Мне нужно одно желание

Я включила классическую музыку на телефоне — что-то мелодичное, с глубокими струнными, которые должны были помочь сосредоточиться. Подойдя к мольберту, я взяла в руки палитру с красками и долго смотрела на пустой холст, как будто он мог подсказать, с чего начать. Леха. Его фотография все еще стояла у меня в памяти: светлые волосы, пронзительные зеленые глаза, тонкое худое лицо с пирсингом в ухе, который он носил с таким вызовом, будто весь мир был против него. Я обещала нарисовать его портрет. Обещала себе, что смогу. Но кисть не двигалась. Я сжала ее крепче, пытаясь заставить пальцы слушаться, но они будто оцепенели. Музыка лилась, наполняя комнату звуками скрипок и виолончелей, но мои мысли были где-то далеко. Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить его черты, его улыбку, тот самый взгляд, который он бросал на мир, будто тот был ему должен. Но вместо Лехи перед внутренним взором возникло другое лицо. Темные волосы, изумрудные глаза, улыбка, которая заставляла мое сердце биться чаще. Черт. Я открыла глаза и решительно макнула кисть в краску. Начнем с контуров. Легкие, едва заметные мазки. Но вместо острых скул Лехи моя рука сама собой выводила более мягкие, округлые линии. Вместо светлых волос на холсте появлялись темные, чуть взъерошенные, как будто их владелец только что прошел через ветер. Вместо светло-зеленых глаз — темно-зеленые, глубокие, полные тепла. Я отступила на шаг, глядя на то, что получалось. Это был не Леха. Это был Адам. Мой рот сам собой растянулся в улыбке. Ну что ж, Леха, прости. Видимо, мое подсознание решило иначе. Я снова поднесла кисть к холсту, уже не пытаясь бороться с собой. Теперь мазки становились увереннее, детали прорисовывались четче. Мои любимые ямочки на щеках. Уголки губ, которые всегда были чуть приподняты, даже когда он пытался выглядеть серьезным. Я рисовала его так, как видела каждый день: живого, настоящего, со всеми его шрамами и улыбками. Его взгляд на холсте казался таким знакомым, что я почти ожидала, что он моргнет и скажет что-нибудь глупое, чтобы меня рассмешить. Музыка играла, кисть скользила по холсту, и я вдруг поняла, что получаю от этого невероятное удовольствие. Краски смешивались, создавая новые оттенки, а мое сердце билось в такт мелодии. Я не думала о технике, не переживала о пропорциях — я просто рисовала его. И это было легко. Легче, чем дышать. Когда я наконец отступила, чтобы оценить результат, на губах играла глупая улыбка. Портрет был не идеален, но он был живой. Адам на холсте улыбался мне — немного криво, немного насмешливо, но так, будто знал, что я смотрю на него. Я отложила кисть и вытерла руки о фартук, чувствуя, как внутри все согревается от этой странной, теплой радости. Ну что ж, Леха,ты останешься без своего портрета. Но я думаю, ты бы понял. Я взяла телефон и сфотографировала холст, чтобы отправить Соне на оценку. Пусть удивится. А потом взяла кисть снова — на этот раз чтобы добавить последний штрих. Маленькие, едва заметные детали: родинку под его глазом и коричневые крапинки в его глазах, одна в правом и две в левом. И только тогда я наконец отложила кисть, довольная. Потому что иногда обещания можно нарушить. Особенно если вместо одного портрета получается другой — тот, который рисуется сам собой, просто потому, что сердце знает, чего оно хочет. Дверь скрипнула, и я сразу узнала его шаги — легкие, но уверенные, с этой особенной манерой слегка прихрамывать на левую ногу, когда он устал. Я отложила кисть и вытерла руки о фартук, прежде чем выйти в прихожую. Адам стоял, снимая кожанку, его волосы были чуть взъерошены, а вид был уставшим — видно, сегодня было много заказов. Я подошла к нему, не говоря ни слова, и нежно поцеловала в губы. Он удивился, но сразу ответил на поцелуй, его руки инстинктивно обхватили мою талию. — Что это было? — спросил он, улыбаясь, когда я отстранилась. — Сюрприз, — сказала я, закрывая его глаза и беря за руку. — Иди за мной. Я повела его в комнату, где на мольберте стоял портрет. Когда я открыла ему глаза, его взгляд сразу упал на холст. Он замер, его пальцы слегка сжали мою руку. — Это… я? — спросил он, немного смущаясь. — Да, — кивнула я, наблюдая, как он внимательно рассматривает каждую деталь. — Ну как? — Очень похоже, — сказал он, касаясь подбородка, как будто проверял, действительно ли это он. — Мне… приятно. Он обернулся ко мне, его глаза блестели: — Спасибо за подарок. Я хмыкнула, скрестив руки на груди. — Я его не дарю, — сказала я, пытаясь сдержать улыбку. — Просто похвасталась. Буду сама чахнуть над этим портретом, глядя на твое прекрасное лицо. Адам рассмеялся и внезапно напал на меня, начав щекотать за бока. Я визжала, пытаясь вырваться, но он был неумолим. — Ах ты вредная! — смеялся он, наконец отпуская меня. — Ладно, раз не даришь, то я его украду! — Попробуй только! — засмеялась я, отдыхая от его нападения. Он обнял меня, прижимая к себе, и его голос стал мягче. — Кстати, — сказал он, — а что если мы устроим сегодня романтический вечер? Я удивилась, глядя на него. — Это неожиданно, — призналась я. — Но я бы с радостью приготовила что-нибудь особенное. — Отлично, — сказал он, целуя меня в макушку. — Тогда я схожу кое-куда, а когда вернусь, мы поужинаем вместе. — Куда это ты? — спросила я, подозрительно прищурившись. — Секрет, — ответил он с улыбкой. — Но скоро узнаешь. Я улыбнулась и кивнула: — Хорошо. Тогда я принимаюсь за готовку. Он еще раз поцеловал меня и вышел, оставив меня одну с портретом и предвкушением чего-то особенного. Я посмотрела на холст, где Адам улыбался мне, и вдруг поняла, что этот вечер будет действительно особенным. Я открыла холодильник, осматривая содержимое с придирчивым взглядом профессионального повара — или хотя бы человека, который когда-то им мечтал стать. Форель лежала на полке, ее чешуя блестела под холодным светом лампы, напоминая мне о тех временах, когда я готовила не из необходимости, а ради удовольствия. Раньше я обожала стоять у плиты, слушать шипение масла на сковороде, чувствовать, как ароматы специй смешиваются в воздухе. Но потом… потом стало лень. Для одной себя. Какая-то ерунда, когда никто не оценит. А теперь — все иначе. Я достала рыбу, аккуратно промыла ее под холодной водой, ощущая прохладу на пальцах. Нарезала лимон, разложила кружочки внутри, посолила, поперчила, добавила веточки тимьяна. Руки двигались сами собой, как будто вспоминая давно забытые движения. Я включила духовку, поставила противень разогреваться, а сама принялась за салат. Рукола, томаты черри, огурец, авокадо — все нарезала тонко, аккуратно, как будто каждый кусочек был частью чего-то важного. Полила оливковым маслом, бальзамическим уксусом, посыпала кедровыми орешками. Просто, но элегантно. Для него. Эта мысль согревала изнутри. Раньше я готовила для Блэйка — пыталась угодить, пыталась доказать, что я достойна его внимания. А теперь… теперь я просто хотела сделать Адама счастливым. И это было так легко, так естественно, что я улыбалась, даже когда резала лук и слезы потекли по щекам. Форель отправилась в духовку, салат — в холодильник, а я осталась на кухне, вытирая руки о фартук и осматривая результат. Все выглядело аппетитно, почти ресторанно. Я довольная кивнула и пошла переодеваться. В шкафу висело то самое платье — светлое, с глубоким вырезом и летящей юбкой, которое я когда-то купила для свидания с Рэндаллом. Тогда я хотела выглядеть идеально, хотела, чтобы он посмотрел на меня и понял, какая я красивая. Но тот вечер закончился моим крахом, а платье с тех пор пылилось, как напоминание о разочаровании. Сегодня я надела его снова. Но не для того, чтобы кому-то что-то доказать. А чтобы переписать воспоминания. Ткань мягко облегает фигуру, вырез подчеркивал ключицы, а юбка колыхалась при каждом движении. Я взглянула на себя в зеркало, поправила волосы, накрасила губы светлой помадой. Не слишком ярко, но достаточно, чтобы почувствовать себя женственной. Живой. Улыбнулась своему отражению. Теперь это платье ассоциируется только с Адамом. Я села на диван, достала телефон и открыла чат с подругами. Пальцы сами собой набрали сообщение. Ирэн: Девочки, Адам решил устроить романтический вечер. Сижу, жду, вся в предвкушении. Ответ пришел почти сразу. Амелия: Как всегда, наш герой романов. Надеюсь, он не подвел с подготовкой Тиша: О БОЖЕ, ИРЭН, ОН СОБИРАЕТСЯ СДЕЛАТЬ ТЕБЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ?!!!????!??!!! Мое сердце екнуло. Я смутилась, пальцы замерли над экраном. Предложение? Нет, конечно, нет. Мы же даже не говорили об этом. Мы просто… живем. Наслаждаемся друг другом. Без давления, без ожиданий. Ирэн: Тиша, еще слишком рано для этого. Мы просто ужинаем. Тиша: Просто будь осторожна. Не будь слишком счастливой, Ирэн. Я нахмурилась. Раньше эта фраза задела бы меня, вызвала бы тревогу. Но сейчас… сейчас я только улыбнулась. Ирэн: Я больше не думаю об этом. Я просто живу. И все будет хорошо. И это была правда. Потому что сейчас, в этой квартире, с ароматом запеченной форели и в платье, которое наконец-то обрело новый смысл, я действительно верила, что все будет хорошо. Что счастье — это не то, чего нужно бояться. Это то, что можно просто принять. Как подарок. Как данность. Я отложила телефон и встала, поправив платье. Где-то за дверью раздались шаги — Адам возвращался. И я знала, что этот вечер станет еще одним кирпичиком в фундаменте нашего счастья. Простого, тихого, настоящего. Дверь открылась, и на пороге появился Адам — в черных брюках и черной рубашке с закатанными рукавами, которые обнажали его сильные предплечья. Волосы были слегка влажными, как будто он только что принял душ. Бог его знает, где он успел переодеться. В его руках был букет — ирисы, фиолетовые и белые, такие нежные, что сердце сжалось от умиления. — Для тебя, — сказал он просто, протягивая их мне. Я смущенно приняла цветы, прижав их к груди. Их аромат был легким, почти незаметным, но таким знакомым — как будто они пахли весной. — Они прекрасны, — сказала я, касаясь лепестков пальцами. — Спасибо. Адам мягко поцеловал меня в губы, его рука коснулась моей талии, и я почувствовала, как его пальцы слегка сжали ткань моего платья. — Рад, что нравятся, — прошептал он, отстраняясь и проходя на кухню. Я поставила ирисы в вазу, наблюдая, как они преображают комнату — добавляют красок, жизни. Затем пошла доставать форель из духовки. Рыба подрумянилась, ее аромат смешался с запахом тимьяна и лимона, наполняя кухню теплым, уютным благоуханием. Я аккуратно выложила ее на тарелки, добавила салат, и мы с Адамом вместе накрыли на стол — он расставил приборы и налил вина. Когда мы наконец сели друг напротив друга, я не могла перестать улыбаться. Свечи горели, их свет отражался в его зеленых глазах, а на губах играла та самая улыбка, от которой у меня всегда сжималось сердце. Все было так идеально, что я боялась, как бы этот момент не лопнул, как мыльный пузырь. — Знаешь, — сказала я, беря бокал, — нам нужно найти способ сделать тебе документы. Чтобы съездить к семье в Россию. Адам кивнул, его взгляд стал теплым. — Да, было бы здорово, — согласился он. — Твоя мама очень просила, чтобы мы приехали. — И еще… — продолжила я, мои мысли неслись вперед, как поезд, который нельзя остановить, — мы могли бы съездить в отпуск. На море. Представляешь? Песок, волны, ты в плавках… Он засмеялся, отпивая вино. — Звучит заманчиво, — сказал он. — Особенно скрытая часть про тебя в купальнике. Я покраснела, но продолжала: — И мы могли бы взять с собой книги, и ты бы читал мне вслух, а я бы загорала. Или мы бы плавали ночью, когда море теплое и никого вокруг нет. Или… Я вдруг осознала, что говорю без остановки, и смущенно умолкла. — Извини, — сказала я, касаясь вилкой салата. — Я, наверное, слишком много болтаю. Адам положил вилку и взял мою руку в свою. Его пальцы были теплыми, немного шершавыми от работы, но такими нежными, когда касались моей кожи. — Нет, — сказал он, глядя мне в глаза. — Мне нравится, когда ты говоришь. Я обожаю слушать твои планы. Твои мечты. Мое сердце дрогнуло. Я сжала его руку в ответ, чувствуя, как его большой палец нежно гладит мою ладонь. — Просто… — продолжила я, голос стал тише, — иногда мне кажется, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что я проснусь, и окажется, что это сон. Адам улыбнулся — нежно, но уверенно. — Это не сон, — сказал он. — Это наша жизнь — Тогда давай сделаем ее прекрасной, — прошептала я. Адам долго смотрел на меня — так пристально, так глубоко, будто пытался разглядеть что-то за моими словами, за моей улыбкой. Его пальцы все еще сжимали бокал, но он как будто забыл о нем, забыл обо всем, кроме моих глаз. Я немного растерялась, чувствуя, как его взгляд проникает сквозь меня, будто ищет ответ на вопрос, который он не задает вслух. — Все в порядке? — спросила я тихо, касаясь его руки. Он не ответил словами. Вместо этого поставил бокал на стол, встал и мягко потянул меня за руку, заставляя подняться. Его глаза блестели в свете свечей, и в них было что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание. — Потанцуй со мной, — сказал он, его голос был низким, почти шепотом. Я тихо засмеялась, глядя на нашу кухню, где не играла музыка, где не было даже ритма, кроме нашего дыхания. — Хорошо, но хоть музыку включим? — предложила я, пытаясь скрыть смущение. Адам покачал головой. Его рука обхватила мою талию, притягивая ближе, так близко, что я почувствовала, как бьется его сердце — быстро, сильно, в унисон с моим. — Не нужно, — прошептал он. — Биение наших сердец — лучшая музыка. И мы начали танцевать. Не было ритма. Не было мелодии. Были только мы — в этом полумраке, среди теней и света свечей, которые дрожали от нашего движения. Его рука лежала на моей спине, моя голова уткнулась ему в плечо, и мы просто качались, медленно, как будто время остановилось. Его дыхание касалось моих волос, его пальцы нежно гладили мою спину, и я закрыла глаза, чувствуя, как все вокруг исчезает. Остались только его руки, его запах, его сердце, стучащее рядом с моим. Мы пошатывались, иногда спотыкались, но это было неважно. Важно было только то, как он прижимал меня к себе, как его губы иногда касались моих волос, моего виска, моей щеки. Как будто он боялся, что если отпустит, я исчезну. Как будто этот танец был не просто движением, а обещанием — что всегда будем так. Будем вместе. В этом ритме, в этом моменте, в этой тишине, которая говорит больше, чем любые слова. Я обняла его крепче, чувствуя, как его руки сжимают меня в ответ. Мы больше не двигались. Просто стояли, обнявшись, слушая, как наши сердца бьются в унисон, как будто они всегда знали этот ритм. Как будто они всегда принадлежали друг другу. — Ирэн… — его дыхание коснулось моего виска, — ты счастлива? Я подняла голову, посмотрела на него и искренне улыбнулась. Да, я была счастлива. Так, как никогда раньше. — Да, — сказала я, касаясь его щеки. — Очень. Но когда я взглянула на его лицо, моя улыбка замерла. Его губы были изогнуты в улыбке, но глаза… глаза были печальными. Так печальными, что у меня внутри все сжалось. Легкий укол беспокойства пронзил грудь, как игла. — Почему ты спрашиваешь? — мои пальцы замерли на его щеке. Он не ответил. Только ласково провел большим пальцем по моей скуле, будто запоминая каждую черту. Его взгляд стал еще более темным, еще более грустным, и мое беспокойство превратилось в холодный комок в животе. — Адам, — мой голос стал тверже, почти требовательным, — почему ты спрашиваешь? Он вздохнул. Его пальцы коснулись моих волос, как будто он хотел сказать что-то важное, но не находил слов. — Я безумно тебя люблю, Ирэн, — сказал он наконец, его голос дрожал. — Больше жизни. Больше этого мира. И я рад, что смог справиться со своей миссией. Миссия. Это слово ударило меня, как ток. Я отпрянула от него, будто от огня. Сердце бешено застучало, кровь зашумела в ушах, а слова Тиши внезапно всплыли в голове, как ледяная волна: «Не будь слишком счастливой, Ирэн». — Нет, — забормотала я, мои пальцы сжали край платья. — Нет, я не счастлива. Не достаточно. Еще не все устаканилось. Я недостаточно похудела, и… и вообще, все не так. Мой голос дрожал, слова летели одно за другим, как будто я могла отменить то, что уже произошло, если только скажу это достаточно быстро. Адам смотрел на меня, его глаза были полны нежности, но и какой-то странной, окончательной грусти. — Я тобой очень горжусь, — сказал он мягко, его пальцы коснулись моей руки. Но я не хотела слышать это. Я не хотела, чтобы он говорил так, будто прощался. — Ты не должен меня бросать, — мои пальцы вцепились в его рубашку, голос сорвался на крик. — Ты обещал! Ты должен остаться! Он закрыл глаза. Его руки коснулись моих щек, его большой палец нежно провел по моей нижней губе, как будто запоминая ее навсегда. — Я не могу, — прошептал он. Эти слова ударили меня, как нож. Все внутри оборвалось. Я замерла, мои пальцы разжались, а дыхание застряло в горле. — Что? — мой голос был едва слышен. Он не ответил. Вместо этого его губы коснулись моего лба — легкий, прощальный поцелуй. Его пальцы последний раз коснулись моих волос, как будто он хотел унести с собой их запах, их память. Затем он достал из кармана маленький кулон — красивый, серебряный, с замысловатым узором, в который можно было что-то положить. Его пальцы дрожали, когда он надел его мне на шею, застегивая замочек сзади. — Это для тебя, — сказал он, его голос был едва слышен. И развернувшись, он ушел. Я стояла. Мое тело онемело, как будто кто-то выключил в нем весь свет. Голова закружилась, в ушах зазвенело, и я даже не заметила, как холодный металл кулона коснулся моей кожи. Я не могла пошевелиться. Не могла закричать. Не могла бежать за ним. Я просто стояла и смотрела ему вслед, пока дверь не закрылась за ним. И тогда все внутри меня рухнуло, как карточный домик, а слезы полились так внезапно, так сильно, что я даже не успела их остановить. Я упала на колени, мои руки вцепились в платье, которое я надела для него. Для нашего вечера. Для нашего счастья. Но счастья больше не было. Была только пустота. И кулон на моей шее, который казался теперь не подарком, а последним прощальным жестом. Мой крик разорвал тишину квартиры, но он уже не мог вырваться наружу — он застрял где-то внутри, в этом комке боли, который сдавил горло. Нет. Нет. Нет. Это слово эхом отдавалось в голове, но реальность не менялась. Он ушел. Он ушел. И тогда океан отчаяния, который до этого только подкрадывался, нахлынул на меня волной, снося все на своем пути. Я не могла его отпустить. Не могла позволить ему уйти. Он был моей жизнью. Моим воздухом. Моим светом. Если он уйдет, я не смогу вдохнуть. Не смогу жить. Не успею отдать ему все то счастье, которое он мне подарил. Я резко поднялась, мои ноги дрожали, но я заставила их слушаться. Кроссовки стояли у двери — я натянула их на босые ноги, даже не задумываясь о том, чтобы надеть носки. Он будет переживать, если я побегу босиком, — мелькнуло в голове. Глупая мысль. Бессмысленная. Но я цеплялась за нее, как за соломинку. Дверь хлопнула за мной, даже не закрытая на ключ. Я вылетела на лестничную клетку, мои пальцы вцепились в холодные перила, когда я спрыгивала через две ступеньки, не чувствуя боли. — Адам! — мой голос сорвался, эхом разлетелся по подъезду. — Адам, подожди! Но ответа не было. Только тишина. Пустота. Я выбежала на улицу, дыхание сбилось, легкие горели. Двор был пуст. Только фонари мерцали в темноте, отбрасывая длинные тени. Я огляделась, мои глаза искали его фигуру, его походку, его улыбку. Но его не было. Словно он растворился в воздухе, как привидение. — Адам! — закричала я снова, мой голос дрожал. — Адам, пожалуйста! Я побежала. Сначала по двору, оглядываясь по сторонам, как будто он мог спрятаться за углом. Потом на улицу, где мимо проезжали машины, где люди шли по своим делам, не обращая на меня внимания. Я оббежала весь квартал, заглядывая в каждый переулок, в каждый подъезд, будто он мог просто так стоять и ждать меня. — Адам! — кричала я, слезы уже лились по щекам, смешиваясь с дождем, который вдруг начал накрапывать. — Вернись! Пожалуйста, вернись! Дождь усиливался, холодные капли били по лицу, промокали платье, но я не чувствовала холода. Я чувствовала только боль. Только этот разрыв внутри, который становился все шире с каждой секундой. Я бежала дальше, к парку, где мы гуляли, где смеялись, где он целовал меня под дождем. Может, он там? Может, он просто ждет меня? — Адам! — мой голос стал хриплым от крика, от слез. — Я люблю тебя! Пожалуйста, не уходи! Но парк был пуст. Только деревья шелестели под дождем, только лужи отражали свет фонарей. Я упала на колени у нашей скамейки, мои пальцы вцепились в мокрую древесину, как будто она могла удержать меня от падения в эту бездну. — Почему? — прошептала я, мое тело сотрясалось от рыданий. — Почему ты это сделал? Дождь лил все сильнее, промочив меня до нитки, но я не могла встать. Не могла уйти. Я сидела и плакала, мои слезы смешивались с каплями дождя, а сердце разрывалось на части. Прошло время. Минуты. Часы. Наступила ночь, и дождь не прекращался. Мои руки онемели от холода, губы дрожали, но я все еще сидела на этой скамейке, в этом промокшем платье, которое когда-то должно было стать новым воспоминанием. Теперь оно стало символизмом потери. Я поднялась, мои ноги едва держали меня. Но я продолжала искать. Бежала по аллеям, заглядывала в каждый уголок, каждый темный проулок, как будто он мог спрятаться там, как будто это была игра в прятки, а не прощание. — Адам! — кричала я в пустоту, мой голос уже охрип, слезы давно смешались с дождем. — Я не могу без тебя! Пожалуйста, вернись! Но ответа не было. Только ночной город, холодный дождь и эта невыносимая, разрывающая боль внутри. Я упала на колени посреди улицы, мои руки обхватили себя, как будто пытались сдержать это отчаяние, эту пустоту, которая разрасталась внутри, как черная дыра. — Я не могу, — прошептала я, мое тело сотрясалось от рыданий. — Я не могу без тебя. Но он не вернулся. И я осталась одна. Под дождем. В темноте. С кулоном на шее, который душил меня и последним напоминанием о том, что когда-то я была счастлива. И что это счастье ушло вместе с ним.

***

Кровать стала моей могилой. Я лежала на ней, свернутая в комок, в том же промокшем платье, которое когда-то должно было стать символом нового счастья, а теперь пахло дождем, грязью и отчаянием. Ткань прилипла к коже, стала холодной и жесткой, как броня, которая не защищает, а только давит. Мне было ужасно холодно. Так холодно, что зубы стучали, а пальцы немели, но я даже не пыталась укрыться. Потому что любое движение требовало сил, а их не было. Потому что любое тепло казалось предательством. Он забрал с собой все тепло. Эта мысль, как нож, вонзалась снова и снова. Каждый вдох был болезненным, каждый выдох — как будто я теряла еще одну частичку себя. Я не знала, сколько так пролежала. Часы? Дни? Время растворилось в мутном, липком тумане боли, который заполнил мою голову, мое тело, мою душу. Солнце вставало и садилось за шторами, но я не замечала. Свет не имел значения. Ничто не имело значения. Я вставала только тогда, когда тело уже не могло терпеть — сползти с кровати, добрести до туалета, где меня била дрожь, а в глазах темнело от слабости. Я смотрела на свое отражение в зеркале — бледное, с темными кругами под глазами, с растрепанными волосами, слипшимися от слез и дождя. Но даже это не заставляло меня что-то делать. Я возвращалась обратно, падала на кровать, снова сворачивалась калачиком и ждала. Чего? Не знаю. Может, смерти. Может, чуда. Может, чтобы он вернулся и сказал, что это была ошибка. Телефон звонил. Снова и снова. Сообщения приходили — наверное от Амелии, от Тиши, от кого-то еще. Но я не брала трубку. Не читала. Мне было все равно. Их голоса, их слова — все это казалось таким далеким, таким ненужным. Что они могли сказать? Что могли сделать? Они не могли вернуть его. Они не могли заставить мое сердце снова биться, а легкие — вдыхать полной грудью. Иногда я касалась кулона на шее. Холодный металл жег кожу, но я не снимала его. Это было последнее, что осталось от него. Последний след. Я сжимала его в пальцах, как будто он мог вернуть мне его голос, его улыбку, его прикосновения. Но он молчал. Как и все вокруг. Голод не приходил. Жажда не приходила. Только эта пустота, которая разрасталась внутри, как рак, пожирая все — надежду, силы, желание жить. Я закрывала глаза и видела его. Слышала его голос. Чувствовала его руки. Но когда открывала — его не было. И это разрывало меня снова. И снова. И снова. Я не плакала. Слез больше не было. Только сухая, жгучая боль, которая сводила горло, сдавливала грудь, не давала вдохнуть. Я лежала и смотрела в потолок, как будто могла найти там ответы. Но потолок был пуст. Как и я. Иногда я думала, что умру. Просто перестану дышать. И это было бы легко. Легче, чем жить с этой дырой внутри. Но даже на это не хватало сил. Я просто лежала. Ждала. Мечтала, чтобы время остановилось, чтобы боль ушла, чтобы он вернулся. Но он не возвращался. И я оставалась одна. В этой холодной квартире. В этом холодном мире. В этом холодном теле, которое когда-то он согревал.