Мне нужно одно желание

Мы переместились на кухню, и я попыталась приготовить чай. Мои пальцы дрожали, все выпадало из рук — чашка гремела о блюдце, ложка соскользнула со стола, пакетик с заваркой порвался, рассыпав черные листья по полу. Я сжимала руки в кулаки, пытаясь заставить их слушаться, но они будто не принадлежали мне. Тем не менее я продолжала пытаться — потому что если остановись, то снова утону. Соня подошла ко мне и мягко коснулась моей руки. — Давай я сама, — сказала она, забирая у меня чашку. Ее пальцы были теплыми, уверенными. Она ловко орудовала на кухне, как будто это был ее дом, ее пространство, ее жизнь. Я наблюдала за ней, чувствуя, как мои плечи опускаются от облегчения. Мне не пришлось объяснять, не пришлось просить. Она просто знала. Я села за стол напротив Лехи. Он хмурился, его зеленые глаза буравили меня, как будто пытались докопаться до истины. Его руки лежали на столе, пальцы барабанили по поверхности — нервно, раздраженно. — Так, — сказал он прямо, без предисловий. — Что ты тут устроила, Романова? Соня дернула его за рукав. — Лешенька, не сейчас, — прошипела она, но он отмахнулся, не сводя с меня взгляда. Я не знала, какие слова подобрать. Как объяснить то, чего не понимала сама? Я пожала плечами, мои глаза метнулись куда угодно — на чашку, на окно, на трещину в стене, — только не на него. — Мы с Адамом расстались, — сказала я уклончиво, чувствуя, как голос срывается. — Мне тяжело. Это была правда. Но не вся. Я не могла рассказать им, что он исчез. Что он ушел, оставив после себя только кулон и воспоминания, которые теперь резали, как стекло. Это было слишком безумно. Соня поставила перед нами чашки с чаем и села рядом со мной, ее плечо прижалось к моему. — Мы побудем с тобой, — сказала она твердо. — Поможем взбодриться. Забудешь его, Иришка. Все наладится. Леха фыркнул, откинувшись на спинку стула. — Вроде бы твоего парня звали Рэндалл, — сказал он, скрестив руки на груди. — Как быстро они меняются. Мне хотелось кричать. Хотелось объяснить, что он не понимает. Что это не так просто. Что Адам был не просто "каким-то парнем". Он был моим воздухом, моим светом, моей второй половиной, которую я даже не искала, но которая вошла в мою жизнь и перевернула ее. И теперь его нет. И я не знаю, как жить дальше. — Ты не понимаешь, — прошептала я, мои пальцы сжали край стола. Юдин вздохнул, его руки поднялись в знак капитуляции. — Да не понимаю я, черт возьми, — сказал он, его голос стал мягче. — Но тухнуть тебе не дам. Из-за какого-то непонятного типка. Я закрыла глаза. Слезы снова жгли, но я сдерживала их. Потому что если начну плакать сейчас, то не смогу остановиться. А они здесь. Они пытаются помочь. И я не знаю, как объяснить им, что помощь не поможет. Что никакой чай, никакие слова, никакие объятия не вернут его. Не заполнят эту дыру внутри меня. Но я кивнула. Потому что они здесь. Мы сидели в тишине, каждый утонув в своих мыслях. Чай в чашках остыл, пар уже не поднимался — только темная, почти холодная жидкость, отражающая тусклый свет кухонной лампы. Соня отставила свою чашку и кивнула в сторону окна, где между серых туч едва пробивались лучи солнца. — Погода-то ничего, — сказала она, слишком бодрым голосом, будто пыталась убедить не столько меня, сколько саму себя. — Нам нужно прогуляться. Я поджала губы, мои пальцы сжали чашку. — Не хочется, — ответила я, не поднимая глаз. Голос звучал тускло, как будто кто-то другой говорил за меня. Леха фыркнул, все еще сидя развалившись на стуле как у себя дома. Его взгляд был упрямым, почти вызывающим. — Когда ты последний раз на улицу выходила? — спросил он, скрестив руки на груди. Я пожала плечами. Не помнила. Дни сливались в одно серое пятно, и граница между "вчера" и "сегодня" давно стерлась. Может, неделю назад? Может, две? — Еще тяжело твердо на ногах держаться, — сказала я, пытаясь отмазаться. Это была правда. Но не вся. Леха усмехнулся, его глаза блеснули с той самой раздолбайской уверенностью, которая уже начинала меня бесить и одновременно заставляла улыбаться. — Ладно, я помогу, — заявил он, будто это было решено. — Надо будет — заново ходить тебя научу. Что-то странное шевельнулось внутри. Адам уже научил меня, — хотелось сказать. Не надо переучивать. Но слова застряли в горле, потому что если произнесу их вслух, это станет слишком реальным. Рядом Соня едва заметно напряглась — ее пальцы сжали край стола на долю секунды, прежде чем она заставила себя расслабиться. Но я заметила. Конечно, заметила. — Мы пойдем, — сказала она твердо, ее голос не терпел возражений. — И точка. Я взглянула на нее, затем на Леху, который уже встал и протянул мне руку, будто дело было решено. Его пальцы были шершавыми, сильные, живые. И в этот момент я поняла — они не дадут мне сдаться. Даже если я сама уже сдалась. Вздохнув, я медленно положила свою руку в его. Пусть не надолго. Пусть только для них. Но я встала. Соня суетилась вокруг меня, как воробей — поправляла волосы, застегивала кардиган, проверяла, не забыла ли я обуться. Ее пальцы были теплыми и уверенными, а голос — легким, почти беззаботным, будто мы просто шли на прогулку, а не вытаскивали меня из могилы, в которую я сама себя закопала. Я позволяла ей возиться со мной, как с ребенком, потому что сопротивляться не было сил. Да и зачем? Она делала это не из жалости, а из любви. Мы вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, заставляя вздрогнуть, но это было приятно — ощущать что-то, кроме тупой боли. Леха шел с одной стороны, крепко держа меня за руку, позволяя опираться на него, когда ноги подкашивались. Его хватка была твердой, надежной, как якорь. С другой стороны Соня подхватила меня под руку, ее шаги были легкими, почти танцующими, а голос не умолкал ни на секунду — она щебетала о погоде, о своих новых туфлях, о каком-то дурацком сериале, который смотрела в самолете. Я слушала ее вполуха, кивая в нужных местах, но мои мысли были где-то далеко. Мой взгляд упал на наши сцепленные руки — мои бледные, почти прозрачные пальцы и его, длинные, с обгрызанными ногтями и шрамом на большом пальце, который он получил еще в детстве, когда пытался починить велосипед. Еще пару месяцев назад от одного прикосновения его кожи мое сердце забилось бы чаще, щеки покраснели, а в животе запорхали бабочки. А сейчас... сейчас я просто чувствовала тепло его руки. Дружеское. Спокойное. Как будто мы с ним — старые боевые товарищи. Как быстро все изменилось. Леха вдруг повернул голову и поймал мой взгляд. — Чего ты так смотришь? — спросил он, приподняв бровь. Я недовольно проворчала: — Тебе показалось. Он усмехнулся, его глаза блеснули с той самой нагловатой уверенностью, которая всегда меня заставляла улыбаться. — У меня длинные красивые пальцы, — заявил он гордо, чуть шевеля ими для наглядности. — Неудивительно, что ты не можешь оторвать глаз. Я фыркнула: — Позер. Соня хихикнула, ее смех был легким, как колокольчик. — Да ладно тебе, Лешенька, — сказала она, толкая его локтем. — Она просто радуется, что ты наконец-то приехал. Я не стала спорить. Потому что правда была где-то посередине. Я радовалась, что он здесь. Но не так, как раньше. Теперь это было другое чувство — теплое, но спокойное, как солнце в зимний день. Без огня. Без того безумия, которое когда-то заставляло мое сердце сходить с ума. Мы шли дальше, и я позволяла им вести меня, слушая их болтовню, их смех, их жизнь. Вечером Соня усадила меня на диван, укутав в мягкий плед, который пах лавандой и домом. Она включила старую лампу с теплым желтым светом, который разливался по комнате, как мед, смягчая острые углы реальности. Леха принес из кухни огромную миску попкорна и поставил ее между нами на низкий столик. Его пальцы задержались на моем плече на секунду дольше, чем нужно, но я не отстранилась. Мне нравилось это прикосновение — не как что-то большее, а просто как напоминание, что я не одна. — Сегодня смотрим что-нибудь легкое, — объявила Соня, листая фильмы на ноутбуке. — Никаких драм, никаких трагедий. Только комедии. Или мультфильмы. Или что-нибудь с животными. — Или все сразу, — вставил Леха, устраиваясь рядом и бросая в рот горсть попкорна. — Главное, чтобы было много глупостей и счастливый конец. Я слабо улыбнулась, прижимаясь к подушке. Мой взгляд упал на экран, где уже начались титры какого-то старого фильма про собак, которые спасают мир. Соня укрыла мои ноги еще одним пледом, а Леха протянул мне миску с попкорном. — Ешь, — сказал он, толкая меня локтем. — Ты же знаешь, что попкорн — это лекарство от всех бед. — Особенно если его есть тоннами, — добавила Соня, угощаясь сама. Я взяла горсть, чувствуя, как соленые зерна тают на языке. Вкус был странно ярким, почти навязчивым, как будто мои рецепторы снова просыпались после долгой спячки. Леха включил фильм погромче, и вскоре комната наполнилась смехом, лай собак и музыкой, которая звучала как обещание, что все будет хорошо. В какой-то момент Соня встала и принесла из кухни три кружки горячего шоколада. Она поставила одну передо мной, ее пальцы коснулись моей руки. — Пей, — сказала она. — Сладкое всегда помогает. Я обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло проникает в кожу. Леха придвинулся ближе, его плечо касалось моего, и я вдруг поняла, что это и есть то самое лекарство — не попкорн, не шоколад, а они. Их присутствие. Их упрямое нежелание отпускать меня в эту тьму. — Знаешь, Ир, — сказал Леха, отпивая свой шоколад, — ты когда-нибудь задумывалась, почему в фильмах про собак всегда счастливый конец? Я покачала головой, не отрывая взгляда от экрана. Видимо он не смотрел “Все собаки попадают в рай”, но не стала сбивать его мысль. — Потому что собаки не умеют врать, — продолжил он. — Они просто любят. Без условий. Без "а что если". Они здесь, и они с тобой. Как мы. Соня кивнула, ее глаза блестели. — И мы не уйдем, — добавила она. — Даже если ты будешь рычать и кусаться. Я засмеялась, и этот звук показался мне чужим — легким, почти счастливым. Как будто я снова училась дышать. — Спасибо, — прошептала я, глядя на них. Леха обнял меня за плечи, а Соня сжала мою руку. И в этот момент, впервые за долгое время, я почувствовала, что, возможно, все действительно будет хорошо. Не сразу. Не легко. Но будет. Соня уснула где-то на середине фильма, ее голова медленно склонилась на мое плечо, а дыхание стало ровным и спокойным. Я аккуратно поправила плед, укрывая ее получше, и Леха усмехнулся, увидев, как она тихо посапывает. — Ну вот, — сказал он, откладывая миску с попкорном. — Самая ответственная из нас всех. — Она просто устала, — ответила я, глядя на ее расслабленное лицо. — Перелет, волнения… — Она всегда так засыпает, — заметил Леха, поворачиваясь ко мне. — Как будто выключается. Она засыпала, пока мы качали игру. Говорит, что это ее суперсила — засыпать где угодно. — Наверное, это от того, что она всегда в движении, — сказала я, аккуратно поправляя плед на ее ногах. — Организму нужно как-то восстанавливаться. Леха кивнул, его взгляд стал мягче. — Ты знаешь, Ир, — начал он, — когда Соник рассказывала мне о тебе, той тебе, что за экраном, я думал, что ты какая-нибудь суровая и неприступная девушка. Такая, что всех держит на расстоянии. Я удивленно подняла брови. — Серьезно? А почему? — Ну, — он пожал плечами, — она говорила, что ты очень талантливая, самостоятельная, что у тебя есть свои принципы. Я подумал, что ты такая… холодная королева, которая никого не подпускает близко. Я засмеялась, но смех получился горьковатым. — Ну, может, когда-то я и была такой. Но, как видишь, не очень это помогло. Леха на мгновение затих, его взгляд стал серьезным. — Знаешь, когда я впервые увидел твои рисунки у Соника, я подумал, что ты видишь людей как-то по-другому. Будто ты замечаешь то, чего другие не видят. Как будто ты рисуешь не только то, что есть, но и то, какое оно на самом деле. Я уставилась на него, не ожидая таких слов. — Ты действительно так думаешь? — Конечно, — кивнул он. — Ты талантливая, Романова. И не только в рисовании. Ты… ну, не знаю, как объяснить. Ты как будто светишься изнутри. Даже когда грустишь. Я отвернулась, чувствуя, как щеки начинают гореть. Его слова задели что-то внутри, как струна, которая давно не звучала. — Спасибо, — прошептала я. — За что? — спросил он, пожимая плечами. — Я просто говорю, что вижу. Мы помолчали, и Леха вдруг улыбнулся, его глаза блеснули с озорством. — Знаешь, я когда-то мечтал научиться рисовать. Но у меня ничего не получалось. Соник говорила, что мои рисунки выглядят так, будто их делал пьяный ослик. Я рассмеялась, представляя его попытки. — Ты показывал ей свои рисунки? Да ладно, не может быть так плохо. — О, может, — засмеялся он. — Однажды я пытался нарисовать портрет Соника. Она выглядела как пришелец с другой планеты. Она до сих пор хранит этот рисунок и грозится показать его всем моим будущим девушкам. — Теперь понимаю, почему ты не стал художником, — улыбаясь, сказала я. — Да, — согласился он. — Но зато я научился другим вещам. Например, я отлично готовлю. — Серьезно? — удивилась я. — Абсолютно, — кивнул он. — Когда-нибудь я приготовлю тебе мой фирменный борщ. Ты будешь в шоке. — Я с нетерпением жду этого дня, — сказала я, чувствуя, как внутри что-то согревается. Леха вдруг стал серьезным. — Ир, — начал он, — я знаю, что сейчас тебе тяжело. Но ты не одна, понимаешь? Мы все здесь. Я кивнула, чувствуя, как его слова проникают в меня, как теплый свет, пробивающийся сквозь тьму. — Спасибо, Лех, — сказала я тихо. — За все. Леха смотрел на меня так пристально, что я начала нервничать. Его взгляд был не просто внимательным — он будто пытался разглядеть что-то глубоко внутри, как будто искал трещину, которую можно было бы заделать. Затем, не говоря ни слова, он аккуратно взял мою руку в свою. Его пальцы были теплыми, шершавыми, живыми, и это прикосновение заставило меня вздрогнуть. — Все… в порядке? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Его молчание пугало больше, чем любые слова. Он покачал головой. Негромко. Почти незаметно. — Нет, — ответил он наконец, его голос был тихим, но твердым. Мое дыхание сбилось. — Что случилось? — спросила я, пытаясь понять, что происходит. Его пальцы сжали мою руку чуть крепче, как будто боялись, что я исчезну. Леха выдохнул. Глубоко. Будто собирался с силами. А затем внезапно прижался лбом к моему. Я опешила. Замерла. Кажется, даже дышать забыла. Этот жест был таким близким, таким интимным, что все внутри меня сжалось. Его лоб касался моего, его дыхание было теплым на моей коже, а сердце билось так громко, что я боялась, он его услышит. Я не знала, что делать. Не знала, что сказать. Просто сидела, парализованная этим неожиданным прикосновением, которое будто раскалывало меня на части. — Ты потрясающая, Ир, — прошептал он, его голос был едва слышен, но каждое слово отдавалось эхом внутри. — И этот… Адам. Он не стоит ни одной твоей слезинки. Мое горло сжалось. Я хотела сказать что-то — оправдаться, возразить, объяснить — но слова застряли где-то внутри. Леха отстранился, его взгляд снова встретился с моим, и в его глазах было что-то такое, чего я не могла понять. Что-то особенное. Что-то, от чего внутри все переворачивалось. Затем он неохотно отпрянул, его рука отпустила мою, и я сразу почувствовала холод там, где только что было его тепло. — Нам пора бы лечь спать, — сказал он, его голос стал снова обычным, почти беззаботным, но я видела — это была маска. — Я помогу перенести Соника. Я слабо кивнула, все еще находясь в шоке. Мои пальцы дрожали, а мысли путались, как клубок ниток. Леха встал и аккуратно поднял Соню на руки, ее тело было безвольным от сна, а голова упала ему на плечо. Он нес ее в спальню, а я сидела и смотрела ему вслед, пытаясь осознать то, что только что произошло. Мой лоб все еще горел там, где касался его. А в груди осталось это странное, тревожное тепло — как будто кто-то тихо постучал в дверь моего сердца, и я не знала, открывать ее или нет.

***

Соня проснулась с новой идеей — и, как всегда, ее энтузиазм был заразителен и неудержим. Уже через час мы стояли у входа на крытый каток, а она, сияя, вручала мне коньки с словами: — Это же так легко! Тебе поможет Леша! — и укатила на лед, даже не дожидаясь моего ответа. Я смотрела, как она скользит по льду — легкая, грациозная, почти как фигуристка. Конечно, она не прыгала тройные аксели и не крутила пируэты, но двигалась так естественно, будто родилась на коньках. Ее волосы разлетались за спиной, а улыбка не сходила с лица, когда она обгоняла других катающихся, легко маневрируя между ними. А Леха… Леха сидел на скамейке и ворчал, пытаясь зашнуровать коньки. — Черт, — бурчал он, дергая шнурки. — Кто придумал эту хреновину? Я усмехнулась и присела перед ним на корточки, взяв его конек в руки. — Давай, я помогу, — сказала я, начиная аккуратно шнуровать. — Ты хоть умеешь кататься? Он хмыкнул, наблюдая, как мои пальцы справляются с узлами. — Было пару раз в школе, — признался он. — Но я справлюсь. Я же не лох какой-то. Я хитро улыбнулась, затягивая последний узел. — Ну-ну, посмотрим на это. Наконец мы вышли на лед. Я кое-как держалась, цепляясь за бортик, но Леха… Леха рухнул сразу же, едва оттолкнувшись. Его ноги разъехались в стороны, а он сам шлепнулся на лед с таким грохотом, что несколько человек обернулись. Я посмотрела на него и не смогла сдержаться — засмеялась. Не просто улыбнулась, а именно рассмеялась, громко и искренне, как гиена, которая наконец-то нашла свою добычу. Слезы появились в уголках глаз, а живот сводило от смеха. Леха, лежа на льду, показал мне средний палец, но на его лице играла улыбка. — Смешно, да? — проворчал он, но в его голосе не было злобы, только веселье. Он поднялся, отряхнул штаны и снова попытался оттолкнуться. На этот раз он продержался целых три секунды, прежде чем снова грохнуться. Я смеялась еще сильнее, а Соня, проехав мимо, крикнула: — Лешенька, ты как маленький ребенок! — Заткнись, Соник! — отозвался он, но снова улыбался. Я сжалилась и протянула Лехе руки. Он, недолго думая, ухватился за них, как за спасательный круг, и поднялся, покачиваясь. Его пальцы сжали мои так крепко, будто боялись, что я отпущу и он снова рухнет на лед. — Ладно, слушай, — сказала я спокойно, пытаясь скрыть улыбку. — Нужно просто немного согнуть колени и не торопиться. Держи равновесие, как будто ты стоишь на земле, а не на льду. — Я знаю, — пробурчал Леха, но его руки все еще крепко держали мои, как будто без этой опоры он снова упал бы. — Просто лед скользкий. — Да, гений, — фыркнула я. — Поэтому и не спеши. Мы медленно покатились вперед. Я чувствовала, как мои ноги становятся увереннее, как лед под коньками перестает казаться врагом. Леха все еще дрожал, его колени подгибались, но он правда старался. Его взгляд был сосредоточенным, почти серьезным, как будто он решает сложную математическую задачу, а не просто пытается удержаться на коньках. Я немного ускорилась, когда поняла, что уже стою крепко. Леха замялся, его ноги едва поспевали за моими, но он не отпускал моих рук. — Было бы круче, если бы я тебя учил, — сказал он вдруг, усмехаясь. Я закатила глаза. — Крутость и ты несовместимы, Юдин. — Эй! — возмутился он, но его улыбка стала только шире. — Это обидно. — Это правда, — парировала я, но мои губы сами собой растянулись в ответной улыбке. — Ладно, — сказал он, его голос стал серьезным, почти твердым. — Тогда я докажу тебе обратное. Я удивленно посмотрела на него, не понимая, о чем он говорит. — А что ты, собственно, докажешь? — спросила я, пытаясь не потерять равновесие. Леха остановился, заставляя и меня затормозить. Его взгляд встретился с моим, и в его глазах было что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание. — Докажу, что я достоин куда больше, — сказал он тихо, но твердо. Мое сердце екнуло. Я опешила, не зная, куда деть взгляд. Его слова висели в воздухе, как неразорвавшаяся бомба, и я не знала, что на них ответить. Леха продолжал держать мои руки, его пальцы были теплыми, почти горячими, и это прикосновение вдруг стало казаться чем-то большим, чем просто поддержка на льду. Я отвернулась, пытаясь собраться с мыслями, но его слова все еще звучали в моей голове, как эхо. И я понимала — что бы ни случилось дальше, после этого все уже не будет так, как раньше. Мое дыхание перехватило. Среди скользящих фигур на льду я вдруг увидела его — высокого, темноволосого парня в черном свитере, который так напоминал Адама, что сердце замерло. Мои пальцы разжались, отпуская Леху, и я, не думая, поехала вперед, пытаясь догнать этот призрачный силуэт. Лед под коньками казался нереальным, ноги дрожали, но я не останавливалась. Адам. Его походка, его осанка, даже то, как он слегка наклонил голову — все было его. — Адам! — мой голос сорвался, хриплый и отчаянный. Леха что-то пробормотал мне вслед, но я не услышала. За моей спиной раздался глухой звук — он, наверное, снова упал, но мне было не до того. Я ехала за этим парнем, отставая, но упорно сокращая расстояние. Он был так близко, так рядом... Я протянула руку, почти коснулась его плеча, когда он внезапно обернулся и обнял рыжеволосую девушку, смеясь над ее словами. Это был не он. Просто не он. Мир вокруг меня вдруг потемнел, как будто кто-то выключил свет. Мои колени подкосились, но я заставила себя остаться на ногах. Я все еще искала его глазами, все еще ждала, что он обернется, улыбнется, скажет, что это была ошибка, что он здесь. Но его не было. Его никогда не было. Слезы жгли глаза, но я сжала веки, пытаясь сдержать их. Откатилась чуть назад, пытаясь уйти, спрятаться, раствориться в этой толпе, которая смеялась, каталась, жила, пока я медленно умирала внутри. И вдруг — крик: — Осторожно! Кто-то резко схватил меня за талию и откатил в сторону, прижимая к себе так крепко, что я едва не потеряла равновесие. Леха. Его дыхание было тяжелым, его руки дрожали, когда он удерживал меня от падения. — Нужно же быть осторожнее, — прошептал он, его голос дрожал не от холода, а от чего-то другого. От страха? От беспокойства? Женщина, которая чуть не врезалась в меня, пробурчала: — Не стоит кататься спиной вперед, а то можно убиться! Я механически пробормотала извинения, но мои мысли были далеко. Леха аккуратно развернул меня к себе лицом, его пальцы коснулись моего подбородка, заставляя посмотреть на него. Его глаза были полны тревоги. — Ир, — сказал он мягко, но настойчиво. — Что с тобой? Я помотала головой, не в силах вымолвить ни слова. Мои пальцы сжали его рукав, как будто он был единственной опорой в этом мире. Я опустила взгляд, боясь, что если посмотрю ему в глаза, то не смогу сдержать слезы. — Просто... показалось, — прошептала я, мой голос дрожал. — Ничего. Леха не отпустил меня. Его руки все еще поддерживали, как будто он боялся, что я снова рухну — не физически, а куда-то внутрь себя, в ту тьму, из которой он так старался меня вытащить. — Ир, — повторил он, его большой палец аккуратно вытер слезу, которая все-таки скатилась по моей щеке. — Он не вернется. Я закрыла глаза. Знала. Но знание не делало боль меньше. Мы вышли втроем — Соня, все еще сияющая от катания, шла впереди, болтая о чем-то веселом и незначительном. Леха шел рядом со мной, его рука время от времени касалась моей, будто проверяя, что я все еще здесь, что не растворилась в этом вечернем тумане. Я молчала. Мои коньки, свои были только у меня, болтались в руках, лезвия отбрасывали тусклый свет фонарей, напоминая о том, как я только что погналась за призраком. Леха посмотрел на меня, его взгляд был серьезным, но не навязчивым. — Ты в порядке? — спросил он тихо, так, чтобы Соня не услышала. Я кивнула, но мои пальцы сжали ремешки коньков так крепко, что костяшки побелели. — Просто… устала, — соврала я. Он не стал спорить. Просто кивнул и перебросил мои коньки через свое плечо, как будто они ничего не весили. Его жест был таким естественным, таким заботливым, что у меня снова сжалось горло. Мы добрались до дома, уставшие и большая часть из нас, довольные. Вечером, когда Соня уснула на диване, а Леха ушел в душ, я осталась одна в комнате. Тишина была такой густой, что я могла слышать собственное дыхание. Мои пальцы дрожали, когда я достала из ящика стола блокнот и ручку. Леха оставил их здесь специально — я видела, как он положил их утром, когда думал, что я не смотрю. Утром они предложили мне написать письмо Адаму — не для того, чтобы отправить, а чтобы выплеснуть все, что накопилось внутри. Я долго сидела, глядя на пустую страницу. Что я могла сказать? Как можно втиснуть в слова эту боль, это отчаяние, эту любовь, которая теперь не имела адресата? Наконец, я начала писать. "Адам, я не знаю, как жить без тебя..." Слова лились сами собой, горячие и неудержимые, как кровь из раны. Я писала о том, как он заставил меня почувствовать себя живой, как он смеялся, как его руки всегда были теплыми, как он обещал, что все будет хорошо. Я писала о том, как он исчез, оставив меня одну в этом холоде, и как я не понимаю, почему он это сделал. Я писала о своей злобе, о своей вине, о том, что иногда мне кажется, что я виновата в том, что он ушел. "Я не знаю, вернешься ли ты когда-нибудь. Не знаю, слышишь ли ты меня. Но если да, то знай — я люблю тебя. Всегда. Даже если это глупо. Даже если это больно." Я писала, пока слезы не залили страницу, пока моя рука не начала дрожать так сильно, что буквы превратились в неразборчивые каракули. Я писала, пока не выплеснула все, что накопилось внутри — всю боль, всю любовь, все отчаяние. Когда я закончила, мои пальцы были онемевшими, а сердце — пустым, но было немного легче. Я сложила письмо и сунула его в конверт. Потом встала и пошла на балкон. Холодный воздух ударил в лицо, но я не почувствовала его. Я достала зажигалку, чиркнула по ней и поднесла к конверту. Пламя вспыхнуло ярко, почти ослепительно, и я смотрела, как бумага чернеет, как слова, которые я только что написала, превращаются в пепел. Пепел разлетелся по ветру, маленькие черные хлопья унесли мои слова в ночь. Я стояла и смотрела, как они исчезают, и вдруг поняла — это не прощание. Это не конец. Это просто способ сказать ему то, что я не смогла сказать при жизни. Я вернулась в комнату. Леха стоял в дверях, наблюдая за мной. Его глаза были темными, но не печальными. Он ничего не сказал. Просто подошел и обнял меня за плечи, его подбородок касался моей макушки. — Спать пора, — сказал он тихо. Я кивнула, чувствуя, как его тепло медленно проникает в меня, как лед начинает таять. Может быть, я не забыла его. Может быть, я никогда не забуду. Но теперь, наконец, я могла дышать.

***

Утро началось с того, что Леха ввалился на кухню с огромным пакетом, который грохотал, как будто внутри него был не продуктовый набор, а кирпичи. — Романовы, — объявил он, вываливая содержимое на стол, — сегодня мы творим! Соня, которая как раз намазывала тост маслом, подняла бровь. — Это что, взрывчатка? — Лучше, — Леха торжественно достал из пакета блоки серой глины, несколько стеков и доску для лепки. — Это глина. Магический материал, который лечит душу и заставляет забыть о всех бедах. Я уставилась на него, не веря своим глазам: — Ты серьезно? — Абсолютно, — кивнул он, разворачивая один из блоков. — Ты же не боишься испачкать руки? — Леха, я не лепила со школы, — сказала я, но мои пальцы уже сами потянулись к глине. Она была прохладной, мягкой, живой. — Тем лучше! — воскликнул он. — Значит, у тебя нет плохих привычек. Ты будешь лепить как гений. Соня фыркнула, откусывая тост: — А ты сам-то пробовал? — Конечно! — солгал Леха без тени смущения. — В прошлой жизни я был великим скульптором. — В прошлой жизни ты был обезьяной, — сказала Соня, но ее глаза блестели от смеха. — Ладно, я с вами. Только дайте мне сначала допить кофе. Юдин кивнул, уже разминающий глину с таким энтузиазмом, будто это было дело его жизни. Но тут Соня вдруг хлопнула себя по лбу. — Блин! Я же забыла — мне срочно нужно в магазин. За… ээ… необходимыми вещами! Я подняла бровь. — За какими еще необходимыми вещами? — Ну… — Соня замялась, явно придумывая отмазку на ходу. — За… туалетной бумагой! Да, точно. Она же закончилась! Леха скрестил руки на груди: — Соник, у нас здесь три рулона в шкафу. — Запасные! — воскликнула она, хватая сумку. — Надо запасаться! На всякий случай! Я поняла, что она просто хочет оставить нас наедине. Леха тоже это понял, но промолчал, лишь усмехнувшись. — Ладно, валяй, — сказал он. — Но если вернешься через час, мы с Ириной уже будем знаменитыми скульпторами. Соня махнула рукой и выскочила за дверь, оставив нас вдвоем с кучей глины и тишиной, которая вдруг стала не такой уж и неловкой. Леха разложил все на столе, как хирург, готовящийся к операции. — Ну что, приступим? — спросил он, вручая мне кусок глины. — Лепи что хочешь. Хоть монстра, хоть цветок, хоть мое прекрасное лицо. Я фыркнула, разминая глину в руках. Она была странно успокаивающей — мягкой, податливой, как будто могла принять любую форму, какую я только пожелаю. — А если я слеплю тебя в виде обезьяны? — спросила я, бросив на него косой взгляд. — Тогда я буду гордиться, что моя обезьянья сущность наконец-то получила достойное воплощение, — ответил он, начиная лепить что-то бесформенное, что больше походило на комок с глазами. Я засмеялась. Впервые за долгое время смех шел изнутри, естественный, не через силу. Мои пальцы сами собой начали формировать что-то — нечто округлое, с неровными краями, но постепенно это начало походить на… сердечко. Не идеальное, несимметричное, но живое. Леха посмотрел на мою работу и усмехнулся: — Вау. Ты лепишь сердца. Как мило. — А ты что лепишь? — спросила я, глядя на его "шедевр". — Это… ээ… абстрактное искусство, — заявил он, явно не уверенный в своем творении. — Оно называется "Мой внутренний мир". — Оно выглядит как кусок глины, на который наступили, — сказала я, смеясь. — Точно! — воскликнул он. — Ты гений критики. Мы смеялись, и это было так легко, так нормально, что я вдруг поняла — я снова чувствую. Не только боль, не только пустоту. Я чувствую тепло его руки, когда он случайно касается моей, смех в горле, легкость в груди. Леха вдруг стал серьезным. — Знаешь, Ир, — сказал он, откладывая свою "абстракцию", — ты не должна забывать, кто ты. Ты художница. Ты та, кто создает красоту. И это… это часть тебя. Нельзя позволять этому умирать. Я посмотрела на свое сердечко из глины. Оно было кривым, неровным, но оно было моим. — Спасибо, Лех, — сказала я тихо. Он улыбнулся, его глаза блестели. — Не за что. Просто помни — ты сильная. Даже если иногда забываешь об этом. Я кивнула, чувствуя, как что-то внутри меня начинает просыпаться. Медленно. Осторожно. Но неудержимо. И когда Соня вернулась с "необходимыми вещами" (которые оказались шоколадкой и журналом о моде), она застала нас за столом, усыпанным глиняными фигурками, смехом и… надеждой.