Провожая облака

      Болтая в чашке крепко заваренный эрл грей — по виду один в один виски, но пьют в двенадцать или аристократы, или дегенераты, как говорится; к последним Том себя не относил, а первыми могли считаться разве что Люциус и Белла из всех присутствующих, — Том думал о том, что им делать. Малфой на посту Министра магии отсидел уже два срока, и избиратели не поймут, если он будет выдвигаться в третий раз подряд, а кого-то из своих самых близких людей на этот пост он просто был обязан выдвинуть — в самом деле, не Дамблдору же проигрывать с его программой о всеобщем благе и дружбе с маглами.       Предвыборная гонка начиналась всего через месяц, а у них — только общие наметки программы без каких-то особых идей; реформ, однако же, хотелось, при этом сильно.       — А если мы сделаем так называемую начальную школу для маглорожденных? — задумчиво покачивает пером в руке Барти. — Будем обучать детей писать перьями, познакомим с волшебным миром. Да и перья эти, если честно, я считаю убирать пора. Меньше, чем через полтора года двадцать первый век стукнет, а мы в средневековье застряли, можно же перейти хотя бы на перьевые ручки для начала.       — Ручки мелковато для выборов Министра, школа — слишком общее, в этом нет ничего принципиально нового, — отбивает Малфой.       — В том-то и проблема, что мы много сил и идей ранее уже вложили в две кампании Люциуса. Нам нужен светлый и незамутненный взгляд на ситуацию, — задумчиво тянет Долохов. — У вас вроде жених появился, разве нет, Том? Вот давайте его и спросим.       — О да, именно в его светлую голову дельная мысль и придет, — фыркает Северус, откидываясь на спинку кресла.       Белла скептично вздергивает брови:       — Что за сарказм, Северус? Слышала, что это мальчишка Поттеров, да, семейка конечно светлая, но может он предложит что-то новое.       Их прерывает появившийся с тихим хлопком Диккенс:       — Хозяин, мастер Гарольд просит вашего мнения касательно сада.       Том задумчиво мычит и пропускает мимо вопрос о том, кто такой Гарольд, если его жениха должны звать Чарльз, ставит чашку на стол и понимает, что этот предлог — прекрасная возможность дать себе и его людям небольшую передышку от мозгового штурма. Он поднимается, и подходит к окну, за которым во всю силу уже играет октябрь, необычно теплый для этих мест; створки поддаются без скрипа, и он выглядывает в окно, опираясь локтями на подоконник и находя высокую фигуру своего жениха в ближайшей россыпи кустов, которые Гарри обещал подлечить и к началу весны выправить в красивую живую ограду.       — Чего ты хотел спросить, Гарри? — он чувствует, как за его спиной, тоже выглядывая из окна, собрались все, кроме посмеивающегося себе под нос Северуса.       — Ты хочешь, чтобы сад цвел и зимой тоже? Или мы сделаем небольшую оранжерею на чердаке, а сад оставим так, чтобы снег зимой лежал? — Гарри наконец вскидывает голову к окну чужого кабинета и вздрагивает, замечая там помимо Тома четырех посторонних. — У тебя работа? Прости, я не должен был тебя отвлекать.       — Нам все равно нужна была передышка, — Том улыбается и ловит немного неуверенную ответную улыбку. — Давай сделаем оранжерею дома.       — О, да, хорошо. Тогда все, не отвлекаю вас, — Гарри неловко кивает и возвращается к работе над кустами, еще чувствуя чужие взгляды на своей спине.       — Придешь на ужин?       — А надо?       — Если тебя не смутит компания, то надо, хотим у тебя кое-что спросить.       — Тогда приду, — Гарри коротко взмахивает ладонью, и зелень кустов становится немного ярче. — Через четверть часа?       — Да. Будем тебя ждать.       Гарри еще что-то согласно мычит, когда Том наконец отгоняет своих людей, закрывает окно и, оборачиваясь, видит любопытные взгляды; у Беллы глаза помимо этого светятся еще и лукавством, и Том устало вздыхает, прекрасно зная, что за этим последует.       — Вы изменились, Том, — говорит женщина. — Стали мягче и, что это вообще было? Вы правда улыбались и флиртовали с этим мальчиком?       — Он мой жених, Белла, мне положено с ним флиртовать, — немного приукрашивает Том, ловя чуть ехидный взгляд Северуса и закатывая на это глаза — оба знают, что это едва ли на самом деле можно назвать флиртом, и это все равно разбивается о стену неприступности Гарри.       — А Чарльз Поттер? — переспрашивает Долохов, потому что именно он из кучи личных дел волшебников Британии отбирал тех, кто мог бы в теории заинтересовать Мракса.       — А Чарльз Поттер — его старший брат, которого родители не захотели отдавать нашему очень темному и очень страшному лорду.       — Не ерничай, Северус, — уже в который раз бросает Том, но не отрицает сказанного: смысл, если это правда? — Но в начале августа ко мне действительно пришел именно Гарри. Контракт был заключен, помолвка действительна, мы теперь учимся уживаться друг с другом.       — Так уж и учитесь? Мне показалось, что мальчик уже из вас веревки вьет, — поддразнивает Белла.       — Ты тоже прекрати. Устроили мне тут балаган. Я всем доволен, Гарри вроде тоже — на этом разговор о моих отношениях закончен. У нас на носу выборы, а мы обсуждаем мою личную жизнь.       — Смею напомнить, что именно ваша «личная жизнь», согласно идее Тони, может предложить нам что-то хорошее, — уточняет Барти. — В этой связи считаю обсуждение логичным.       Том трет пальцами переносицу; правда, ну вот зачем он возвращал себе свою адекватность, если теперь его ближайший круг имеет наглость над ним потешаться?

***

      — А нельзя сделать леди Беллатрису основным кандидатом? — спрашивает Гарри таким тоном, будто это самая логичная мысль из всех возможных. — Леди станет первым Министром-женщиной, с грамотной стратегией и хорошей программой за нее пойдет голосовать половина Британии — все те женщины, которые до сих пор нередко задвигаются своими мужьями, отцами и братьями назад. Да, мы получим некоторую оппозицию в виде мужского населения, но здесь уже надо выигрывать по программе, которая будет устраивать мужчин.       Взрослые маги чувствуют себя так, будто их приложили чем-то тяжелым по голове, и только Северус ничему не удивляется: что бы он ни говорил остальным, сам он прекрасно знал о подкованности крестника в этой теме. В конце концов, эта тема тесно перекликается с правом и юриспруденцией — той сферой, в которую и хотел уйти Гарри.       — Также можно сделать упор на развитие маглорожденных и магловоспитанных. У вас была идея о начальной школе? Это же прекрасно. Маглорожденные по статистике составляют больше половины всех наших магов, и те, кто уже повзрослел, точно прочувствовали на себе недостаток базовой информации, а также то, что к ним относятся с пренебрежением в том же министерстве. Так сделайте гранты для маглорожденных, стажировки, чтобы они могли показать себя. Министерство, больница Святого Мунго — там всегда недостаток работников, а потомственные маги все еще не хотят признавать тех, кто, по их мнению, хуже них только из-за чистоты крови, — Гарри осекается, вдруг понимая, что сказал это в обществе тех, кто почти поголовно были чистокровными, но затем встряхивает головой: они хотели получить его независимое мнение — они его получили.       — Где ж ты скрывался все эти годы? — пораженно спрашивает Барти, пытаясь вспомнить младшего Поттера; именно он отвечал за образовательный отдел, он не мог никак пропустить этот неограненный алмаз мимо себя.       — Я сквиб, мистер Крауч, — слишком просто для такого заявления пожимает плечами Гарри. — А на сквибов также не принято обращать внимание, даже больше, чем на маглорожденных.       — Но ты колдовал там, в саду, — хмурится Малфой.       — Сквиб с парой «особенностей», скажем так, — привычно усмехается Гарри. — Так что, уважаемая группа серых кардиналов, я смог вам помочь?       Долохов вдруг оглушительно смеется, похлопывая себя по бедрам:       — Да ты золото, малец! — он поворачивается к Тому. — Мой очень темный и очень страшный лорд, если бы вы и дальше скрывали его от нас, мы бы вам этого не простили!       — Заткнись, Тони, — вздыхает Том и качает головой. — Давайте расходиться, а завтра я буду ждать от вас перечень идей, которые действительно «сыграют» среди населения. Собрание окончено, все свободны.       Гарри с немного неловкой улыбкой кивает в ответ Люциусу, Барти и Белле, пожимает руку воодушевленному Долохову и терпит привычное взлохмачивание своих волос Северусом; все они скрываются в зеленом пламени камина, и они с Томом остаются одни. Гарри оборачивается к Тому:       — Устал, да? — Том согласно мычит и прикрывает глаза, в которые будто песка насыпали, позволяя себе немного расслабиться в отсутствие посторонних. — Ты можешь завтра никуда не ходить и не устраивать собраний дома?       — У нас скоро выборы, мне некогда отдыхать.       — Да, а после них ты скажешь, что должна прибыть какая-нибудь иностранная делегация и тебе нужно будет готовиться. Потом будет какой-нибудь форс-мажор в том же образовательном отделе: вдруг, не знаю, Дамблдор на покой решит уйти, и надо будет искать нового директора в Хогвартс. Потом еще что-то и еще, Том, ты не можешь откладывать отдых вечно. Когда в последний раз у тебя был выходной?       Том пытается вспомнить, но на ум приходит только день, когда он чуть не свалился с истощением прямо посреди очередного собрания и взял себе передышку на пару часов, а после снова вернулся в строй. Гарри вздыхает и подходит к нему, а затем вдруг встает позади и кладет руки на его плечи, начиная медленно и аккуратно их разминать; Том замирает, обескураженный первым прикосновением, инициированным именно Гарри.       — Пожалуйста, Том. Британия не развалится от всего одного твоего выходного, и Дамблдор не захватит власть одним днем, и твои люди смогут обработать мысли и идеи как следует. Пора отдохнуть.       Том поднимает руку и кладет ее поверх кисти Гарри, поглаживая указательным пальцем кожу на запястье под манжетой мягкой чужой рубашки:       — Хорошо, Гарри, завтра никакой работы. Но и дома я не могу весь день сидеть, хочешь, свожу тебя в лес, пока еще снег не выпал?       — Хочу, — послушно кивает Гарри. — Давай сегодня ляжем пораньше? — он напоследок мягко проводит раскрытыми ладонями по чужим плечам и наконец отступает.       — Давай. Только я завтра не встану рано, ладно? Можем взять с собой еду и пойти в середине дня, пообедаем на берегу озера в лесу, я поставил там когда-то маленькую беседку.       Гарри мягко улыбается и согласно мычит:       — Доброй ночи, Том. Выспись хорошенько.       — И ты, Гарри. Спокойной ночи.

***

      Гарри внезапно для себя обнаруживает бытность Томом совой очаровательной — кажется, дай тому волю, и он бы вставал не раньше обеда хоть каждый день, вот только напряженная работа не позволяет.       Пока Том еще спит, он просит Кэрролла ближе ко времени собрать им обед в сумку с магическим расширением, а сам скрывается в библиотеке, возвращаясь к недочитанной книге по совместимости компонентов зелий написания примерно времен Слизерина, и откладывает ее только тогда, когда через несколько часов появляется Диккенс со словами о том, что его хозяин вышел из покоев.       Том спускается вниз уже полностью собранный, и Гарри оставляет его пить «утренний» кофе, а сам идет в свою комнату за теплой мантией: да, октябрь вышел неожиданно теплым, но стылый ветер, приходящий с окрестных холмов, все равно иногда пробирал до дрожи.       Гарри провел в поместье практически три месяца — четверть времени, отмеренного для них контрактом — и за это время в лес не выбрался ни разу: банально не хотелось ходить там в одиночку. Теперь наконец-то удалось вытащить Тома из его работы, и Гарри был намерен получить от этой прогулки абсолютно все.       Маленькая калитка, ведущая за пределы поместья, немного скрипит, слишком долго неиспользуемая, а каменная дорожка под ногами плавно сменяется уже опавшими с берез листьями и иголками лиственниц; тропинки нет, и Гарри просто послушно идет рядом с Томом, который словно шестым чувством знает, куда им идти. Воздух наполнен тем самым непередаваемым запахом Леса — дядя Вернон однажды возил их с семьей на природу, еще не отчаявшись сделать из него и Дадли настоящих бойскаутов, но оба в этом деле успешно провалились, когда чуть не получили по любопытным лицам упругой спицей от палатки.       Где-то недалеко слышится стук дятла, когда Том нарушает тишину:       — Хочу тебе рассказать кое о чем, — Гарри расслабленно мычит, показывая, что слушает. — Я не знаю, что тебе рассказывали обо мне, и ты продолжаешь шутить о моем темном лордстве, но мне уже давно следовало рассказать тебе о том, что происходило и произошло еще до твоего рождения.       Гарри немного приближается так, что теперь они идут почти плечом к плечу:       — Большую часть я знаю, Том, уже давно на самом деле искал информацию. У меня не было возможности подготовиться до моего прибытия, но это не значит, что я не хотел узнать больше после этого.       — Значит, ты знаешь о том терроре, который я творил в семидесятых, и знаешь, что за глаза темным лордом меня называют вполне справедливо. Почему твое отношение… никак не поменялось?       Гарри задумчиво жует нижнюю губу:       — Это наверное прозвучит ужасно, и лицемерно, и несправедливо по отношению к тем магам, которые пострадали, но твои действия не затронули мою семью. Да и у меня были те несколько недель, за которые я успел немного узнать тебя, прежде чем составил всю картину произошедшего. Не знаю почему, но ты теперь другой, да, Том?       — Да, — невесело хмыкает Том, думая, что разговор идет не совсем по тому плану, который он ожидал. — Стоило всего лишь развоплотиться на несколько лет, — а затем он как будто ныряет в омут с головой: — В самом начале я действительно хотел для Британии лучшего, а затем нашел в одной из книг упоминание крестражей. Ты знаешь, что это такое?       — Нет. Что-то темное, да?       — Одно из самых темных направлений из всех существующих. Разделение души с целью обрести бессмертие, — он слышит, как Гарри рядом давится воздухом, но продолжает. — Ни в этой книге, ни в других по этой теме, однако, не было сказано о том, что с созданием крестражей постепенно приходит безумие, и после нескольких разделений души от меня-прошлого не осталось ничего. Тогда и начались все нападения так называемых Пожирателей смерти, а меня окрестили новым темным лордом. Что я считаю на самом деле везением — так это одно шальное проклятие, которое я поймал в одном из рейдов и которое отправило меня в небытие на несколько лет. И только в восемьдесят шестом я наконец догадался, что для возвращения мне нужно собрать обратно свою душу. Я возродился из самого первого крестража, объединил остальные и вот он я-настоящий, тот, кто предложил твоей семье брачный контракт без права отказа.       Гарри молчит еще несколько минут после этих признаний, а затем тяжело сглатывает:       — Почему ты рассказал мне это?       — Потому что хочу, чтобы между нами не было секретов, какими бы грязными с моей стороны они не были, — Гарри виновато отводит глаза в сторону, но Том легонько толкает его, пользуясь тем, что тот так и не увеличил расстояние между ними, даже несмотря на открывшуюся правду. — Я знаю, что у тебя они тоже есть, и я не прошу тебя раскрыть их все. Буду рад, если ты расскажешь, но ничего не изменится, если ты этого не сделаешь.       — Я знаю, Том, — Гарри не совсем понимает, в какой момент они должны были свернуть на эту скользкую тропинку тайн; он взъерошивает волосы на затылке, а затем почему-то решается. — На мне обетов столько же, сколько на Северусе, но я расскажу обо всем, о чем смогу.       И он действительно рассказывает, неловко, немного сбивчиво, потому что не привык так сильно открываться кому-то. Рассказывает о резко изменившихся отношениях с родителями, о том, что своим домом он на самом деле считает маленький домик в магловском городке недалеко от Лондона, о магловской школе и об их с Дадли проделках и передрягах, о небольшой подработке на полставки в крошечной кофейне напротив школы в последних классах. Рассказывает и о том, что до дыр зачитывал всю принесенную Северусом литературу в надежде на то, что хоть так он сможет добиться от родителей благосклонности — покажет свои знания, а они наконец похвалят его. Рассказывает о слове «дефектный» и не дает Тому вставить и слова.       После открытой правды на душе одновременно чувствуется и облегчение, и тяжесть, причем последняя — он сам понимает это в глубине души — совершенно иррациональная и нелогичная, потому что он, кажется, все-таки Тому доверяет.       — Тетя кстати еще в августе сказала о том, чтобы я позвал тебя на ужин, а я не знал, как рассказать, — скомкано завершает он и действительно радуется, когда сквозь просветы меж стволами деревьев видит озерную гладь; они наконец-то закончат этот разговор о прошлом.       В озере отражается голубое и уже почти по-зимнему светлое небо с парочкой белых кучерявых облачков, медленно подталкиваемых ветром, а на самом берегу стоит светлая и немного покосившаяся маленькая беседка.       — Мне нужно будет вернуться к работе в ближайшие месяцы, а потом — я совсем не против, мягко говорит Том. — Может перед Рождеством?       — Я спрошу, — тихо кивает в ответ Гарри.       В этот выходной день — первый, который они провели по-настоящему вместе — Гарри почему-то чувствует себя гораздо более уставшим, чем во все предыдущие.

***

      Гарри одновременно возмущен забывчивостью Тома и благодарностью за это же — шутка ли громадная змея, «уставшая от человеческого глупого общества — да, любимый хозяин, от вашего тоже» и еще полгода назад отправленная «на юга»? Он не уверен, был бы он готов к этой встрече в начале августа, еще тогда, когда они с Томом только встретились, потому что даже сейчас он удивлен, ошарашен — да все сразу, если честно — встречей с Нагайной.       Та много шипит, делясь рассказами о южных собратьях, ласково называет его самого «маленькой кош-ш-шкой» и в первый же день сдает его Тому — справедливости ради, в каком-то роде благоговейное, и удивленное, и радостное лицо Тома, узнавшего о его второй «особенности» почему-то греет душу.       Нагайна забавно жалуется на то, что в человеческий край снова приходят эти поганые холода, но даже не думает уползать в свое теплое гнездо под особняком или требовать вернуть ее на юг; как она сама шипит Гарри на ухо в один из дней, наполненный промозглым дождем за окном, она соскучилась по своему глупому хозяину, который без нее явно пропадет — вон, даже помолвку уже заключил, а она ни сном ни духом. В другой день, даже уже вечер, когда они оба свернулись на одном из удобных диванчиков в библиотеке в ожидании возвращения Тома, она шипит, что даже несмотря на ее отсутствие хозяин выбрал себе хорошую пару; Гарри тогда заливается румянцем, но кого это волнует, верно?       И неожиданно именно в длиннющей змее, которая сильными кольцами на раз может его задушить, Гарри находит союзника, когда Том и его люди закапываются в работу с головой. Да, именно с его легкой руки — Белла все еще смеется с того, что он так успешно вьет из прежде неприступного Тома не веревки даже, а канаты — они перебираются в особняк, где Гарри с Нагайной пускай и изредка, но могут разогнать их по спальням особенно поздними вечерами.       Нагайна в такие вечера очень резво может ползать даже по ковру с высоким ворсом, особенно когда от нее стараются скрыться Долохов и Крауч-младший, а Гарри берет на себя уже Тома и Северуса, зная, что уж они точно разгонят по кроватям оставшихся двух «заговорщиков».       Предложенный Гарри план обрастает все большими и большими подробностями — к нему больше не обращаются за советами, но Том исправно делится каждым нововведением, когда только может выкроить свободную минутку.       Но когда ближайший круг Тома, очень метко когда-то окрещенный группой серых кардиналов, полным составов почти валится с ног, терпение Гарри иссякает, и он подговаривает Диккенса запереть их в собственных комнатах хотя бы на полдня, чтобы они могли банально выспаться. В тот же день он впервые переступает порог покоев Тома — небольших, но таких же светлых и оттого кажущихся просторными, как и весь его дом, — потому что тот искренне возмущен тем, что даже домовики встали на сторону его жениха.       Их первый конфликт стремительно заканчивается тогда, когда Гарри мягко говорит:       — В последний раз, когда ты загнал себя работой до такой же степени, ты направил Поттерам абсолютно бездарно проработанный контракт, в котором всем, что ты смог прописать хорошо, были только пункты о непричинении вреда и необходимости наличия крови Поттера в жилах твоего жениха. В худшем случае ты бы впустил в свою тщательно охраняемую крепость чужака, так что отдых тебе необходим, Том.       Том тогда тихо выдыхает сквозь зубы, но послушно возвращается в кровать, прося Гарри только о том, чтобы тот не уходил — глупый, нелогичный и абсолютно детский выверт его сонного сознания, — но когда он окончательно просыпается спустя несколько часов, он более, чем приятно удивлен Гарри, сидящему в кресле у его кровати с очередной книжкой из его библиотеки.       В тот день ни один из них не возвращается к работе, и группа серых кардиналов молчаливыми взглядами благодарит Гарри за его самоуправство. Люциус и Белла пользуются этой возможностью и сбегают к своим семьям — из волшебного камина после ухода первого еще слышатся возмущенные крики Нарциссы о том, что ее мужу пора разводиться с ней и предлагать брак Мраксу, раз уж он так много времени проводит в чужом поместье, — а Барти, Антонин и Северус остаются в гостеприимном доме.       Том закатывает глаза и про себя все еще немного устало посмеивается с лица Гарри, когда Долохов скрывается на кухне и, выгнав оттуда Кэрролла со словами: «Сегодня в стране чудес господствую я, Алиса», — готовит им настоящие блины со своей родины. Гарри в тот вечер только непонятливо хмурится на чужую «тарабарщину», но Тони, смеясь, говорит, что это им ответка за двенадцать времен в английском языке.       В целом, если оглядываться назад, можно с небольшой натяжкой сказать, что предвыборная гонка прошла быстро, и только люди, бывшие в это время в поместье Тома, могут сказать, чего на самом деле им стоила эта победа и окончательный разгром Дамблдора. Бонусом для них, однако же, становится отставка некогда великого и всеми любимого волшебника — со всеми грядущими реформами в сфере образования тот просто не выдерживает окружающего прессинга, уже сейчас готовя все бумаги для передачи поста директора в бдительные руки Минервы Макгонагалл.

***

      Гарри немного неловко теребит рукава рубашки, и Том, тоже подспудно ощущая нервозность, перехватывает его руки и растирает, избавляя от нервной дрожи и прохлады; они уже перенеслись аппарацией в неприметный тупичок на Тисовой улице, и до нужного дома оставалась всего сотня метров, но именно здесь Том ловит своего жениха на нерешительности.       — Ну чего ты? — спрашивает он, поддувая немного теплого воздуха в сложенные лодочкой ладони Гарри, сжатые в своих руках. — Это же твоя семья.       — Вот именно — моя семья. И я веду к ним знакомиться моего жениха. Скажи, вот как я сейчас могу не… волноваться?       Внутри теплеет просто от одного слова Гарри: «Жених», — и Том улыбается, напоследок сильнее сжимая чужие ладони:       — Ты уже рассказывал им обо мне, ты также рассказывал мне о них. Заочно мы уже знакомы, осталось только перевести это в личное знакомство, Гарри. И мы уже опаздываем, а в канун Рождества это банально некрасиво.       Гарри глубоко вдыхает и выдыхает, и кажется берет себя в руки, и, мазнув напоследок пальцем по тыльной стороне кисти Тома, слабо улыбается:       — Ты прав. Идем?       Том кивает, и они быстрым шагом пересекают улицу, приближаясь к нарядно украшенному домику. Прихожая встречает их жарким теплом, запахом разожженного камина и традиционного яблочного штруделя и ласковыми объятиями тети Петунии; Том осторожно поддерживает Гарри под спину, когда тот чуть отклоняется назад из-за объятий, и первым тянет руку полноватому усатому мужчине:       — Томас Мракс, сэр, приятно познакомиться.       Гарри под боком тихо фыркает, слыша это обращение, мимолетом клюет тетушку в подставленную щеку и скрывается в глубине дома, доставая из сумки огромный термос с приготовленным дома глинтвейном. Том, оставленный наедине с тремя Дурслями, конечно, может сказать, что не ожидал подобного предательства.       — Ну здравствуй, Томас, — чуть забавно топорщит усы мистер Дурсль, а Том в это время оставляет краткий поцелуй на костяшках его жены. Дадли сам тянет ему руку для рукопожатия. — Это моя жена, Петуния, это мой сын, Дадли. Но, думаю, Гарри уже рассказывал о нас.       — Только самое лучшее, — улыбается Том и слышит тихое посмеивание Дадли Дурсля, который точно знает своего кузена, чтобы понимать, что большая часть их шалостей их гостю уже известна.       Этот смех снимает остатки напряжения, и они следуют в наряженную гостиную, где на большом столе уже расставлены все блюда, а маленький пузатый телевизор проигрывает на фоне праздничный концерт.       Вечер проходит более, чем замечательно в ненавязчивых шутках и разговорах, где Том подробнее рассказывает о том, чем он занимается — «нет, Гарри, конечно я не буду рассказывать им о подпольной подготовке к только что закончившимся магическим выборам», — в ответ получая мирный и подробный рассказ о небольшой, но успешной фирме Вернона. Краем уха Том также слушает рассказы Дадли об учебе и его жалобы на то, что Гарри нет рядом, и рассказы Петунии о новом клубе домохозяек, в котором она председательствует.       Это так непохоже на то, что ждало бы его, реши он отпраздновать Рождество в привычном магическом кругу — торжественный прием, бальные костюмы и множество официантов с подносами с маленькими канапе, — что Том ненадолго теряется, позволяя Вернону утащить себя в кабинет, где его, вот неожиданность, на полном серьезе расспрашивают о намерениях касательно Гарри и так же на полном серьезе уверяют, что из-под земли его достанут, если Гарри будет причинен вред.       Том с затаенным весельем думает о том, что всего двадцать лет назад он и предположить не мог, что будет кивать на каждое слово этого магла и уверять его, что Гарри ему и в самом деле дорог и что он сам скорее удавится, чем причинит ему вред. Смешно подумать, даже год назад, когда он встречал Рождество в пышно нарядном поместье Малфоев, он не мог представить, что в следующий декабрь окажется здесь.       По итогам разговора мистер Дурсль просит называть его Верноном, и это — то самое одобрение семьи, которое Том получает неожиданно быстро даже для самого себя. Они возвращаются в гостиную, чтобы застать несколько захмелевшее оставшееся семейство, и Петуния, видя хорошее настроение мужа, тепло улыбается Тому, чтобы в следующий момент начать рассказывать о детстве и юношестве мальчишек.       Гарри и Дадли в один голос стонут: «Тетя Туни!» и «Мама!», — на что та отвечает рассказом о том, как несколько лет назад хотела видеть их в аккуратненьких костюмчиках в церковном хоре, поющих рождественские гимны. Том не может скрыть смешка даже за спешно поднятой ко рту ладонью, представляя Гарри в подобной ситуации, за что получает несильный тычок туфлей под столом.       Петуния также тихо и мягко признается, что все равно рада тому, что получилось, даже если ее сын по итогу начал заниматься боксом, полностью отказываясь от образа милого ангелочка под церковными сводами, а Гарри, искренне презирая пение, но сдавшись на уговоры тетушки, все же закончил музыкальный класс по направлению фортепиано.       Том вспоминает о комнате с роялем у окна в своем особняке и по взгляду Гарри понимает, что они подумали об одном и том же; на приподнятую бровь и безмолвное: «Сыграешь?» — Гарри отвечает пожатием плеч и таким же молчаливым: «Может быть», — и Петуния незаметно от них сжимает под столом руку Вернона, получая то же самое в ответ и маленькую одобрительную улыбку.       Домой они возвращаются уже многим позже полуночи: Гарри — раскрасневшийся от глинтвейна, Том — всего лишь с небольшим румянцем на скулах, сжимая в своей руке руку Гарри и теряясь в догадках: тот просто не обращает на это внимания или все понимает и позволяет ему эту небольшую слабость?       Том впервые провожает Гарри до его комнат с настолько яркими мыслями о том, как бы он хотел, чтобы это были их общие покои, и напоследок вдруг тянет не сопротивляющуюся руку Гарри на себя и оставляет маленький и нежный поцелуй на самых его кончиках пальцев. Гарри, зардевшись и собственной мягкой улыбкой показывая, что на самом деле понимает все-все, проводит этими пальцами по скуле Тома, а затем плавно скользит за двери своей комнаты.       Разочарования от отсутствия приглашения нет: в самом деле, разве мог он думать о большем, если и так уже получил самый желанный подарок на Рождество — подтверждение того, о чем он и сам думал последний месяц?