Цветы сквозь бетон

Макс встретил их в городе, но потащил не к себе домой. Пользовался тем, что выведал у Риты очередную «тайну» - пока в прошлый раз ходили по магазинам, он активно расспрашивал про её отношение к искусству. В том числе и к татуировкам. А выведав, как всегда, решил брать быка, и Даню, за рога. Тату салон пах антисептиком, искусственной кожей и кофе. Не пахло воском и страхом. Это был первый вывод, который сделала Рита, переступая порог за Максом и Даней. Второй вывод — её сердце колотилось где-то в горле, но это был азарт, а не паника. Мастер — Глеб, давний друг Макса — оказался не страшным байкером с бульдогами на плечах, а худым, задумчивым парнем в очках, чьи руки были испещрены тончайшими, словно гравюры, линиями. — Ну что, рыжая, — растягивая слова, сказал Макс, усаживаясь в кресло для клиентов и закидывая ноги на стол, — признавайся. Знаю я твои «не могу, но хочу». Я ж тебя в примерочной раскусил. Глаза горят, а губы твердят «нельзя, грех, отец убьёт». Ну так он уже пытался, правда не тебя. Не убил. Бояться нечего. Так что купола в студию. Рита покраснела, но не опустила глаза. Она посмотрела на Глеба, который молча разглядывал её, как холст. — Я… я всегда хотела татуировку, — выдохнула она, и слова прозвучали как признание в самом страшном преступлении. — Просто так. Чтобы… почувствовать. Что это моя кожа. Что я могу её изменить. Навсегда. Максу уже говорила… Глеб кивнул, без осуждения. — А что хочешь? И где? Рита не стала ничего объяснять. Она просто достала из сумки листок, который попросила у Стёпы, когда он рисовал что-то для школы. Она развернула его и положила на стол. Это был не эскиз в классическом понимании. Это был набросок, живой и нервный. Стебель, упрямо пробивающийся сквозь трещину в грубом, схематично намеченном бетоне. На конце стебля — нераспустившийся бутон, туго свёрнутый, но уже прорывающийся наружу парой лепестков. Всё было сделано карандашом, штриховка была уверенной, почти грубой, но в линиях чувствовалась хрупкая, упрямая сила. Та самая, что живёт в трещинах. Макс свистнул. — Бля, Рита. Ты ж не говорила, что ты… — он искал слово. — Что я умею рисовать? — закончила она за него, слабо улыбаясь. — В «клетке» было много времени. И бумаги. И карандашей. Для «богоугодных зарисовок». Я просто… рисовала иначе. И тихо. — Ты рисуешь, как чувствуешь, — тихо сказал Глеб, поднимая листок к свету. — Это редкость. Место? — Над коленом, — так же тихо ответила Рита. Она провела рукой по своей правой ноге, по тому месту, где бедро переходит в колено. — Здесь. В воздухе на секунду повисло понимание. Над коленом. На той же ноге. Его нога. Макс хмыкнул, но ничего не сказал. Даня молча сжал её плечо. Процесс был странным таинством. Боль от иглы была острой, чёткой, почти честной. Не как та тупая, разлитая боль месячных или сдавливающая тоска разлуки. Это была боль-метка. Боль-напоминание. И ей, как ни странно, это нравилось. Каждый вжик иглы был как будто выжиганием старой кожи, кожи затворницы из Общины. А под ней проступало что-то новое, её, нарисованное ею же. Чтобы отвлечь её, парни завели разговор. Лёгкий, почти бытовой. — Ну так чё, рыжая, с делом определилась? — спросил Макс, листая на планшете эскизы Глеба. — Сидеть в четырёх стенах — это не про тебя. Уже ясно. — Не знаю, — честно призналась Рита, закусывая губу от очередного жгучего касания. — Я ничего не умею. Кроме… рисовать. И историю церковную знаю, но это вряд ли… — Стоп, — перебил Даня, его психологический мозг тут же включился в режим анализа. — Давай не про «умения», а про «хочу». Что тебе нравилось делать, даже в Общине? Не потому, что «надо», а потому что… затягивало. Рита задумалась, глядя на потолок, расписанный Максом, тот уже успел похвастаться. — Мне нравилось… делать что-то руками. Конкретное. Видеть результат. Когда я рисовала — был рисунок. Когда помогала ма… Антонине Семёновне перебирать травы для отваров — был мешочек с этой смесью. Было понятно. И… — она запнулась, — мне нравилось, когда что-то получалось красивым. Даже если это была просто ровно вышитая салфетка. — Руки, конкретный результат, красота, — повторил Даня, как бы записывая в воздухе. — Есть варианты. Флористика. Декоративная керамика или роспись. Кондитерское дело — там тоже искусство, да и мама поможет. Или… — он посмотрел на Глеба. Глеб, не отрываясь от работы, кивнул. — Или вот это, — сказал Макс, поймав взгляд. — Тату — это на 80% умение рисовать и чувствовать клиента. Остальное — техника. Её можно выучить. У тебя уже есть главное — видение и, судя по эскизу, рука поставлена. А боль… — он усмехнулся, — боль ты, кажется, уже воспринимаешь как старую знакомую. В этот момент Глеб отложил машинку, откинулся на спинку стула. — Рита, — сказал он неожиданно. — Хочешь попробовать? Она смотрела на него, не понимая. — На себе. Набей хоть один лепесток. Ты же видела, как я работаю. Движение — как карандашом, только тяжелее и медленнее. Если что — я всё поправлю. В салоне воцарилась тишина. Даня и Макс переглянулись. Рита посмотрела на свою ногу, на почти законченный стебель, на машинку, на Глеба. Внутри всё сжалось в комок страха. «Нельзя. Неправильно. Уродовать себя. Грех». А потом она вспомнила, как Кир, на одной ноге, вставал у брусьев. Как он бил её отца. Как он выиграл в карты ноутбук и деньги, чтобы купить ей телефон. «Если он способен на такое — то одна линия? Просто попробовать…» — Давайте, — выдохнула она. Глеб показал ей ещё раз, как держать машинку, как регулировать нажим, как вести линию. Велел надеть перчатки. Потом дал её в руки. Аппарат оказался на удивление тяжёлым и тёплым. Он гудел, вибрировал, как разъярённая оса. Она глубоко вдохнула. Приставила иглу к коже, чуть ниже того места, где работал Глеб. «Просто линия. Как карандашом. Только навсегда.» И она повела. Было неудобно. Страшно. Рука дрожала. Но линия легла. Не идеально ровная, чуть дрожащая, но это была её линия. На её коже. Выполненная её рукой. С мыслями о её мальчике. Все выдохнули. Макс медленно, с придыханием, произнёс: — Блять. Рита. Глеб посмотрел на линию, потом на её лицо. В его глазах вспыхнул профессиональный, почти жадный интерес. — Макс, — сказал он, не отрывая взгляда от Риты. — Твоя подруга чувствует кожу. Не боится её. — Он повернулся к Рите. — Хочешь научиться? По-настоящему? Рита, всё ещё держа в руках жужжащую машинку, смотрела на свою дрожащую линию, на пару капелек крови, выступивших по её краю. Внутри бушевала буря из страха, неверия и какого-то дикого, первобытного восторга. Я могу. Я сама. — Учиться… чтобы делать это? — переспросила она. — Чтобы делать искусство, — поправил Глеб. — На живых людях. Помогать им оставлять на себе самое важное. Как ты сегодня. У меня как раз есть место на обучение. Работа грязная, нервная, оплата сначала — копейки, а потом… потом можно хорошо жить. И это — твоё. На сто процентов. Макс уже доставал телефон, готовый запечатлеть момент. — Дань, слышал? Глеб ищет таланты! На, кэшбэк в виде рыжей бестии! — он похлопал Глеба по плечу. — Бери её в оборот. Пусть пока учится и бесплатно бьёт на искусственной коже, моделях. Так и отработает навык. А чё, она ж способная. Я тебе говорю. Глеб, не отрывая взгляда от Риты, кивнул. — Согласен. Но учти, это не игра. Это ответственность. И больно, и сложно, и клиенты бывают ебанутые. Рита опустила машинку. Гул стих. Она смотрела то на Глеба, то на свою татуировку, на их цветок, маленькая часть которого теперь была выведена её собственной, неуверенной, но уже не боящейся рукой. Она чувствовала жгучую полосу на ноге, запах антисептика, и странную, новую тяжесть в ладони — вес выбора, вес будущего. — Я… попробую, — сказала она. И в этих словах не было сомнения. Было уже поздно, когда они вышли и поехали до Ковалёвых. Нога горела, но это было приятное, гордое тепло. Дома все уже спали. Рита, приглушив свет в своей… в его комнате, села на кровать. Она смотрела на свою ногу, на новый, тёмный рисунок, часть которого была её собственной работой. Она взяла телефон. Его подарок. Набрала сообщение. «Спишь?» Ответ пришёл почти мгновенно. Он не спал. «Нет. Чё там?» «Киря, хочешь прикол? Я тут кое-что сделала, даже частично, очень частично, сама…» Она улыбнулась. Сделала фото. Свежая работа, чуть отечная, но ясная в своих контурах. Цветок сквозь бетон. Над коленом. Отправила. Рита улыбнулась, положив телефон на грудь, и почувствовала, как он снова завибрировал. И ещё раз. И ещё. Он не успокаивался. Она снова подняла его, и экран, яркий в темноте комнаты, ослепил её. Сообщения Кирилла продолжали всплывать, как осколки его взорвавшегося сознания. «ЭТО ЧТО БЛЯТЬ???» «РИТА???» «ЭТО НА ТЕБЕ???» «КТО???? МАКС??? Я ЭТОГО УРОДА ЗАСТАВЛЮ ВСЕМ ТЕЛОМ ИЗВИНЯТЬСЯ!» «ТЫ ЧЁ СДЕЛАЛА??» «БЛЯТЬ, КАК ЖЕ КРАСИВО...» «ЭТО Ж НАШИ ЦВЕТЫ...» «НАД КОЛЕНОМ...» «ОЙ ВСЁ Я СДОХНУ...» «ТЫ С УМА СОШЛА ПРЕКРАСНАЯ ДЕВОЧКА» «ЭТО БОЛЬНО БЫЛО?» «ГОВОРИ ЖЕ ЧТО НЕ ОЧЕНЬ» «Я ТЕПЕРЬ ПОД КАЖДЫМ ЦВЕТКОМ БУДУ ПИСАТЬ "МОЁ"» «НАД КОЛЕНОМ РИТА НАД КОЛЕНОМ БЛЯТЬ» «У МЕНЯ СЕРДЦЕ ИЗ ГРУДИ ВЫПРЫГИВАЕТ И ОРАТЬ ХОЧЕТ» «ТЫ САМА ЧАСТЬ СДЕЛАЛА? СЕРЬЁЗНО???» «ТЫ ГЕНИЙ» «Я ТЕБЯ ОБОЖАЮ» «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ ДО ПАНИЧЕСКОЙ АТАКИ» «Я СЕЙЧАС ЗДЕСЬ ВСТАНУ И ДОЙДУ ДО ТЕБЯ НА ОДНОЙ НОГЕ БЕЗ ПРОТЕЗА» «ОБЕЩАЮ» «ЖДИ» Она читала, и смех душил её, смешиваясь со слезами. Каждое сообщение было таким им — взрывным, эмоциональным, безумно искренним. Он метался от ярости и ревности к восторгу, от паники к нежности, и всё это укладывалось в двадцать сообщений за три минуты. Её балбес. Её единственный. Она вытерла глаза, потянулась и начала печатать, отвечая не на последнее, а как бы в общий поток его паники и восторга. «Успокой пульс, командир. Дыши. Мастер — Глеб, друг Макса. Всё цивильно и стерильно. Макс рядом сидел, как надзиратель. Мне не больно. Вернее, больно, но… правильно. Как тогда, в душе. Помнишь?» Она сделала паузу, давая этому сравнению дойти. Потом добавила, её пальцы летали по экрану уже увереннее. «Да, я сама. Один лепесток и часть стебля. Он дал машинку. Сказал, что я чувствую кожу. Берёт в ученицы. Так что теперь у тебя девушка особенная. Не только рисующая, но и колющая. Страшно?» Она знала ответ. И, прежде чем он успел написать очередной взрывной ответ, она отправила голосовое. Приглушила голос, чтобы не разбудить весь дом, и прошептала в микрофон, стараясь, чтобы в голосе звучали и улыбка, и та самая, недавно открытая в себе, хищная нежность. «Кир… Это наш цветок. Он теперь всегда со мной. На той же ноге. Чтобы, когда ты вернёшься и мы будем рядом, они были рядышком. Твой шрам и мой цветок. Чтобы помнить, через что мы «проросли». Чтобы знать, что мы прорвёмся всегда. Люблю тебя. До панической атаки, до безумия, до того, чтобы самой хотеть дойти до тебя на одной ноге. Жду.» Она отправила и замолчала, прислушиваясь к тишине дома и к бешено стучащему сердцу. Ответ пришёл не текстом. Пришло голосовое сообщение. Одно. Длинное. Она нажала «play» и приложила телефон к уху. Сначала было просто дыхание. Тяжёлое, сбившееся, будто он только что пробежал стометровку. Потом его голос, низкий, хриплый от сдавленных эмоций, прошипел прямо в её ухо, будто он был здесь, в комнате: «Рита… Жемчужинка моя… Ты… Ты меня сейчас добьёшь, честное слово. Я тут сижу, смотрю на эту фотку, и у меня… у меня в голове одна картинка. Как я вернусь. С протезом, без, похуй. Приду, встану перед тобой, и первое, что сделаю… опущусь на одно колено. Здоровое, да, не обессудь, на культе не очень удобно. И поцелую. Вот эту твою татуировку. Прямо здесь, над коленом. Буду целовать, пока она не сойдёт. А она не сойдёт. Это же навсегда. Значит, и я буду целовать тебя там… ну, в смысле, там… всегда. Блять, я несу чушь. От тебя с такими приколами у меня пубертат второй раз начинается, честно. Всё чешется и в штанах тесно… Про вши сам пошучу, да. Блять… Спасибо, что ты есть. Спасибо, что ты такая. Моя сумасшедшая, татуированная, самая красивая на свете девочка. Люблю. Жди. Я скоро.» Сообщение оборвалось. Рита лежала, прижимая горящий телефон к щеке. Щёки горели, по спине пробежали мурашки от его слов, от этого грубого, безумно романтичного и откровенно пошлого обещания. «Пубертат второй раз»… Она фыркнула в подушку, потом рассмеялась тихо-тихо, счастливо. Она потянулась, включила лампу, и ещё раз посмотрела на свою ногу. Цветок в полумраке казался тёмным, живым таинством. Она провела пальцами по коже вокруг него, чувствуя лёгкую пульсацию. Она набрала последнее сообщение. «Жду. Готовься. Ученица тату-мастера должна оттачивать навык на ком-то. Твоё тело будет моим полигоном. Не только в постели. И да… насчёт того, где целовать… я запомнила. Спокойной ночи, мой солдат. Люблю.» Она выключила свет, уткнулась лицом в его подушку, которая теперь, казалось, пахла им, больницей, и едва уловимым, новым запахом антисептика и антисептика с её кожи. Боль в ноге была тихим, настойчивым напоминанием. Не о страдании. О силе. О выборе. О связи, которая теперь была выбита на её плоти так же неразрывно, как в её сердце. Она засыпала с чёткой мыслью: завтра — новый день. У неё есть татуировка. У неё есть учитель. У неё есть семья, которая её ждёт. И у неё есть он. Дикий, яростный, любящий её до панической атаки. И ради всего этого стоило прорости сквозь бетон. Стоило и будет стоить всегда.