у статуи, или у барьера, и их не волновало ничто, как и подобает мёртвым. К ним Геракл проявил чуть больше уважения, чем к кровожадным птицам и живым молельным домам, и похоронил с почестями, которые, впрочем, никому уже не нужны были: трон же не Аидом был занят в подземном царстве. Роя ямы ближе к воде, Геракл отметил, что пальцы становятся всё деревяннее. Было ли дело в прохладном воздухе, влажной земле, собственном ощущении повторяющегося раз за разом дня или внушении ведьмы, он не знал. Старался отогнать мысли о том, что Медея оказалась права, и рука перестаёт выполнять свою роль в полной мере. Пошёл вновь в гущу врагов, которые всё восставали и восставали. Будучи смертным Геракл с таким числом не сражался. Но правду говорили: мёртвых всегда будет больше, чем живых.       Очередная ночь отступила, забирая с собой кусочек луны, и очередной бессонный — не потому, что заснуть не вышло, а потому, что сны не приходили — день промчался, как Гелиос зимой по небу. Шторм бурлил в высоте, отцовские молнии громыхали далеко от земли. От вчерашней ночи с Гераклом остался холод, от которого ныли мышцы, и онемение, из-за чего повреждённая конечность двигалась ещё хуже. Куда хуже, понял Геракл, когда обычная птица достала его. И ещё одна. И очередной череп.       Медея, как, должно быть, и всегда, была занята зельями. Всё тот же зелёный огонь раскалял котёл, на камнях засохла овечья кровь, в вареве растворялись травы и более мерзкие ингредиенты, колдовские слова заполняли каменную окраину Эфиры. По коже под львиной шкурой пробежал холодок от голоса: он и раньше был тягучим, как мёд, однако в этот раз слышались в нём ноты могильщика или жреца, проклинающего неверных Богам. Звучный, глухой. Сулящий беды. В миг он изменился на гостеприимный, но предупреждающий: пренебрежёшь гостеприимством — пеняй на себя. Геракл много раз слышал подобные. И много раз справедливо игнорировал.       — Что тебя привело, путник?       — Не притворяйся, — ответил Геракл. — Что ты со мной сделала?       — Открыла глаза на правду, полагаю? — предположила Медея, усмехнувшись.       Из маленьких котлов и вёдер так же шёл пар. Из угла донёсся запах свежепролитой крови — с недавно убитой овцы стекала красная жидкость в кадку. Шерсть при этом осталась белой, нетронутой.       — Зачем овец переводишь? — спросил Геракл, нахмурив брови. Рука сама собой потянулась к оружию: в смертной жизни таких, как она, люди не зря опасались.       — Всё на благо Богов и служителей их, — взмахнула чашей Медея, как на пиру, — и во вред их врагам, — и зачерпнула ею варево, не обжигая руки. Тёмное, как сама ночь, оно змеилось фиолетовым дымом. — Не испробуешь? — поинтересовалась колдунья, и глаза её сверкнули зелёным светом. В равной степени она могла быть серьёзна или подшучивать.       Геракл, прикрыв глаза, подавил желание ответить невежливо. Чтобы не искушать себя больше, он развернулся и ушёл обратно в город, полный сквозняков и руин.