Человеку нужен человек

      Геракл оставил Эфиру позади, а затем и Фессалийский разлом: иногда мёртвых становилось на пути меньше, иногда больше, и по их количеству становилось понятно, присутствует маленькая колдунья на поверхности или нет. Мимо Полифема удавалось пройти спокойно практически каждый раз, а пляж у основания Олимпа обычно пустовал. Выглядел, как идеальная площадка для боя, однако Геракл его там не находил. Зато на Олимпе, где разъярённой живности было больше, сполна.       В битвах теперь сильнейший из смертных осторожничал. В Эфире мёртвые были доставучими, однако раны от них смертельными оказывались редко, особенно если вепрь ещё не восстал в очередной раз, не встретился или пал от рук принцессы Ада. В разломе старательно нужно было избегать лишь аргонавтов, что Геракл успешно делал: при одном только воспоминании о команде Ясона, о товарищах, покинувших родные края и не заработавших место в Элизиуме невзирая на пройденные испытания, герой испытывал дурноту, оружие в руках переставало лежать крепко, а перед глазами пятнами проплывали лица оставленных на произвол судьбы (и определённой ведьмы) воинов. На Олимпе же бездушные железки стреляли во всех, кто попадал в их поле зрения, и могли запросто снести ему голову. Такое не исправила бы даже Медея.       При воспоминании о последней Геракл становился мрачнее туч, окружавших Олимп. Он ей должен был, а проклятая колдунья не спешила требовать с него ответную услугу. Если бы пришлось идти к ней ещё раз, наблюдать за тем, как дары Геи превращаются в жидкое месиво и отравляют воздух обилием несочетаемых запахов, или слышать гнусные слова, не сулящие ничего хорошего обидевшим её — если бы Геракл получил достаточно серьёзное ранение, чтобы вновь всё испытать, он бы должен был ей уже трижды. Понимание этого удерживало от опрометчивых поступков. Один он уже совершил: оскорбил её. Медея была достаточно злорадна, чтобы не забыть об этом до конца мира и отомстить самым жестоким и изощрённым способом, который придумает. Это на себе познал и Ясон, и чуть не познал Тесей. Впрочем, неудивительно, что царица Богов ей благоволила.       Ночь за ночью шли сражения, день за днём не шли сны, а воронка мыслей о Богах не переставала затягивать. В такой близости от Олимпа это было закономерно. Зевс, только кичившийся героическим сыном, но не пытающийся его жизнь лучше сделать. Гера, в честь которой Алкиду изменили имя, лишь бы не злить лишний раз. Мелкие Боги, бегающие по поручениям туда-сюда. Более значимые Олимпийцы, занятые собственными распрями со смертными. Когда всё закончится, когда Кронос будет побеждён, а шторм развеян, признают ли Боги, что им помогали? Что была дочь Аида, на своих плечах несущая судьбу мира? Что тени смертных и полубогов ей оказывали посильную помощь не дарами, а собственной боевой мощью? Что пока они отсиживались на горе, тщетно затворничество пытаясь оправдать, смертные страдали отчасти по их вине?       Признают ли Боги это? Если признают, то не забудут ли спустя пару лет, переписав все подвиги на себя? Всё же Медея была права — для смертных герои и их спутники теперь не более, чем сказка, подтверждающая могущество Богов. И все, кто пытались это могущество оспорить, оказывались наказаны.       Клёкот орла прорезал очередную ночь, и Геракл вскинул голову. От живых в окружении он уже отвык. Златопёрая птица парила в вышине, выделяясь на фоне чёрного неба, и была похожа на взошедшее посреди ночи солнце. Никогда бы не смог забыть Этоса сильнейший из смертных, и никогда не думал, что они встретятся вновь. Орёл спикировал вниз, и Геракл услышал звон оружия. Очередная ночь близилась к завершению, раз маленькая колдунья уже добралась до Олимпа. Еле слышимый звон магии, тем не менее, и следующая за ним тишина говорили о том, что для неё ночь закончилась только что. Значит, работу придётся доделывать ему. Со вздохом Геракл поднялся и почти направился дальше, к воротам на самую вершину.       — Тебе не победить то, что ждёт дальше, — услышал он приглушённый голос и обернулся. Не зря ему показалось, что стало жарче. — Проще сразу спуститься к колдунье.       Прометей. Даритель огня, поплатившийся годами жизни и здоровьем. Тот, кто напомнил Богам об отсутствии всемогущества. Провидец. Единственный, кому, пожалуй, люди действительно были благодарны, но не могли признать об этом вслух, не заслужив гнева Олимпийцев. Последний раз они виделись давно, в другой жизни как будто, ещё до завершения двенадцати подвигов.       — Ты знаешь, что я отвечу, — отозвался Геракл, покрепче взяв оружие. По глазам титана не было понятно, что он думает или даже куда смотрит, однако враждебности от него герой не чувствовал.       — Я знаю, что ты можешь ответить, — поправил Прометей. Златопёрый орёл приземлился на подставленную руку. Вот кто точно не желал решать ничего мирно, судя по хищному свисту, вырывающемуся из его груди. — И знаю, что Богам не будет до этого дела при любом раскладе.       Геракл помедлил. Сражаться с титаном было бессмысленно. Не нужно обладать даром ясновидения, чтобы понять, чем обернётся такая стычка для «и всё же полу-» полубога.       — Ночь темна, но недостаточно, — продолжил титан. — Возвращайся, откуда пришёл, сын Зевса.       «Сын Зевса». Только на словах Геракл ему сын. И только тогда, когда божественному отцу нужно что-то сделать, не марая собственные руки. Пожалуй, возвратиться — не такой уж плохой вариант. Сильнейший из смертных убрал оружие. Титан не проводил его даже взглядом, хотя провидцу это и не нужно. Для него эта встреча произошла давно, до рождения величайшего героя Греции, и все её исходы он знал.       На Олимпе и в Фессалийском разломе не встретилось ни одного мёртвого больше: они постепенно уползали с дороги в трюмы и храмы, улетали искать убежище в ветвях. Постоянная битва происходила лишь по ночам и на самой вершине, где при мелькании молний можно было увидеть исполинскую тень. И, возможно, в царстве, не принадлежащему больше Аиду. Кронос планировал взять гору Олимп измором, однако днём всё замирало вплоть до желания продвигаться к финишной линии. Всех это устраивало. Это — негласное соглашение о часах отдыха, пусть и причина у всех была совершенно разная: до кого-то смертельные лучи Гелиоса добирались даже сквозь тучи, кто-то был ещё жив, а потому нуждался в отдыхе. И пище. Геракл невольно вспомнил вкус баранины, и в животе у него заурчало. Но нет, ради этого идти мириться с ведьмой он не собирался. В конце концов, он тоже был злопамятным донельзя.