Мне нужно одно желание

Я почувствовала запах. Теплый, знакомый, с нотками дождя и чего-то такого, что можно было назвать только домом. Я почувствовала, как чьи-то губы нежно касаются моего виска, как чья-то рука сжимает мою — крепко, уверенно, так, будто никогда не отпустит. Мой разум медленно просыпался, но тело все еще было онемевшим от холода, от боли, от этой бесконечной пустоты. Я приоткрыла глаза, и в полумраке, в этом странном, размытом пространстве между сном и явью, я увидела его. Адам. Его темно-зеленые глаза смотрели на меня с той самой мягкой улыбкой, которая всегда заставляла мое сердце биться чаще. Его пальцы гладили мою руку, его дыхание было теплым на моей коже. Я резко распахнула глаза, и все внутри меня взорвалось от облегчения, от неверия, от этого дикого, животного страха, что он снова исчезнет. — Адам! — мой голос сорвался на крик, и я резко села, обхватив его, прижимаясь к его груди так крепко, будто могла вдавить себя в него, раствориться, стать частью его тела. Мои пальцы вцепились в его футболку, дыхание сбилось, слезы снова полились из глаз — но теперь это были слезы облегчения, слезы надежды. Он тихо хохотнул, его руки обняли меня, поглаживая по спине медленными, успокаивающими движениями. — Ирэн, ты сломаешь мне ребра, — сказал он, его голос был теплым, знакомым, живым. — Я думала, я потеряла тебя навсегда, — мой голос дрожал, слова вырывались из меня вместе с рыданиями. — Я думала, ты ушел. — Я обещал найти способ быть рядом, — ответил он, его пальцы коснулись моих волос, его губы прикоснулись к моей макушке. — И я здесь. Он отстранился немного, его ладони обхватили мое лицо, заставляя посмотреть на него. Его глаза были полны любви, но в них таилась и печаль — та самая, которая заставляла мое сердце сжиматься. — Зачем ты так со мной, Ирэн? — спросил он тихо. — Зачем ты позволяешь себе так страдать? Я всхлипнула, мои пальцы еще крепче вцепились в его футболку, будто я боялась, что он снова растворится в воздухе. — Я не представляю жизни без тебя, — прошептала я, мое лицо искало его тепло, его реальность. — Не могу. Он покачал головой, его большой палец вытер слезы с моей щеки. — Так нельзя, — сказал он. — Ты должна взять себя в руки. Ты сильная. Ты должна жить. Я кивнула, мои губы дрожали, но я заставила себя согласиться. — Если ты будешь рядом, так и будет, — прошептала я. — Обещаю. Он склонился и поцеловал меня — нежно, медленно, так, как будто боялся меня напугать. Но я не почувствовала этого поцелуя. Мои губы были онемевшими, мое тело — холодным, мое сердце — все еще разбитым. Как будто его прикосновения были лишь тенью, лишь эхом того, что было когда-то. — Ты точно здесь? — спросила я с сомнением, мои пальцы коснулись его щеки, проверяя, реально ли это. Он улыбался, его глаза блестели, но его образ начал размываться, как будто его уносило течением. — Конечно, — ответил он. И вдруг — резкий, пронзительный звук дверного звонка. Мой взгляд распахнулся. Свет. Я лежала в своей постели, такая же обессиленная, такая же замерзшая. Мои руки были пусты. Мои губы — сухи. Мое сердце — снова разбито. Он исчез. И я поняла — это был сон. Еще один жестокий, обманчивый сон, который давал надежду, а потом отнимал ее, как волна, уносящая песок. Я глубоко вдохнула, мои пальцы вцепились в простыни, как будто могли вцепиться в реальность, удержать ее, не дать ей ускользнуть. Но его не было. Звонок в дверь не умолкал — настойчивый, назойливый, как крик, который не может пробиться сквозь стену моего равнодушия. Я не шевелилась. Не дышала. Просто лежала, сжимая кулон в руке так крепко, что металл врезался в кожу, оставляя отпечаток. Хотелось, чтобы все кончилось. Чтобы эта боль наконец отпустила. Чтобы Адам вернулся и вернул мне то тепло, которое забрал с собой. Чтобы этот кошмар, этот холод, эта пустота — все это исчезло, растворилось, как дым. Но вместо покоя — голоса. Крики. Шаги. — Она здесь! — кто-то воскликнул, и этот голос был таким взволнованным, таким живым, что пронзил мою оцепенелость. Я почувствовала прикосновение — теплые пальцы на моей щеке, дрожащие, но реальные. Мои ресницы подернулись, и я медленно открыла глаза. Перед мной была Тиша. Ее глаза были красными от слез, ее губы дрожали, а пальцы касались моего лица, как будто проверяли, живая ли я. — Ирэн… — ее голос сорвался. — Боже, Ирэн, что ты с собой сделала? За ее спиной стояла Амелия, ее обычно уверенное лицо было искажено беспокойством, а руки сжимали сумку так крепко, что костяшки побелели. А следом зашел незнакомый мужчина — высокий, с бородой, в рабочей куртке. Он огляделся, его взгляд задержался на мне, а затем он спросил: — Нужно вызывать скорую? — Да! — сразу же воскликнула Тиша, но я слабо покачала головой. — Не надо, — мой голос был хриплым, сломанным, как будто принадлежал не мне, а кому-то другому. Чужому. Чуждому этому миру. Все переглянулись. Тиша кусала губу, ее глаза метали молнии между мной и Амелией. Мужчина кивнул, его взгляд стал серьезным. — Ладно. Но вам нужно оперативно поменять замки, — сказал он, показывая на дверь, которая выходила в подъезд. — Этот больше не закроется. Амелия кивнула, ее пальцы сжали мой плечо, прежде чем она вышла проводить мужчину. — Мы все починим, — прошептала она, бросая на меня последний взгляд, полный обещаний и боли. Но я не верила. Я снова закрыла глаза, чувствуя, как пальцы Тиши гладят мои волосы, как ее слезы падают на мою щеку. Я не плакала. Я не могла. Все внутри меня было выжжено, выморожено, вырвано с корнем. — Почему ты не отвечала? — Тиша наконец выдохнула, ее голос дрожал. — Мы так боялись… Мы думали, что… Ее слова затерялись где-то вдалеке. Мне было все равно. Мне было холодно. Мне не хватало его. И никакие замки, никакие двери, никакие обещания не могли это исправить. Я снова сжала кулон в руке, чувствуя, как его холод проникает в кожу, в кости, в душу. И я поняла — я никогда не согреюсь. Потому что он забрал с собой все тепло. Амелия вошла обратно в комнату с таким видом, будто готова была разнести весь мир в пух и прах. Ее кулаки были сжаты, сигарета догорала между пальцев, дым клубился вокруг нее, как туман войны. Она остановилась у кровати, ее взгляд метнулся между мной и Тишей, которая все еще держала мою руку, будто боялась, что я снова растворюсь в воздухе. — Что, черт возьми, случилось?! — ее голос был резким, почти кричащим. — Почему ты игнорируешь всех?! Где Адам?! Вы поругались?! Ее слова ударили по мне, как камни. Я не могла ответить. Не могла объяснить. Тиша вздрогнула и бросила на Амелию предупреждающий взгляд. — Не дави на нее, — сказала она тихо, но твердо. Амелия вскинула руки, ее глаза метали молнии. — А что значит не давить?! — ее голос сорвался. — Она не выходила на связь четыре дня, Тиша! Четыре. Дня. Мы не знали, жива ли она, лежит ли где-то в луже крови, или… Ее голос прервался, но я наконец заставила себя говорить. Мои губы дрожали, когда я выдавила: — Он исчез. Тиша ахнула, ее пальцы сжали мою руку так крепко, что стало больно. Амелия замерла. Ее сигарета упала на пол, но она не заметила. Ее взгляд стал пустым, ее губы шептали что-то, чего я не расслышала. — Что…? — наконец выдохнула она, ее голос был едва слышен. Тиша резко встала, ее глаза были полны слез. — Моя теория была верна, — прошептала она, ее голос дрожал. — Я же говорила. Я же говорила. Я сглотнула, чувствуя, как боль сжимает горло. — Я была идиоткой, — мой голос сорвался. — Я не должна была быть счастливой. Я сама виновата. А теперь его нет. И для меня… для меня нет ничего. Амелия нахмурилась. Ее руки дрожали, когда она резко распахнула окно, впуская в комнату холодный воздух и шум города. — Дышать нечем, — проворчала она, но ее голос был не таким злым, как раньше. Она обернулась ко мне, ее глаза горели гневом, но в них таилась и боль. — Так нельзя, Ирэн. Просто так нельзя. Он дал тебе столько… столько всего. Ты не можешь просто взять и просрать это. Я покачала головой, мои пальцы вцепились в одеяло. — Мне все равно, — прошептала я. Амелия рявкнула, ее кулак ударил по подоконнику. — Тебе не все равно! — ее голос был полон ярости. — Ты просто не хочешь! Ты не хочешь жить! — Мне все равно, — повторила я громче, мой голос дрожал, но был тверд. Тиша быстро вытерла слезы и хлопнула в ладоши, ее голос стал неестественно бодрым, как будто она пыталась разогнать тьму силой воли. — Ладно, — сказала она, слишком быстро, слишком громко. — Я пойду приготовлю покушать. А ты, — она ткнула пальцем в Амелию, — помоги Ирэн принять ванну. Она выглядит как труп. Амелия фыркнула, но кивнула. Ее взгляд метнулся на меня, и она вдруг стала мягче. Она протянула руку, помогая мне сесть. — Давай, — сказала она тише. — Пора привести тебя в чувство. Хочешь ты этого или нет. Амелия обхватила меня за плечи, поддерживая, пока я шла к ванной — мои ноги дрожали, как у новорожденного жеребенка, а голова кружилась так, будто мир качался под ногами. Я оперлась о дверной косяк, пытаясь устоять, но тело отказывалось слушаться. Казалось, еще секунда — и я рухну, как подкошенная. Позади меня Амелия включила воду, ее пальцы проверяли температуру, прежде чем она удовлетворенно кивнула. — Не слишком горячо, — буркнула она, будто говоря сама с собой. — Не хочется, чтобы ты сварилась заживо. Тиша заглянула в ванную, ее глаза были красными от слез, будто она успела поплакать и на кухне, но в руках она держала чашку с парящим чаем. Она протянула ее мне, ее голос был мягким, но настойчивым: — Пей. Это поможет взбодриться. Я механически взяла чашку, ощущая, как тепло проникает сквозь фарфор, согревая мои замерзшие пальцы. Первый глоток обжег горло, но затем тепло начало распространяться по груди, по животу, по рукам — как будто кто-то медленно разжигал внутри меня угасший костер. Я отпила еще, и еще, чувствуя, как тело начинает оттаивать, как лед медленно тает под солнцем. Амелия наблюдала за мной, ее брови были нахмурены, а пальцы нервно постукивали по краю раковины. — Сиди уже, — сказала она, подталкивая меня к краю ванны. — Стоять тебе нельзя, а чай пить надо. Я послушно села, мои пальцы все еще сжимали чашку, как спасательный круг. Амелия присела передо мной на корточки, ее взгляд был серьезным. — Ты хоть что-нибудь ела? — спросила она. Я пожала плечами. Еда была последним, о чем я думала. Да и сил не было. Но говорить этого не хотелось — Амелия и так была на взводе. Она вздохнула, ее пальцы потянулись к пуговицам на моем платье. — Ладно, — сказала она, помогая мне раздеться. — Давай уже купаться. Я позволила ей снять с меня промокшее, грязное платье, которое прилипло к телу, как вторая кожа. Вода в ванне была теплой, почти горячей, и когда я наконец погрузилась в нее, мое тело вздрогнуло — не от боли, а от того, что наконец-то начало оттаивать. Я закрыла глаза, чувствуя, как вода обволакивает меня, как будто пытается смыть не только грязь, но и эту леденящую пустоту внутри. Амелия присела рядом на корточки, ее пальцы коснулись моих волос. — Давай я помою тебе голову, — сказала она, ее голос был тихим, но твердым. Я не сопротивлялась. Мои руки лежали на краях ванны, пальцы все еще дрожали, но уже не так сильно. Амелия налила шампунь на ладонь, ее движения были аккуратными, почти материнскими, когда она начала втирать пену в мои волосы. Я смотрела перед собой, не видя ничего — ни плитки на стенах, ни своего отражения в зеркале, ни даже рук Амелии. Я просто сидела, позволяя ей заботиться обо мне, хотя все внутри кричало, что я этого не заслуживаю. Но прогнать их я не могла. Потому что, несмотря на все, они были здесь. Они не бросили меня. Они пытались вытащить из этой тьмы, даже когда я сама не хотела оттуда выбираться. И это было так больно — их забота, их любовь, их упрямое нежелание сдаваться — потому что это напоминало мне о нем. О том, кто тоже никогда не сдавался. О том, кто ушел, оставив меня одну в этом холоде. Амелия сполоснула мои волосы, ее пальцы аккуратно отжали воду. — Все, — сказала она, ее голос дрожал. — Теперь ты хоть выглядишь как человек, а не как призрак. Я не ответила. Просто продолжала сидеть, чувствуя, как вода остывает, как тепло уходит, как все внутри снова начинает замерзать. Но на этот раз я знала — они не дадут мне утонуть. И это было одновременно и спасением, и новой болью. Амелия обхватила мое плечо, помогая вылезти из ванны, как будто я была хрупкой фарфоровой куклой, которую можно разбить одним неловким движением. Мои ноги дрожали, пальцы цеплялись за ее руку, как за спасательный круг. Она вытерла меня большим махровым полотенцем — грубо, но аккуратно, будто боялась, что если надавить слишком сильно, я разлечусь на куски. Затем она завернула меня в него, как в кокон, и вывела из ванной, придерживая за локоть, будто без ее поддержки я бы просто рухнула на пол. Я двигалась на автопилоте. Мои мысли были вязкими, медленными, как будто мой мозг работал сквозь густой туман. Амелия рылась в моем шкафу, ее пальцы быстро нашли пижаму и теплые носки. Она сама переодела меня, ее движения были уверенными, почти клиническими — никакой неловкости, никаких лишних слов. Возможно, когда-нибудь мне будет стыдно за эту сцену. Возможно, я буду вспоминать ее с уколом смущения. Но не сейчас. Сейчас мне было все равно. Сейчас я была просто оболочкой, пустой скорлупой, которую они пытались наполнить жизнью. Амелия отвела меня на кухню и усадила за стол. Мои пальцы механически сжали край стола, как будто это могло удержать меня в реальности. Тиша уже стояла у плиты, наливая в тарелку парящий бульон. Его аромат распространился по комнате — легкий, теплый, почти удушающий в своей обыденности. Она поставила тарелку передо мной, ее голос был мягким, но настойчивым: — Начни с этого. Просто жидкость. Потом уже что-нибудь посытнее. Я смотрела на тарелку. Бульон был светлым, с плавающими кусочками моркови и зелени. От него шел пар, но я не чувствовала его тепла. Мое тело было здесь, но все остальное — где-то далеко. Где-то в той тьме, из которой меня пытались вытащить. — Ирэн, — Тиша коснулась моей руки, ее пальцы были теплыми. — Попробуй. Пожалуйста. Я медленно взяла ложку. Металл был холодным, тяжелым, как будто весил тонну. Первая ложка бульона обожгла губы, но я почти не почувствовала вкуса. Просто механически проглотила, как робот, выполняющий команду. Вторая ложка. Третья. Каждый глоток был усилием, как будто я поднимала невидимый груз. Амелия села напротив, ее взгляд не отрывался от меня. Она не говорила ничего — просто наблюдала, будто боялась, что если промолчит, я снова растворюсь в воздухе. Тиша села рядом, ее плечо касалось моего, как будто она пыталась передать мне свое тепло, свою силу. Я ела. Не потому, что была голодна. Не потому, что это было вкусно. А потому, что они просили. Потому, что в их глазах было столько надежды, столько боли за меня, что я не могла отказать. Они заставляли меня жить, когда я сама не хотела. И это было самое страшное — осознавать, что они не сдадутся. Что они будут тянуть меня за собой, даже если я буду сопротивляться. Я отложила ложку, когда тарелка опустела. Мои пальцы дрожали, дыхание было прерывистым, как будто я только что пробежала марафон. Но я сделала это. Я съела бульон. Я выполнила их просьбу. Тиша коснулась моей руки, ее глаза блестели. — Хорошо, — сказала она. — Теперь немного отдохнем. А потом… потом мы придумаем, что делать дальше. Я кивнула. Не потому, что верила в эти слова. А потому, что у меня не было сил спорить. Потому, что они были здесь. И они не собирались уходить. Моя жизнь превратилась в странный, мучительный цикл: я тонула, а они вытаскивали меня обратно. Каждый раз. Без исключений. Замок в двери поменяли в первый же день. Амелия и Тиша оставили себе ключи, как будто боялись, что я снова запрусь в этой квартире и умру от голода, от холода, от собственного безразличия. Они приходили каждый день. Иногда вместе, иногда по очереди. Кормили меня, заставляли вставать с кровати, ходить по комнате, принимать душ. Они создавали иллюзию жизни — накрывали на стол, включали музыку, пытались заговорить меня. А я послушно выполняла все, что они говорили. Как кукла на ниточках. Я не сопротивлялась. Просто потому, что у меня не было сил. Они вливали в меня бульон, заставляли жевать хлеб, пить чай. Они стирали мою одежду, убирали в комнате, открывали окна, чтобы проветрить этот застоявшийся воздух отчаяния. Они говорили со мной — о чем-то легком, бытовом, будто мы просто сидели на кухне за чашкой кофе, а не в моей личной тюрьме, где каждая секунда была пыткой. Мой телефон лежал выключенный на тумбочке. Я не касалась его. Не хотела. Звонки разрывали тишину, как ножи, режущие мои и без того израненные нервы. В какой-то момент я просто выключила его, потому что не могла больше терпеть этот звук — настойчивый, требовательный, как напоминание о том мире, который продолжал существовать за пределами моей боли. Меня тошнило от него. От того, что кто-то там, снаружи, живет, смеется, дышит, пока я тонула. Я не притрагивалась к книгам. Не брала в руки планшет. Нарисованный портрет Адама стоял в углу, прислоненный к стене, и теперь мне казалось, что он смотрит на меня не с улыбкой, а с укором. "Ты слабая", — говорили его глаза. "Ты сдалась". Я знала, что нужно убрать его, спрятать, сжечь — что угодно, лишь бы не видеть этот взгляд. Но моя рука не поднималась. Как будто, если я коснусь его, он окончательно исчезнет. Как будто, если я разрушу эту иллюзию, меня ждет только пустота. Амелия приносила мне новые кисти. Тиша клала на стол блокнот, говоря, что рисование поможет. Но я только смотрела на них, как на чужие вещи. Мои пальцы не слушались. Мое сердце не билось от желания творить. Все, что я могла делать — это лежать. Дышать. Существовать в этом странном, полуживом состоянии, где время растягивалось, как жвачка, и каждый день был копией предыдущего. И вот однажды они не пришли. Я проснулась от тишины. Не от звонка, не от стука в дверь, не от голосов, которые пытались вытащить меня из этой ямы. Просто тишина. Пугающая, всепоглощающая тишина, которая давила на грудь, как камень. Я лежала и смотрела в потолок. Солнце пробивалось сквозь шторы, рисуя полосы света на полу. Пыль танцевала в лучах, как будто смеясь надо мной. "Вставай", — говорили эти лучи. "Живи". Но я не могла. Я знала, что так больше нельзя. Что нужно встать. Принять душ. Поесть. Заняться чем-то. Чем угодно. Но воли не было. Совсем. Как будто кто-то вынул из меня все кости, и я стала бесформенной массой, не способной даже пошевелиться. Я закрыла глаза. Звонок в дверь раздался неожиданно, и это было странно. У девочек были ключи. Они никогда не звонили — просто входили, как будто боялись, что если не застанут меня сразу, я снова растворюсь в этой тишине. Но сегодня звонок был тихим, почти робким, как будто кто-то не решался потревожить. Не настойчивым, не агрессивным — просто мягким, терпеливым. Я вздохнула, заставляя себя подняться. Мои ноги были ватными, а голова — тяжелой, как будто наполненной свинцом. Я поправила очки, которые съехали на нос, и медленно пошлепала к двери, не спеша, не желая. Даже в глазок смотреть не захотелось. Мне было все равно, кто там. Наверное, одна из подруг забыла ключи. Я повернула ручку и открыла дверь. И замерла. На пороге стояла Соня — ее волосы были собраны в аккуратный пучок, а глаза были полны беспокойства. Она сжимала сумочку так крепко, что костяшки пальцев побелели. Но это не она заставила мое сердце остановиться. Рядом с ней стоял он. Ростом чуть выше меня, светлые волосы — почти белые, как будто выгоревшие на солнце. Зеленые глаза, яркие, как летняя трава. Пирсинг в ухе блестел, когда он повернул голову, и этот раздолбайский вид — немного растрепанный, немного небрежный, но такой живой. Мы видимся вживую впервые, но он такой знакомый. Леха. Мой взгляд расширился, дыхание застряло в горле. Я сделала шаг назад, как будто он был привидением, как будто, если я моргну, он исчезнет. Но он не исчез. Он стоял здесь, настоящий, живой, с чемоданом, который явно принадлежал Соне — яркий, с цветочным принтом, такой нелепый в его руках. — Иришка… — Соня вошла первой, ее голос дрожал. — Извини, что просто так… Мы не хотели беспокоить, но… Она поправила светлую юбочку, ее пальцы нервно теребили ткань. Леха ворчал что-то себе под нос, его взгляд метнулся по комнате, а затем остановился на мне. Он выглядел уставшим, как будто перелет действительно вымотал его, но в его глазах горела та самая знакомая искорка — та, что всегда говорила: "Я здесь, и все будет хорошо". — Погода, конечно, паршивая, — пробурчал он, ставя чемодан на пол с громким стуком. — А перелет был неудобный как черт. Сидел рядом с каким-то типом, который всю дорогу жрал чипсы и чавкал, как будто его воспитывали волки. Соня вздохнула и пихнула его локтем. — Лешенька, не жалуйся, — сказала она, но в ее голосе слышалась улыбка. И тогда что-то внутри меня прорвалось. Я не ожидала их увидеть. Особенно его. Мои колени подкосились, дыхание сбилось, а по щекам внезапно побежали слезы — горячие, неудержимые, как будто кто-то открыл шлюзы. Я подалась вперед, не думая, не контролируя себя, и прижалась к нему, мои руки сами собой обвились вокруг его талии. Он опешил на секунду — я почувствовала, как его тело напряглось от неожиданности, но затем его руки обняли меня в ответ. Одна его ладонь гладила мои волосы, другая — прижимала к себе, как будто боялась, что я снова упаду. — Эй, эй, — пробормотал он, его голос был мягче, чем обычно. — Ты же затопишь здесь все. И соседей в придачу. Но он не отпускал меня. Его пальцы продолжали гладить мои волосы, его подбородок касался моей макушки, и я чувствовала, как его сердце бьется — быстро, ритмично, живо. Я всхлипывала, мое тело сотрясалось от рыданий, которые наконец нашли выход. Я не могла остановиться. Не могла говорить. Я просто стояла и плакала, впитывая его тепло, его реальность, его присутствие. И тогда я услышала, как где-то рядом всхлипнула Соня. Тихий, сдержанный звук, как будто она пыталась не расплакаться, но не смогла. Я не видела ее лица, но знала — она плачет. Потому что видеть меня такой — сломленной, потерянной — было слишком тяжело. Потому что они приехали, они здесь, и теперь им приходится сталкиваться с тем, во что я превратилась. Леха продолжал обнимать меня, его рука гладила мои волосы, его голос был тихим, почти ласковым: — Все хорошо, Ир. Я здесь. Все будет хорошо. И в этот момент, впервые за долгое время, я поверила, что, возможно, это правда.