Мне нужно одно желание

Дождь лил как из ведра, барабаня по зонту, под которым мы с Адамом прижимались друг к другу, пытаясь укрыться от холодных капель. Его рука крепко обнимала мои плечи, а моя голова уютно устроилась у него на плече. В другой руке он нес пакет с едой для Ральфа — теплый суп, хлеб, фрукты. Мы шли в приподнятом настроении, несмотря на погоду, но внутри меня все же шевелилось беспокойство. — Я даже не представляю, о чем с ним говорить, — призналась я, глядя на лужи под ногами. — Что вообще можно обсуждать с бездомным? Адам усмехнулся, его дыхание коснулось моих волос. — Не волнуйся, он сам легко найдет тему. Ральф — очень начитанный, много знает. Ему всегда есть, что рассказать. Я сомневалась, но молчала. Не хотелось портить настроение. Когда мы наконец дошли до улицы, где обычно сидел Ральф, его на привычном месте не было. Адам нахмурился, оглядываясь по сторонам. — Странно. Наверное, спрятался от дождя где-то, — сказал он, но в его голосе послышалось беспокойство. — Может, подождем его в кафешке? — предложила я, но в этот момент неподалеку, под козырьком магазина, сидел рыжебородый мужик в потрепанной куртке. Он махнул нам рукой, призывая подойти. — Вы, случаем, не Ральфа ищете? — спросил он, отхлебывая из бутылки пива. Мы с Адамом переглянулись и кивнули. — Да, — ответил Адам. — Видели его? Мужик поставил бутылку на землю и почесал затылок. — Да его еще дня два назад скорая забрала. С сердцем у него было совсем плохо, — сказал он, пожав плечами. Адам побледнел, его пальцы судорожно сжали пакет с едой. — Куда его повезли? В какую больницу? — его голос дрожал от напряжения. Мужик только пожал плечами и снова потянулся за бутылкой. — Не знаю, брат. Наверное, в ближайшую. Я посмотрела на Адама и увидела, как его лицо исказилось от беспокойства. Достав телефон, я быстро набрала в поиске ближайшую неотложку. — Скорее всего, его привезли сюда, — сказала я, показывая Адаму экран. — Пойдем, проверим. Он кивнул, его глаза горели решимостью. Мы бросились обратно под дождь, теперь уже не обращая внимания на капли, которые хлестали по лицам. Нам нужно было найти Ральфа. Адам шел так быстро, что я едва поспевала за ним, мои легкие горели от напряжения, а дождь продолжал хлестать по лицу, пропитывая одежду насквозь. Я пыталась не отставать, но мои ноги скользили по мокрому асфальту, а дыхание сбивалось в прерывистые, отрывистые вздохи. Но я не жаловалась. Видя, как Адам переживает, я не могла позволить себе быть слабой. Наконец мы добежали до больницы. Я откинула промокшие волосы назад, стряхнула воду с рук и протерла очки о рукав, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь размытое стекло. Адам уже стоял у стойки администратора, его голос дрожал от нетерпения: — Здесь лежит Ральф? Бездомный, его два дня назад привезли! Женщина за столом медленно подняла на него глаза, ее взгляд был равнодушным, привыкшим к суете и хаосу. — Фамилия? — спросила она, не выказывая никакого интереса. Адам замер, его руки сжали край стойки. Он явно не знал, что ответить. Я подошла ближе, пытаясь сохранить спокойствие. — Его фамилию мы не знаем, — сказала я мягко. — Но пару дней назад сюда должен был поступить бездомный по имени Ральф. Может быть, вы найдете его по имени? Женщина скептически посмотрела на нас, но все же нехотя повернулась к компьютеру. Ее пальцы застучали по клавиатуре, а мы с Адамом замерли в ожидании. — Ральф... Ральф... — бормотала она, прокручивая что-то на экране. Затем она остановилась и кивнула. — Ах, да. Ральф Скотт. Он на минус первом этаже. Адам сразу оживился, его лицо осветилось надеждой. — Он в порядке? Мы можем его увидеть? Женщина снова посмотрела на нас, на этот раз с подозрением. — А вы кто ему будете? Адам растерянно открыл рот, но не смог выдавить ни слова. Я быстро сообразила: — Адам его племянник. Он только вернулся из длительной командировки и узнал, что дядя Ральф в больнице. Женщина прищурилась, явно не веря ни слову, но после небольшой паузы кивнула. — Ладно. Спускайтесь на минус первый. Но только быстро. Адам не стал ждать второго приглашения. Он практически побежал к лифту, оставив меня нестись следом. Я последовала за ним, но мое сердце сжалось от холодного, неприятного предчувствия. Минус первый этаж. Я знала, что в больницах на таких этажах обычно находятся нежилые палаты. Там обычно... морги. Или реанимация. Мои ноги словно налились свинцом, но я заставила себя идти дальше, за Адамом, который уже нажимал на кнопку лифта с нетерпением, которое граничило с отчаянием. Двери лифта открылись с мягким дингом, и мы вошли. Адам нажал на кнопку с надписью "-1", и пока лифт медленно спускался, я украдкой посмотрела на него. Его лицо было напряжено, его пальцы сжимали и разжимали пакет с едой, как будто это могло хоть как-то изменить ситуацию. Я хотела сказать ему что-то успокаивающее, но слова застряли в горле. Что я могла сказать? Что все будет хорошо? Я сама не верила в это. Двери лифта открылись, и мы вышли в длинный, слабо освещенный коридор. Запах антисептика и чего-то еще, более тяжелого, более мрачного, ударил в нос. Адам не колеблясь двинулся вперед, а я, сжав кулаки, последовала за ним. Коридор был слишком тихим. Слишком чистым. Слишком стерильным, как будто здесь не было места для живых эмоций, только для холодных фактов и безликих процедур. Свет люминесцентных ламп отбрасывал бледные тени на стены, а наши шаги глухо отдавались в пустоте. Я сглотнула, пытаясь прогнать комок, подкативший к горлу, и крепче сжала руку Адама. Его пальцы были ледяными, почти безжизненными. Из-за угла вышел мужчина в медицинском халате, его взгляд скользнул по нам с профессиональным равнодушием. — Вы к кому? — спросил он, не уточняя, но его тон уже говорил о многом. Адам выступил вперед, его голос дрожал, но он пытался сохранять спокойствие: — Мы за Ральфом Скоттом. Нам сказали, что он здесь. Мужчина открыл планшет, пробежался пальцем по экрану, затем кивнул и молча ушел обратно за угол. Мое сердце сжалось. Я знала. Знала. Но все равно надеялась, что ошибаюсь. Адам стоял, как вкопанный, его взгляд был прикован к пустому коридору. Я тихо взяла его за руку, пытаясь передать хоть какую-то поддержку. Он обернулся ко мне, его улыбка была кривой, сломанной, как будто он пытался убедить себя, что все еще может быть хорошо. — Ирэн, — прошептал он, но его голос прервался. Мужчина вернулся. В его руках была небольшая урна из темного дерева. Он протянул ее Адаму, его голос был спокойным, почти безэмоциональным: — Мы не знали, что у него есть родственники. Поэтому кремировали. Извините. Адам уставился на урну, его глаза расширились, а лицо побледнело до мраморной белизны. Пакет с едой, который Адам все это время сжимал, как спасательный круг, упал на пол с глухим стуком. Яблоки выкатились и покатились по полу, но никто не двинулся, чтобы их подобрать. — Вы… не знали? — мужчина растерянно посмотрел на нас, его профессиональная маска наконец-то треснула. Я тихо вздохнула, затем аккуратно взяла урну из его рук. — Спасибо, — сказала я, едва слышно. Мужчина кивнул, не зная, что еще сказать. Я потянула Адама за руку, но он не шевелился. Его глаза были пустыми, стеклянными, как будто он смотрел сквозь все на свете, не видя ничего. — Адам, — позвала я, чуть сильнее сжав его пальцы. — Пойдем. Он наконец-то дрогнул, его взгляд медленно переместился на меня, но в нем не было осознания. Он просто механически последовал за мной, как робот, лишенный программы. Я завела его в лифт, нажала на кнопку первого этажа. Двери закрылись, и мы остались одни в этом тесном пространстве. Адам все еще молчал, его взгляд был устремлен в пустоту, а руки висели безжизненно по бокам. Я крепче прижала к себе урну, чувствуя ее вес — легкий, почти невесомый, как будто и Ральфа никогда не существовало. Лифт открылся, и мы вышли в шумный, ярко освещенный вестибюль больницы. Люди вокруг суетились, разговаривали, смеялись, но мы с Адамом были как будто в другом мире. Я повела его к выходу, его шаги были медленными, неверными, как у человека, который забыл, как ходить. На улице дождь наконец-то прекратился, но воздух был тяжелым, насыщенным влагой. Я остановилась, обернувшись к Адаму. Он стоял, как статуя, его глаза были полны пустоты. — Адам, — сказала я, касаясь его щеки. — Мы отвезем его туда, где ему будет хорошо. Обещаю. Он наконец-то моргнул, его взгляд сфокусировался на мне, но в нем все еще не было жизни. — Он умер, Ирэн, ему не будет хорошо, — сказал он тихо, его голос был хриплым, сломанным. — И я даже не успел попрощаться. Я обняла его, прижимая урну между нами. Он обхватил меня руками, его тело дрожало, как будто он пытался сдержать что-то внутри себя — гнев, боль, отчаяние. — Мы сделаем все правильно, — прошептала я. — Обещаю. Он кивнул, но его глаза снова стали пустыми. Мы стояли так долго, пока дождь снова не начал накрапывать, словно плача вместе с нами. Адам внезапно посмотрел на меня, его взгляд скользнул по моей промокшей одежде, по волосам, прилипшим к лицу, по дрожащим рукам, которые все еще крепко сжимали урну. Его лицо исказилось от вины. — Ирэн... — его голос был хриплым, полным раскаяния. — Прости. Я даже не заметил, что ты вся мокрая. Он быстро достал зонт, который все это время был свернут и забыт, и раскрыл его над нами. Капли дождя перестали падать на мое лицо, но холод уже проник глубоко, и я дрожала не только от воды, но и от того, что только что произошло. — Все нормально, — сказала я мягко, пытаясь улыбнуться, хотя губы едва слушались. — Главное, мы теперь знаем, что делать. Адам посмотрел на урну в моих руках, его пальцы сжали край зонта так сильно, что костяшки побелели. — Я не знаю, Ирэн — сказал он отчаянно, качая головой. — Я ничего не знаю о нем. Я слушал его истории, советовался с ним, но... я никогда не спрашивал, что он на самом деле любил. Что делало его счастливым. Мое сердце сжалось. Я не знала, что сказать. Как утешить его, когда он сам себя винит? Но вдруг его глаза загорелись слабой надеждой. — Подожди, — сказал он, его голос стал чуть увереннее. — Я рассказывал ему нашу историю про рыбалку. А он потом рассказывал, что раньше очень любил рыбачить. Что-то про озеро, про тишину, про то, как там хорошо. Я кивнула, чувствуя, как внутри что-то сдвигается. Может быть, это был знак. — Тогда давай развеем его прах над озером, — предложила я. — Там, где ему было хорошо. Адам посмотрел на меня, и в его глазах наконец-то мелькнуло что-то, кроме боли. Он кивнул, его пальцы разжались, и он крепче обнял меня за плечи. — Да, — сказал он тихо. — Там, где ему было хорошо. Я аккуратно передала урну Адаму, его пальцы инстинктивно сжали холодное дерево, как будто боялись уронить последнее, что осталось от Ральфа. Затем я достала телефон, удерживая дрожь в руках, и набрала номер. Адам смотрел на меня с растерянной надеждой, его волосы все еще были мокрыми, а на лбу застыли капли дождя, как слезы. — Нам, наверное, надо вызвать такси, — пробормотал он, глядя на урну, будто она могла дать ответы. — Но я даже не знаю, где здесь озеро. Я улыбнулась, несмотря на все, и прижала телефон к уху. Гудки раздавались в трубке, а я смотрела на Адама, пытаясь передать ему уверенность, которой сама не чувствовала. — Теперь моя очередь помогать, — сказала я твердо. — Мы же не можем так ехать — мокрые, с урной в руках. Ни один таксист не будет в восторге. Да и машина нужна такая, которая подождет, пока мы все сделаем. Адам посмотрел на меня, его глаза были полны вопросов и тихой боли. — И что же делать? — спросил он, его голос дрожал. Я гордо подняла подбородок, слушая гудки в трубке. — У меня есть один вариант, — сказала я и, наконец, услышав ответ на другом конце провода, произнесла: — Привет, Амелия. Нам нужна твоя помощь.

***

Машина плавно катила по мокрым улицам, дворники с метронической точностью сгоняли капли дождя с лобового стекла. Амелия сидела за рулем, спокойно затягиваясь сигаретой, ее пальцы барабанили по рулю в такт музыке, которая едва слышно звучала из динамиков. Она, конечно, ворчала — что мы мокрые, что испортим сиденья, что в ее машине не место для таких мрачных дел. Но все равно усадила нас, включила печку на полную мощность и даже вытащила из багажника старый вязаный плед, бросив его нам на колени со словами: "Чтобы не простудились, дураки". Мы с Адамом укутались в плед, наши плечи прижались друг к другу, как будто пытались согреть друг друга не только физически, но и изнутри. Адам все еще крепко держал урну, его пальцы обхватывали ее так, будто боялись, что она исчезнет, если ослабить хватку. В машине висело давящее молчание — не то тяжелое, которое бывает между чужими людьми, а то, которое возникает, когда слова уже не нужны, потому что и так все понятно. Амелия бросила на нас взгляд в зеркало заднего вида, ее губы слегка кривились, но она ничего не сказала. Просто кивнула в сторону урны и произнесла: — Ну, надеюсь, ваш Ральф там, где ему хорошо. Адам не ответил. Он просто крепче прижал меня к себе, его подбородок уперся в мои волосы. Я закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание касается моей шеи, как его сердце бьется в унисон с моим. Мы ехали к озеру, к месту, где, возможно, Ральф был счастлив в последний раз. И несмотря на все — на дождь, на холод, на боль — в этот момент я чувствовала, что мы делаем правильное дело. Что мы даем ему последний шанс быть услышанным. Пусть даже постфактум. Пусть даже так. Через какое-то время мы добрались до озера, где никого не было, что неудивительно в такую-то погоду. Дождь все еще хлестал по земле, холодный и косой, а ветер рвал воздух на куски, как будто пытался сорвать с нас последние силы. Адам вышел из машины первым, урна в его руках казалась такой легкой, такой хрупкой — как и жизнь, которую она когда-то содержала. Я выбежала следом, раскрывая зонт, пытаясь хоть как-то укрыть нас от этой стихии. Амелия осталась в машине, наблюдая за нами через запотевшее стекло, ее сигарета догорала в пепельнице, оставляя после себя только пепел. Мы подошли к самому краю берега, где вода озера была темной и спокойной, несмотря на бушующий вокруг нас шторм. Я пыталась накрыть нас обоих зонтом, но ветер рвал его из моих рук, и капли дождя все равно пробивались сквозь щели, холодные и неумолимые. Адам долго смотрел на урну, его пальцы сжимали ее так крепко, будто пытались удержать время, вернуть то, что уже невозможно вернуть. — Я не знаю, что сказать, — признался он наконец, его голос дрожал, как лист на ветру. — Не знаю, как правильно это сделать. Я мягко коснулась его руки, чувствуя, как его пальцы дрожат под моими. — Скажи так, как чувствуешь, — прошептала я. — Здесь нет правильных или неправильных слов. Есть только ты и он. Адам кивнул, его горло сжалось, когда он пытался говорить. Он молчал какое-то время, собираясь с мыслями, а дождь все лил и лил, как будто плакал вместе с нами. Затем он наконец заговорил, его голос был хриплым, сломанным, но каждый слово звучало искренне, как молитва. — Ральф был моим единственным настоящим другом, — сказал он, и его голос надломился. — Он знал так много. Он мог развеселить, даже когда все было паршиво. Несмотря на то, что жизнь была с ним несправедлива, он оставался светлым. Добрым. Он не боялся отдать последнее нуждающемуся, хотя сам нуждался во всем. Слезы потекли по его щекам, смешиваясь с дождем, и я не удержалась — мои собственные слезы полились следом. Но я продолжала слушать, потому что эти слова были важны. Они были последними, что Ральф услышит. — Я хочу, чтобы ты был в лучшем месте, — продолжил Адам, его голос дрожал. — Пусть там ты получишь все то, чего не смог получить здесь. Он медленно открыл урну, и пепел, легкий и серый, стал рассыпаться в воду озера, уносясь течением. Адам смотрел, как последнее, что осталось от его друга, растворяется в воде, и его плечи вздрогнули от рыданий. Я прижалась к нему, обнимая его за талию, чувствуя, как его тело сотрясается от слез. — Ты сказал прекрасные слова, — прошептала я, прижимаясь к его плечу. — Мне жаль, что я не успела узнать его ближе. Адам обнял меня в ответ, его руки сжали меня так крепко, будто боялись, что и меня может унести этот холодный ветер. Мы стояли так долго, наблюдая, как вода озера успокаивается, принимая в себя последнее пристанище Ральфа. Дождь все еще лил, но теперь он казался не таким холодным. Не таким безжалостным. Потому что мы были вместе. Когда мы совсем продрогли, то вернулись в машину, но теперь подруга ничего не сказала на то, что мы насквозь мокрые. Машина тепло гудела под нами, печка работала на полную, но Адам все равно казался замерзшим — не физически, а где-то глубоко внутри. Его глаза были пустыми, взгляд устремлен в одну точку, как будто он все еще видел перед собой озеро и рассыпающийся по воде пепел. Я аккуратно укрыла нас пледом, мои пальцы дрожали, когда я поправляла ткань на его плечах. Мне хотелось обнять его крепче, согреть своим теплом, как он всегда грел меня. Амелия завела машину и тронулась с места, бросив на нас взгляд в зеркало заднего вида. Ее губы сжались в тонкую линию, но она ничего не сказала. Я посмотрела на Адама, на его бледное лицо, на то, как его пальцы бессознательно сжимают и разжимают край пледа. Как же я была глупа. Как я могла думать, что его чувства — не его собственные? Он так переживает. Такая боль. Это его боль, его потеря, его реальность. И сейчас я хотела отдать ему все свое тепло, всю свою поддержку, как он отдавал мне все это время. — Амелия, отвези нас, пожалуйста, домой, — попросила я тихо. Она цыкнула, не отрывая взгляда от дороги. — Домой вас везти — это как мертвого причащать. Туда вам сейчас не надо. Я вопросительно посмотрела на нее, но она только хмыкнула и продолжала ехать, не объясняя своего решения. Я не стала настаивать. Вместо этого я еще крепче прижалась к Адаму, мои пальцы нежно гладили его руку, пытаясь вернуть хоть какую-то жизнь в его замерзшее тело. Амелия наконец остановилась у дверей небольшого бара с тускло горящей неоновой вывеской. Я нахмурилась. — Адам не пьет, — сказала я, глядя на нее с укором. Она фыркнула, выключая двигатель. — А пора бы уже. Вылезайте. Адам и я переглянулись, но она уже вышла из машины, хлопнув дверью. Пришлось последовать за ней. Дождь все еще моросил, но уже не так сильно, как прежде. Амелия не оглядываясь пошла к входу, и мы с Адамом, обменявшись растерянными взглядами, последовали за ней. Амелия уверенно прошла к барной стойке, кивнула знакомому бармену — высокому парню с бородой и татуировками на руках — и с ходу заказала три стакана виски. Я все еще хмурилась, наблюдая, как Адам безропотно садится на высокий барный стул и одним глотком опустошает свой стакан. Его горло сжалось, когда алкоголь обжег гортань, но он даже не поморщился. Просто поставил стакан обратно на стойку и выдохнул, как будто только сейчас позволил себе расслабиться. — Плохая идея, — пробурчала я, но все же уселась рядом, сцепив руки на коленях. Амелия довольная уселась по другую сторону от Адама, закурила и выпустила дым в потолок. — Иногда нужно выпить, — сказала она, не глядя на нас. — Выпустить пар. Тем более мертвые не любят нытье. — Она сделала глоток и усмехнулась. — Они любят, когда о них хорошо вспоминают. Адам легко кивнул, его пальцы обвели край стакана. — Ральф любил улыбки, — сказал он, голос все еще хриплый, но уже не такой сломанный. — И хорошие истории. Я посмотрела на него, затем на Амелию, и наконец кивнула. — Ладно. Но только не сильно, — предупредила я, хотя сама понимала, что сегодня правила диктует не разум, а что-то другое. Что-то более глубокое, более честное. Амелия хмыкнула и подвинула мне стакан. — За Ральфа, — сказала она, поднимая свой. Адам молча чокнулся с ней, затем со мной. Мы выпили. Виски обжег горло, но внутри стало теплее. Не физически — а так, будто что-то сдвинулось, разморозилось. — Рассказывай, — сказала Амелия, откидываясь на спинку стула. — Какие у него были истории? Адам замолчал на секунду, затем его губы дрогнули в слабой улыбке. — Он рассказывал про рыбалку, — начал он, и его голос стал мягче, теплее. — Как однажды поймал щуку такой величины, что едва унес домой. А когда пришел, оказалось, что это была просто большая палка, обмотанная тряпками. Я засмеялась, несмотря на все. Адам улыбнулся шире, его глаза наконец-то ожили. — Он любил шутить, — продолжил он. — Говорил, что смех — это единственное, что нельзя отнять. Амелия кивнула, выпуская еще один клуб дыма. — Вот и пусть теперь там, где он, смеются вместе с ним. Мы снова чокнулись. На этот раз уже не от горя, а от памяти. От того, что остается, когда все остальное уходит.И мы пили. И пили. И пили. А если точнее на алкоголь налег мой принц. Адам, обычно такой сдержанный и спокойный, теперь сидел на барном стуле с раскрасневшимся лицом и слегка расплывшейся улыбкой. Его речи стали более эмоциональными, жесты — широкими, а смех — громким и искренним. Он рассказывал одну историю за другой, вспоминая смешные моменты с Ральфом, как тот однажды накормил голубей своим обедом, потому что "они выглядели голоднее меня", или как они сидели на лавочке и придумывали нелепые истории про прохожих. — Он говорил, что у каждого есть своя история, — Адам ухмыльнулся, чуть покачиваясь на стуле. — И что иногда нужно просто сесть и послушать. Он обвел взглядом нас с Амелией, его глаза блестели от алкоголя и эмоций. — Спасибо, что вы здесь, — сказал он неожиданно серьезно. — Иногда полезно вот так выговориться. Выговориться и... и вспомнить хорошее. Я улыбнулась, глядя на него. Он был таким милым в этом состоянии — раскрепощенным, живым, несмотря на грусть, которая все еще таилась в глубине его взгляда. — Все-таки пора домой, — сказала я, касаясь его руки. — Ты уже достаточно выговорился. Амелия кивнула, допивая свой стакан. — Ладно, везу вас, пьяные головы, — сказала она, вставая и бросая деньги на стойку. Она выпила мало, поэтому я не переживала за ее вождение, хотя не одобряю такое. Адам попытался встать, но его сразу же закачало. Мы с Амелией переглянулись и одновременно подхватили его под руки, поддерживая, пока он не нашел равновесие. — Ого, земля-то плывет, — пробормотал он, смеясь, и оперся на нас обеих, как на костыли. — Да, да, земля плывет, а ты — капитан корабля, — поддразнила Амелия, ухмыляясь. Мы вышли на улицу, где дождь уже почти прекратился, оставляя после себя только влажный блеск асфальта и свежий запах мокрой земли. Адам, пошатываясь, шел между нами, его голова время от времени клонилась то ко мне, то к Амелии, а мы смеялись, поддерживая его и пытаясь не дать упасть. — Вы лучшие, — пробормотал он, обнимая нас обеих за плечи. — Лучшие девчонки на свете. — Да уж, мы просто ангелы во плоти, — фыркнула Амелия, но в ее голосе слышалась нежность. Мы довели его до машины, усадили на заднее сиденье, и я села рядом, чтобы он не упал, пока Амелия ведет. Он привалился ко мне, его голова тяжело опустилась мне на плечо. — Ирэн, — пробормотал он, его дыхание было теплым у меня на шее. — Ты знаешь, я тебя люблю. Я улыбнулась, гладя его по волосам. — Я знаю, — ответила я. — И я тебя тоже. Даже когда ты пьяный и нелегкий. Он засмеялся, но смех быстро перешел в зевок. — Прости, что так разошелся, — сказал он, уже почти засыпая. — Ничего, — прошептала я. — Иногда это необходимо. Амелия завела машину, бросив на нас взгляд в зеркало заднего вида. — Ну, надеюсь, завтра ему будет легче, — сказала она, выезжая на дорогу. — Будем надеяться, — ответила я, прижимаясь к Адаму. Он уже спал, его дыхание было ровным и спокойным. Я посмотрела на него и подумала, что, возможно, сегодняшний вечер был необходим. Чтобы отпустить. Чтобы вспомнить. Чтобы жить дальше. Машина тихо гудела под нами, колеса шуршали по мокрому асфальту, а в салоне висела тишина — не тяжелая, а какая-то уютная, как будто мы все наконец-то позволили себе просто быть. Амелия сосредоточенно вела машину, но вдруг неожиданно спросила, не отрывая взгляда от дороги: — А ты как, Ирэн? Как ты себя чувствуешь? Я отвлеклась от вида за окном, где огни города размывались в дождевых потоках, и пожала плечами. — Я почти не знала Ральфа, — сказала я честно. — Так что... нормально. Просто переживаю за Адама. Амелия бросила на меня быстрый взгляд в зеркало заднего вида, ее брови слегка сошлись. — Я не о смерти бездомного спрашиваю, дуреха, — сказала она, ее голос стал мягче. — Я о твоих переживаниях. О тех, что связаны с ним. Я посмотрела на спящего Адама — его голова все еще покоилась на моем плече, его дыхание было ровным и спокойным. Мои пальцы сами собой коснулись его волос, и я слабо улыбнулась. — Он пообещал не бросать меня, — сказала я тихо. — И я верю ему. Амелия нахмурилась, ее пальцы сжали руль чуть сильнее. — Ирэн, это может не зависеть от него, — сказала она, ее голос был полон беспокойства. — Ты же не знаешь, как все работает. Что, если… — Я устала жить в страхе, — перебила я ее, не повышая голоса, но твердо. — Просто устала. Я хочу наслаждаться жизнью с ним. Вот и все. Амелия посмотрела на меня еще раз, ее глаза блестели в отражении фар, и наконец кивнула. — Хорошо, — сказала она просто. — Тогда наслаждайся. И затихла, снова сосредоточившись на дороге. Я обняла Адама крепче, чувствуя, как его тело поднимается и опускается в ритме его дыхания. Может быть, я и правда слишком много думаю. Может быть, иногда нужно просто жить. Просто верить. Просто любить. Амелия притормозила у подъезда, бросив на нас последний оценивающий взгляд. — Ну что, помочь довести этого пьяного красавца до квартиры? — спросила она, усмехаясь. Я покачала головой, аккуратно поддерживая Адама, который уже начал клевать носом, уткнувшись мне в плечо. — Справлюсь сама. Спасибо тебе... за все. За то, что подвезла. За бар. За то, что была рядом. Амелия улыбнулась, ее глаза немного смягчились. — Всегда звони, если что. Не забывай. Я кивнула, вытащила Адама из машины и повела его домой. Он шел, пошатываясь, но упрямо заявлял: — Я не пьяный! Я просто... расслабленный. И вообще, я сам прекрасно иду! — Да-да, конечно, слоняра, — пробурчала я, подхватывая его под руку, когда он чуть не споткнулся о собственный ботинок. — Это все мышцы! — гордо заявил он, пытаясь выпрямиться, но только еще сильнее наклонился в мою сторону. Дома я с трудом затащила его внутрь, помогла разуться — он умудрился зацепиться шнурком за дверной косяк — и наконец довела до кровати. Адам рухнул на нее, раскинув руки, как будто собирался обнять весь мир. — Уф, наконец-то, — выдохнула я, начиная снимать с него промокшую одежду. Он приподнял голову, играюще подняв брови. — Ого, Ирэн, ты ко мне пристаешь? Не ожидал от тебя такой инициативы. Я усмехнулась, стягивая с него футболку. — Мечтай. Я не собираюсь приставать к пьяному телу. — А зря, — сказал он, внезапно перехватив мою руку и потянув меня на себя. Я не успела среагировать и рухнула на него, уперевшись ладонями в его грудь. Адам ухмыльнулся, его глаза блестели от алкогольного опьянения, но взгляд был удивительно сосредоточенным. — Я прекрасно владею своим телом, — прошептал он, подтягиваясь и касаясь губами моего уха. — Даже пьяный. Его дыхание было теплым, его губы нежно коснулись моей шеи, и я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня ближе, и я поняла, что он, возможно, и правда не так пьян, как казалось. Или просто слишком хорошо знает, как сводить меня с ума. — Адам... — начала я, но он перебил меня поцелуем — мягким, но настойчивым. — Тише, — прошептал он, его пальцы запутались в моих волосах. — Просто будь со мной. Просто сейчас. Я неохотно, но твердо прервала поцелуй, слегка отстранившись и шлепнула Адама по груди. — Хватит, — сказала я, хотя голос дрожал от смеха и чего-то еще, более теплого. — Тебе нужно хорошенько выспаться. Адам надулся, как обиженный ребенок, его нижняя губа слегка выпятилась вперед. — Ты меня хочешь, я знаю, — заявил он, пытаясь выглядеть уверенно, но его глаза уже начали слипаться. — И я могу это доказать. Я закатила глаза, но улыбнулась, накрывая его одеялом. — Ладно, темный принц. Если ты не уснешь до того, как я вернусь из душа, тогда посмотрим. Он усмехнулся, его веки уже полуприкрывались: — Легко. Я покачала головой и отправилась в ванную, где под горячей водой смывала с себя весь этот тяжелый день — и дождь, и слезы, и усталость. Когда я вышла, переодевшись в домашнюю одежду, Адам уже крепко спал, его грудь равномерно поднималась и опускалась, а руки раскинулись по кровати, занимая почти все пространство. Я улыбнулась, ожидая именно такого исхода. Аккуратно улеглась рядом, пытаясь отвоевать хоть немного места на матрасе, и пожелала ему сладких снов. — Спи, мой темный принц, — прошептала я, мягко поцеловав его в щеку, прежде чем положить голову ему на плечо. Его тело было теплым, его дыхание — ровным, и я закрыла глаза, чувствуя, как наконец-то расслабляюсь. Сегодня было слишком много всего. Но сейчас, в этой тишине, в этом тепле, я могла просто быть.