Цветы сквозь бетон

Ремонт стал для Кирилла продолжением его ежедневных упражнений — такой же тяжёлой, методичной, а иногда и болезненной работой, но с видимым, осязаемым результатом. Он с каким-то остервенением, почти с наслаждением, сдирал старые, отклеивающиеся обои, выкидывал хлам, оставшийся от прежних хозяев. Каждый содранный пласт был словно слой его старой, искалеченной жизни. Под ним оставалась голая, шершавая стена — чистый лист. По вечерам, когда за окном темнело, они красили. Рита выбирала цвета — тёплый серый для основной комнаты, глубокий синий для акцентной стены в кабинете. Кир методично прокрашивал валиком, а она, взяв тонкую кисть, выводила на стенах причудливые узоры, похожие на те, что она делала в своих эскизах. Иногда это были просто абстрактные линии, иногда — силуэты птиц, цветов, звёзд. Каждый раз, когда он видел её, сосредоточенную над очередным рисунком, у него щемило в груди. Это было её искусство, её душа, вплетаемая в стены их общего дома. Иногда к ним присоединялись Макс и Даня. Макс, с профессиональной ловкостью, помогал Рите с мелкими деталями, они спорили о цветах и линиях, как два художника. Даня же неизменно вставал рядом с Кириллом — они вдвоём прокрашивали самые высокие углы и потолки. «На то вы и дылды, — шутил Макс, глядя на них. — Высокий рост должен быть оправдан хоть чем-то, кроме ударов головой о косяки». Работа шла под громкую музыку, которую ставил Макс, и под их бурные, перекрикивающие грохот разговоры. Один раз снизу пришли соседи — супружеская пара, от которых постоянно пахло перегаром и дешёвым табаком. Они попытались предъявить претензии по поводу шума. Кир вышел к ним в подъезд, не вытирая краски с рук. Он не стал грубить. Он просто стоял, слушал их захлёбывающиеся жалобы, а потом сказал тихо, глядя куда-то мимо них: — Мы делаем ремонт. До девяти вечера, по закону. Вы же сами не тише — я каждый вечер слышу ваши ссоры и вашу музыку. Давайте договоримся по-хорошему. Мы будем стараться тише после восьми. А вы… перестанете орать на детей по ночам. Договорились? Он даже не повысил голос. Но в его спокойной, абсолютно уверенной интонации было что-то, что заставило соседей смолкнуть и ретироваться. Жалоб больше не поступало. Макс потом хохотал: «Блять, Кир, ты как тот мафиозо в кино! Спокойный такой, но все сразу понимают — связываться не стоит». За неделю в кабинете появились два стола — один, широкий, под три монитора для Кирилла, и второй, поменьше, с хорошей лампой и наклонной столешницей для Риты. Они уже работали там, растягиваясь на удобных новых креслах. Кир — над очередным заказом на вёрстку сайта, Рита — над эскизом тату для нового клиента, которого прислал Глеб. Деньги от Кирилла и её первые серьёзные заработки медленно, но верно превращались в новую мебель, в шторы, в утварь для кухни. Рита часто смотрела на него, склонившегося над экраном, и удивлялась. Она не понимала, как он может разбираться в этих бесконечных строках кода, в этом цифровом хаосе. Но она слушала. Каждый раз, когда он, закончив очередной этап, звал её: «Рит, иди посмотри!», она подходила, садилась к нему на колени, осторожно, чтобы не задеть протез, и он показывал ей макеты, объяснял, что и как будет работать. Он говорил о «бэкенде», «фронтенде», «адаптивной вёрстке», и его голос, обычно такой резкий, становился спокойным, увлечённым, почти педагогическим. — Видишь, тут система ломается, если входные данные кривые, — объяснял он, проводя пальцем по строке кода. — Нужно либо ставить жёсткие ограничения, как в уставе, либо делать «защиту от дурака» — чтобы само адаптировалось. Я выбираю адаптацию. Над уставами нас уже достаточно натренировали. — в его словах сквозил отзвук той самой философии, которую он бросил в лицо Игорю Петровичу: не сломаться под системой, а найти способ жить вопреки, обойти ограничения. И она видела, как эта ярость, направленная в конструктивное русло, превращается в элегантные, работающие решения. И она слушала. И понимала, что мокнет. Не только от его силы, от его мускулов, которые играли под футболкой, когда он жестикулировал. Она мокла от осознания, что этот человек — не просто её яростный защитник, не просто солдат, выживший в аду. Он был чертовски умным. Изобретательным. Творческим в своей, цифровой, сфере. Он строил целые миры из ничего, из строк кода, и за это ему платили деньги. Он был её. И это чувство обладания чем-то настолько ценным, настолько многогранным, сводило её с ума. Именно это чувство привело её под его стол в то самое утро. Он встал раньше, до рассвета, чтобы доделать срочный проект. Клиент ждал на оценку к десяти утра. Кир закончил в семь, отправил работу и откинулся на спинку кресла, вытирая ладонью лицо. Усталость, знакомая и почти приятная, гудела в мышцах. Через час за Ритой должны были заехать Макс и Елена Витальевна — у них была назначена примерка свадебного платья. Платье, которое она будет выбирать на деньги, заработанные его трудом, маленький подарок. Эта мысль грела его сильнее, чем утренний кофе. И вот, пока он сидел, глядя на экран с отправленным файлом, он почувствовал, как его штанина натянулась от её прикосновений. Он посмотрел вниз. Рита, одетая только в его старую футболку, которая едва прикрывала её бедра, уже сидела на коленях между его ног. Она смотрела на него снизу вверх, и в её тёмных глазах читалось не просто желание, а то самое, сокрушительное восхищение, которое она не всегда умела выразить словами. Не говоря ни слова, она расстегнула его штаны. Её пальцы были тёплыми и уверенными. Кир замер, только его дыхание стало глубже. Она не спрашивала разрешения. Она сама хотела этого. Хотела отдать ему эту дань восхищения. Она взяла его в рот. Не сразу, не жадно. Медленно. Нежно. Сначала лишь кончиком языка провела по самой чувствительной части головки, заставив его тело дрогнуть. Потом, постепенно, приняла его глубже, обхватив губами, лаская языком. Её движения были дразнящими, исследовательскими, полными той же сосредоточенности, с какой она работала над татуировкой. Кир откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Его рука автоматически опустилась и запуталась в её рыжих волосах. Он не направлял её, не принуждал. Он просто держался за них, как за якорь, чувствуя каждое движение её головы, каждый вибрационный стон, который она издавала, чувствуя его вкус. Здесь, в их пустом ещё кабинете, за закрытой дверью, ему было насрать на всё. Не нужно сдерживаться, не нужно бояться, что кто-то услышит или осудит. — Бля… — вырвался у него низкий стон, когда она особенно глубоко взяла его, коснувшись нёба. — Рита… так, детка… вот так… Он комментировал её действия громко, хрипло, с матами и самыми грязными, самыми нежными словами, которые только приходили в голову. — Чувствуешь, как ты меня… ах… Какой у тебя ротик… блять, я сейчас… Она ускорилась, почувствовав его напряжение. Её рука легла на его живот, чувствуя, как мышцы там каменеют. Кир зарычал, его пальцы сжались в её волосах, но не толкали, лишь придерживали. Весь мир сузился до этого влажного, горячего, невероятно тесного пространства её рта и до бушующего в нём огня. И в этот самый момент, когда волна удовольствия уже готова была снести ему голову, на мониторе его ноутбука, стоявшего прямо перед ним, всплыло уведомление. Негромкий, деловой звук уведомления. Сообщение от клиента. И строчка: «Перевод на сумму… зачислен.» Успех. Ебанный, материальный, оглушительный успех. Его работа принята. Оплачена. Сумма была не астрономической, но это был его заработок. Чистый. Не компенсация за отнятую ногу, не подачка, не деньги с тёмного мероприятия. Его ум, его время, его дисциплина. В этот самый миг, когда его девушка, его будущая жена, доводила его до исступления под столом, сидя на полу в их общем доме. Это сошлось в одну точку. Триумф. Триумф во всём. В профессии. В любви. В жизни. В этот миг призраки «Восхода» с их казёнными стенами, садистом-инструктором и философией сломленной воли окончательно рассыпались в прах. Его воля, его ярость, его любовь построили это — тёплые стены с её рисунками, столы для комфортной работы рядом, женщину у его ног и цифры на экране, доказывающие: он может. Он не инвалид, которого списали. Он — человек, который выиграл. Контроль лопнул. — БЛЯТЬ, РИТА! — закричал он не своим голосом, и его тело выгнулось в последнем, сокрушительном спазме. Он кончил ей в рот, держась за её голову, глядя в потолок широко открытыми, ничего не видящими глазами. А потом его взгляд упал на монитор, на ту самую строчку о зачислении. И он рассмеялся. Хрипло, счастливо, почти истерично. Он потянул её наверх, к себе, не давая ей отстраниться, и поцеловал в губы, чувствуя на её языке свой же вкус. — Видишь? — прошептал он, тыча пальцем в экран, его дыхание ещё не выровнялось. — Видишь, жемчужинка? Всё. Всё получается. И работа, и ты… Всё, блять, получается. На эти деньги… — он выдохнул, глядя на неё, — мы купим тебе самое ахуенное платье. И диван. Настоящий. В гостиную. Чтобы не скрипел. Или кровать. Выбирай, королева… Она, запыхавшаяся, с распухшими губами и сияющими глазами, кивнула и прижалась к его груди. Они сидели так в тишине, нарушаемой только их тяжёлым дыханием и редкими рабочими уведомлениями. Успех витал в воздухе, смешиваясь с запахом краски, свежего дерева и секса. Их успех. Выстраданный, вырванный, построенный своими руками. И этот утренний триумф под столом был не просто интимной шалостью — это был акт освящения их нового пространства. Отныне этот кабинет, этот дом был местом, где он побеждал. Не в драке, не на войне, а в жизни. И она была его самой дорогой наградой и соратницей в этой, главной битве. Гости пришли как договаривались. Звонок в дверь вырвал Кирилла из сладкой, пост-оргазмической прострации. Он торопливо поправил одежду, провёл рукой по отросшим волосам, но скрыть лёгкую дрожь в мышцах и растрёпанный вид было невозможно. Елена Витальевна вошла первой, обняла его крепко, потом так же крепко прижала к себе Риту, даже не обратив внимания на его взъерошенность или её слишком яркие губы. — Детки, — только и сказала она, и в этом слове был весь мир. Она прошлась по квартире, внимательно осматривая свежевыкрашенные стены, рисунки Риты, два новых стола в кабинете. — Какие вы молодцы, — повторяла она, и её голос дрожал от гордости. — Совсем по-взрослому. Красиво. Макс, вертясь рядом, не упускал возможности вставить свои пять копеек: — А это мы вместе с Ритой рисовали, вот эти завитушки! Мы — искусство! Ну и дылды, конечно, — он кивнул в сторону кабинета, — охрана и помощь. Без них никуда. Кир и Рита переглянулись и тихо посмеялись. Его взгляд невольно скользнул под свой стол, где ещё витал призрак утреннего безумия. Она поймала этот взгляд, и её щёки слегка порозовели. Он наклонился и коротко, но выразительно поцеловал её в губы — поцелуй-напоминание, поцелуй-обещание продолжения. — Ну что, жених, — сказала Рита, отстраняясь и снимая с вешалки куртку. — Мы поедем. Ты… отдыхай. Кир кивнул, хотя об отдыхе и не думал. Ему нужно было ещё позаниматься упражнениями, чтобы не потерять форму, сгонять к реабилитологу, а вечером — доделать ещё один проект. И, конечно, придумать, как достойно отблагодарить её за утренний сюрприз. Когда дверь закрылась, Кир прислонился спиной к холодному металлу двери, опустил голову и выдохнул. В груди бушевало странное чувство — умиротворение, смешанное с лихорадочной энергией. Он наконец управлял своей жизнью. Не война, не больница, не преследования диктовали ему правила. Он сам строил каждый день. С девушкой, которую любил всю свою жизнь, а сейчас… Любит с каждый днём только сильней. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Михеева. Короткое, деловое: «Дело движется. Он уже не брыкается. Скоро передача в суд. Держитесь.» По лицу Кирилла медленно, неукротимо поползла широкая, довольная улыбка. Не злорадная. Победная. Олег Черных ломался. Система, которую тот считал своей, работала против него. Скоро — суд. А потом — полная, окончательная свобода. Он сунул телефон обратно в карман и с новыми силами взялся за гантели, стоявшие в углу «траходрома». В свадебном салоне царила атмосфера тихой, светлой истерии. Рита, окружённая белым тюлем и атласом, чувствовала себя немного не в своей тарелке. Она мерила одно платье за другим — пышные, с кринолинами, строгие, до пят, с вышивкой и без. Всё было красиво. Но не то. Не её. Елена Витальевна сидела на бархатном диванчике рядом с Максом, который вёл себя непривычно тихо, наблюдая за процессом. Рита, выходя из примерочной в очередном «не том» платье, ловила её взгляд и видела в нём не осуждение, а мягкую поддержку. Она уже давно, не сговариваясь, называла её просто «мама». И каждый раз, когда это слово срывалось с её губ, глаза Елены Витальевны наполнялись скупой, счастливой слезой. Макс, глядя на эту сцену, тихонько, словно самому себе, высказал мысль, что крутилась у него в голове: — Нас с Даней, конечно, не распишут официально. Пока. Но блин… хотелось бы для себя. Чисто. Кольца… костюмы одинаковые… — Он помолчал, и на его лице промелькнула редкая задумчивость. Он вдруг увидел в Рите не просто подругу, а знамя. Она шла под венец с тем, кого любила, наперекор всему миру. Это был вызов, который он, со своим Даней, бросал тихо, но с тем же упрямством. — Хотя на Даньке и платье было бы ахуенным… Ладно, шучу. Вы бы… вы бы были не против? Если мы тоже… как-нибудь… для себя? Он не закончил, потому что Елена Витальевна обняла его. Просто так. Крепко, по-матерински. Она ничего не сказала. Не нужно было. В этом объятии было всё: принятие, поддержка, благословение. Макс прижался к её плечу на секунду, пряча влажные глаза, и кивнул. Понял. Не против. Никогда не будут. И вот, когда Рита уже начала отчаиваться, консультант принесла ещё одно. Простое, сложенное на вешалке. — Попробуйте, это новое поступление, очень необычный крой. Рита надела его и замерла перед зеркалом. Потом медленно раздвинула шторку примерочной. В воздухе повисла тишина. Она стояла в платье из тончайшего белого кружева. Оно не было пышным или длинным. Оно заканчивалось чуть выше колена, облегая её фигуру так, будто было сшито именно для неё. Кружево прикрывало всё, что нужно, но сквозь его ажурную вязь угадывались линии тела, делая платье неимоверно сексуальным и при этом элегантным, даже скромным. Оно не скрывало её. Оно подчёркивало. Не только тело — а её суть. Хрупкую и несгибаемую. Ту, что выжила. Оно было простым. Совершенным. Её. Елена Витальевна прикрыла ладонью рот. В её взгляде была не только гордость, но и глубокая, материнская боль: её невестка, её дочь по духу, стояла в белом, и эта невинность была выстрадана, отвоевана у тьмы. Это был триумф, а не дань традиции. Макс присвистнул, протяжно и с нескрываемым восхищением. — Ну всё, — выдохнул он наконец, ломая тишину. — Господи, Рит… До свадьбы Киру не показывай. Он его порвёт на тебе. Буквально. Разорвёт в клочья, не дойдя до загса. Это… это бомба. Рита медленно повернулась перед зеркалом, ловя своё отражение. На её губах расцвела та самая, абсолютно счастливая улыбка. Она увидела в этом отражении не жертву, не беглянку. Она увидела невесту. Кириллову невесту. Себя, получается. — Всем зашло? — тихо спросила она, уже зная ответ. — Зашло, — хором ответили Елена Витальевна и Макс. Выбор был сделан. Не просто платье. Символ. Лёгкость после тяжести. Красота, рождённая из боли. И обещание новой жизни, которое она наденет в тот день, когда станет наконец-то Ковалёвой. По приезду домой Рита совершила настоящее тайное действие. Сняв с вешалки драгоценный чехол, она прошмыгнула в траходром и засунула его в самую глубь старого хозяйского шкафа, под стопку его футболок. Кир, услышав шорох, появился в дверях, опираясь на косяк. — Ну? — спросил он, и в его глазах горел неподдельный, детский интерес. — Покажешь? — Нет, — отрезала она, захлопывая дверцу шкафа. — Ну хоть примеришь? — попробовал он другую тактику, подходя ближе, его руки легли ей на талию. — Ни за что, — она отбилась от его поцелуя, смеясь. — До дня свадьбы — это тайна. Ты всё испортишь. — Как испорчу? — он притворно возмутился, прижимая её к шкафу. — Я буду самым почтительным… — Ты порвёшь его на мне, не дойдя до загса, — перебила она, цитируя Макса, и увидела, как в его глазах вспыхивает тот самый, тёмный, понимающий огонёк. Он знал, что она права. Они ужинали на кухне за их новым, пока что единственная новая мебель на кухне, небольшим столом. Рита приготовила что-то простое — пасту с томатным соусом и курицей. Кир ел с таким видом, будто перед ним шедевр мировой кулинарии. — Боже, жемчужинка, это ахуенно, — говорил он, наматывая на вилку спагетти. — Мы точно не умрём с голоду. Ты волшебница… Простите, миссис Ковалёва, не волшебница. Ведьма. А потом наступило время благодарности. Не словесной. Та благодарность, что жила у него в крови, в мышцах, в каждом нервном окончании, вспыхнувшая ещё утром под столом. Он помог ей убрать со стола, и его движения были уже другими — плавными, но полными скрытого напряжения. Взгляд — пристальным, владеющим. Он взял её за руку и повёл в их ложе, где теперь лежал только матрас на полу, застеленный свежим бельём. — Ложись, — сказал он тихо, и в его голосе не было просьбы. Она легла, и он опустился рядом, но не стал раздевать её сразу. Он целовал её. Долго. Медленно. Сначала губы, потом шею, грудь. Его руки снимали с неё одежду, обнажая кожу дюйм за дюймом. Но когда она была полностью голая, он не стал ложиться на неё. Вместо этого он улёгся спиной к подушкам, прислонённым к стене, и потянул её к себе. — Сюда, — прошептал он, и его руки крепко обхватили её бёдра, поднимая и направляя. Но вместо того, чтобы позволить, она замерла, её тело напряглось. Глаза, полные желания и стыда, метнулись в сторону. — Нет… Кир, не надо так… Я же… — её голос сорвался на шёпот, полный древней, въевшейся горечи. — Там же… ты знаешь. Я грязная. Словно красной раскалённой иглой эти слова кольнули его в самое нутро. Не больно — яростно. В его глазах вспыхнул не гнев на неё, а свирепая, бескомпромиссная нежность. — Заткнись, — сказал он тихо, но так, что каждое слово прозвучало как приказ, высеченный в граните. Его руки не отпустили её бёдра, а, наоборот, сжали крепче, поднимая её, несмотря на слабое сопротивление. — Ты будешь сидеть здесь. И смотреть, как я доказываю тебе, что ты лжёшь. На себя. Каждая твоя капля для меня — святая вода. А твоя грязь — это его грех, и он останется там, в зале суда, в секте, на казённой шконке. Здесь её нет. Здесь только ты. И мои губы, которые знают правду. Он усадил её так, чтобы её самая интимная часть оказалась прямо над его ртом. Но прежде чем начать, он на мгновение замер, его взгляд упал на её внутреннюю поверхность бедра, чуть выше колена. Там, на бледной коже, жили цветы сквозь бетон. «Вот она, блять, — пронеслось у него в голове, и всё внутри перевернулось от дикого восторга и яростной нежности. — Моя метка. Моё послание, которое она пронесла сквозь весь ад. Она до сих пор иногда вздрагивает, когда я слишком резко руку поднимаю. Шарахается от меня. И в её глазах, в самые тихие моменты, плавает эта тень… Эта ебучая мысль, что она «испорчена». Что кто-то другой был первым. Бред. Полнейший, конченый бред. Он не был. Он был болезнью, катастрофой, падением метеорита. Он не оставил в ней ничего, кроме ран. А я… я буду зализывать эти раны всю оставшуюся жизнь. И вот эта татуха — моя карта. Которую я буду чувствовать, как дорогу, блять, к её сердцу. Это моё доказательство. Она чистая. Чище всех на свете. И она МОЯ первая. Единственная. И это взаимно. И сейчас она вся здесь, надо мной, доверяет мне самое святое и самое грешное разом». И начал. Но не там, где она ждала. Сначала его губы коснулись не её влажного жара, а края татуировки. Он прильнул к самому первому лепестку, и его язык — горячий, влажный, невероятно нежный — медленно, сантиметр за сантиметром, повторил контур рисунка. — Каждый этот штрих… я его помню, — его губы шептали прямо на её коже, голос был глухим, сдавленным, лишь она могла его расслышать и почувствовать вибрацией. — Ты его делала, когда я в той конуре умирал. Чистая. Ты всегда была чистой. Грязь смывается, жемчужинка. А ты… ты изнутри сияешь. И эта грязь, которую ты в себе носишь — она не твоя. Она его. И я её сейчас всю вылижу. Высосу. Проглочу. Превращу в пыль. Оставлю только тебя. Настоящую. Мою. Он целовал, лизал, впивался в кожу так, будто хотел вобрать в себя не только чернила, но и сам смысл, всю боль и надежду, вколотые в неё. Это было не просто лаской. Это было заклинанием. Исполнением обета. Он оторвался на секунду, его дыхание обжигало мокрую от поцелуев кожу. — Ты слышишь, жемчужинка? Я каждый миллиметр этой хуйни вылижу. Каждый шрам, каждую царапину, которую он оставил не на коже, а в душе. Пока не дойду до самой сути. А там — только свет. Твой свет. И моё имя, выжженное в нём. Это моя пожизненная, блять, работа. Очищение. Самая важная в мире. И только когда последний лепесток был запечатлён жаром его поцелуя, он двинулся выше. Его дыхание обожгло ту самую, сокровенную точку, и она вздрогнула всем телом. «А вот тут… — его мысль слилась с действием, язык вонзился в её плоть с первобытной, хищной нежностью. — Тут святое место. Осквернённое. Так думаешь ты. А для меня — освящённое заново. Каждый раз, когда я в тебя вхожу, каждый раз, когда я целую тебя здесь, я ставлю свою печать. Мою. Ты — Ковалёва. Это больше не его территория. Это никогда не было его территорией. Это — моё святилище. И я буду молиться здесь языком, пока не сдохну под тобой, доказывая тебе это снова и снова». Это не было простым лаской. Это было пиршество. Поклонение. Месть за все те дни, когда он не мог её коснуться. Его язык был настойчивым, изобретательным, безжалостным. Он не просто лизал — он исследовал, вгрызался, впивался в самую суть её чувствительности. Его руки, сильные и шершавые, держали её бёдра в стальном захвате, не давая ей ускользнуть, контролируя каждую её дрожь, каждый толчок таза. — Кир… — вырвалось у неё, когда первая волна накатила неожиданно быстро, сокрушая всё на своём пути. Её тело выгнулось, пальцы впились в его волосы. — Да, кричи, — шептал он, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются в спазме. — Кричи моё имя. Выкрикивай из себя его призрак. Ты не грязная. Ты — омытая. Моим потом, моей болью, моим телом. Я твоё крещение, Рита. И это — твой обряд. Принимай. — Я боюсь, что ты… что ты увидишь меня настоящую! — выпалила она сквозь нарастающие спазмы, её пальцы судорожно вцепились в его волосы, не в силах решить — оттолкнуть или прижать сильнее. Он не остановился. Даже когда её внутренние мышцы судорожно сжимались в оргазме, он продолжал, меняя ритм, находя новые точки, доводя её до исступления. Её мир распался на ощущения. Жар. Влажность. Его язык, пишущий на её теле какую-то новую, непонятную правду. И его хриплый голос, доносящийся снизу, сквозь туман наслаждения: — Настоящую? Я её вижу. Она кончает на моё лицо и плачет от счастья. Больше от тебя мне ничего не нужно. «Вот… вот эта складка… — его мысли текли вместе с соками её тела. — Здесь ты пахнешь не страхом. Ты пахнешь мной. Грехом и раем, которые Я в тебя вложил. А его запах… его запаха тут нет и никогда не было. Он только в твоей голове. А я его оттуда тоже выбью. Своим языком. Своим членом. Своей жизнью. Я буду пахнуть так сильно, что ты забудешь, как пахло раньше». В моменты, когда она почти теряла сознание от переизбытка, его губы вновь возвращались к татуировке, будто подпитываясь от её символа. — Цветы сквозь бетон, — губы шептали в кожу бедра. — Ты проросла. Сквозь его бетон. Сквозь грязь, которую он на тебя вылил. И теперь ты цветёшь. Для меня. Ты — мой первый и единственный цветок. И никакой мерзости в тебе нет. Есть только сила, которая всё это пробила. И я… я буду поливать тебя каждый день. Такой поливкой. Она плакала, смеялась сквозь слёзы, молила остановиться, умоляла продолжать. Её мир сузился до этого жгучего, влажного, невыносимого удовольствия, до его лица под ней, до его рук, впившихся в её плоть. — Пожалуйста… хватит… я не могу… — лепетала она, уже не понимая, что говорит. Он не слушал. Он слышал только её прерывистое дыхание, её стоны, чувствовал, как её соки текут по его подбородку, и это лишь распаляло его. «Можешь, — мысленно парировал он, вгоняя в неё язык так глубоко, как только мог. — Ты всё можешь. Ты выжила. А я… я буду любить тебя так грязно и так чисто, что ты никогда больше не усомнишься. Ты моя первая. Моя последняя. Моя нерушимая. И никакой призрак не отнимет у меня мою правду: ты девственна для меня. Всегда была. Потому что с ним — это была не любовь. Это было насилие над душой. А душа твоя… она ждала меня. И я её нашёл. И теперь отмываю. Вот так». Он довёл её до второго, потом до третьего оргазма, пока она не перестала выть, а лишь хрипло, бессильно всхлипывала, её тело сотрясали мелкие, непрекращающиеся конвульсии. Только тогда он отпустил её бёдра. Аккуратно, почти нежно, переложил её со своего лица на простыни. Она лежала, раскинувшись, с мокрым от слёз и пота лицом, дыша через раз, абсолютно разбитая, абсолютно принадлежащая ему. — Видишь? — прошептал он хрипло, его голос был полон глубочайшего удовлетворения. — Я же обещал. Каждый контур. Каждый день. Ты — моя Библия, Рита. И самая главная заповедь в ней — «Она чиста». Всё остальное — ересь. Его слова, его тень — это пыль. А я её стираю. Каждым прикосновением. Пока не останешься только ты. Та, которая ждала меня с первого класса. Моя первая и единственная. Пока чернила не сотрутся. А они… — он провёл по рисунку подушечкой пальца, — они навечно под твоей кожей. Там, где теперь мои поцелуи. Они навсегда. Как и мы. — Я твоя… — хрипло, сквозь рыдания, выдохнула она, и это было не утверждение, а открытие, прорывшееся из самого нутра. — Моя, — тут же подтвердил он, улыбаясь, казалось бы, самой лучшей улыбкой. Улыбкой, от которой её тело готово было отдаться на растерзание. Только ему. — Чистая. Первая. Единственная. Он встал перед ней на колени, скидывая с себя остатки одежды. Его член, твёрдый, взбугренный венами, почти болезненно возбуждённый, стоял перед её полузакрытыми глазами. Он не стал тратить время на прелюдии. Одним резким, глубоким движением он вошёл в неё. Она вскрикнула — не от боли, а от шока, от этой внезапной, абсолютной заполненности. И начал трахать её. Именно трахать. Без нежностей, без сентиментов. Так, как хотел. Глубоко, жёстко, с той самой яростью, что всегда жила в нём, но теперь была направлена в единственное, священное русло. Каждый толчок был выверенным ударом, каждый уход — обещанием возвращения. Он держал её за бёдра, поднимая её навстречу себе, меняя угол, чтобы с каждым движением задевать самое сокровенное. — Чья? — рычал он, вгоняя в неё себя по самое основание. — Чья, блять? Скажи! — Твоя… Кир, твоя… — выдыхала она, и её голос срывался на каждом толчке. — Громче! Чтобы стены слышали! Чтобы соседи знали, чья ты! — ТВОЯ! — закричала она в полный голос, и её ноги обвились вокруг его талии, притягивая его ещё глубже. Он ускорился. Его движения стали почти животными, дикими. Он вкладывал в них всю свою мощь, всю свою страсть, всю свою благодарность. Он хотел, чтобы она забыла всё. Имя отца. Страхи прошлого. Даже своё собственное имя. Он хотел, чтобы в её сознании навсегда выжглось только одно — он. Его тело в её теле. Его имя на её губах. Он доводил её до оргазма снова и снова. Её тело, уже измученное, отзывалось на каждое его движение новыми, невероятными по силе спазмами. Она кричала, плакала, царапала ему спину, впивалась зубами в его плечо. Она сжимала его изнутри так, что у него темнело в глазах, и это лишь подстёгивало его. Когда его собственная точка невозврата приблизилась, он одним последним, сокрушительным толчком пригвоздил её к матрасу и замер, вливая в неё всё, что у него было. Его рык был низким, диким, победным. Он кончал, чувствуя, как её внутренности в ответ судорожно сжимаются вокруг него, выжимая последние капли. Он не выходил из неё сразу. Рухнул на неё всем весом, прижав к матрасу, уткнувшись лицом в её шею. Они лежали так, сплетённые, дыша на одном разбитом ритме. Потом он медленно перевернулся на бок, увлекая её за собой, чтобы не давить. Она не могла вымолвить ни слова. Её губы дрожали, веки тяжело опускались. Она просто прижалась к его груди, слушая бешеный стук его сердца, постепенно замедляющийся. Он обнял её, его ладонь легла на её потную спину, гладила, успокаивая. — Вот так, — прошептал он хрипло ей в макушку. — Вот так ты всегда будешь помнить, чья ты. Моя. Только моя. Каждая клеточка. Каждый стон. Каждая слезинка. А я буду вбивать тебе одну мысль — Рай пахнет тобой. Не ангелами. Тобой. Солёной, грешной, святой. И я в него всё-таки попал. Несмотря ни на что. И буду охранять этот свой рай от всех демонов. Особенно от тех, что живут в твоей голове. Победой. Вот такой победой. Она не ответила. Ей не нужно было. Её тело, её полная, абсолютная капитуляция, её беззвучное «да», запечатленное в каждом вздрагивании мышц, говорили за неё. Она была его. И эта ночь, эта грязная, прекрасная, всепоглощающая близость, была лишь очередным, неоспоримым тому доказательством. Выжженным в её плоти и в её душе.