Underlig Shastoon

Утро следующего дня встречает меня уже совсем не августовскими холодными лучами солнца, а суровым ветром с ледяным дождём. Длительный ливень стеной бил по крышам домов, мимо которых я шёл. Моя машина сломалась, поэтому теперь мне приходится обходиться пешим ходом. Встать пришлось намного раньше. Как обычно, мне не удалось спокойно выспаться. Почти всю ночь я засыпал и видел Антона. Резко просыпался, шёл умыться, умывался холодной водой, бил себя по щекам, опирался на стену и сползал по ней, берясь за короткие волосы на голове. И обратно уходил в спальню. Засыпал. Видел Антона. В ванную. И так по кругу целую ночь напролёт. А шагал я как раз-таки по направлению к дому Антона. А если быть точнее, то к старенькой общаге, в которой пора бы уж сделать хорошие такие ремонтные работы. Единственное радует — в общаге полно русских. Так что, думаю, Шастуну там скучать не приходится. Подхожу я к дороге, от которой пешеходный переход и два поворота за угол. А вот здесь я совсем не помню, куда нужно идти. Иду на рандом. Бинго! Четырёхэтажное старое общежитие прямо передо мной. В этот раз придётся зайти в подъезд через звонок в домофон. В прошлый раз мне открыл добрый сосед Антона. Тоже студент в моей группе. Евгений Мильковский. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич, а вы к кому? Беловолосый парень приятно улыбался мне, придерживая дверь, прижимая её к столбу рядом. — Здравствуй, Жень. Я к Антону. Его же так долго не было в колледже. Вот и иду проверить, что с ним такое. Лицо Мильковского меняется моментально. Его растянутые губы плавно перетекают в положение поджатых. Он смотрит в пол, а едва уловимый мной за секунду до потемневший взгляд становится чем-то затуманен. — Жень? — я подталкиваю его в бок, а он никак не реагирует. — Заходите. Удачно повидаться с Шастуном. До свидания. — в его словах очень явно слышно неясно от чего взявшееся отчаяние. Он не прощается со мной. С опущенной головой Женя отходит от двери, и я едва успеваю её поймать, прежде чем она окончательно захлопнется. Из-за его светлых, упавших на лицо волос не было видно глаз. А глаза, как говорится, — отражение души. Я всегда по глазам могу определить, что именно чувствует и даже что может думать человек в тот или иной момент. Так что мне осталось только гадать, почему Мильковский так резко стал отстраняться. — Зачем вы опять пришли ко мне? — мда, очень вежливо со стороны Шастуна задавать такой вопрос. — Антон, я беспокоюсь, как же ты не поймёшь? — Хватит. Уходите. Шастун захлопывает передо мной дверь за секунду до того, как я снова начал пытаться заговорить. Последнее время меня стала поглощать скучнейшая каждодневная рутина. ВУЗ. Антон. Студенты. Антон. Лекции. Антон. Я дома. Антон. Иду по улице. Антон. Anton er en merkelig fyr*. Но так же странно, что меня это не останавливает.

***

— Арсень, ты вроде говорил, что не занят. — Так и есть. А ты что-то хотел? — Заяц сегодня подозрительно настойчив и всё зовёт меня прогуляться. — Слушай, а может, прогуляемся часов в шесть? — Ты уже об этом десятый раз говоришь, — даже через телефонный звонок я чувствую, что сейчас Макс добродушно улыбается. — Да я знаю. Ну так что? Всё в силе? Придёшь? — Ну, куда ж мне деваться. Деваться, действительно, некуда. Гулять одному не только скучно, но и настолько нудно, что я сразу возвращался домой после таких прогулок. Заяц ждёт меня возле моего дома. А когда мы наконец встречаемся, бьёт меня кулаком в плечо и лыбится. Я же, напротив, просто и банально протягиваю руку для рукопожатия. — Да салют, салют, Арсень. Чё как там твоя работа? Небось к тебе, такому красавцу, кто-то из ВУЗа клеится? Ну, девчонки. Да-да, девчонки. А у самого на уме только Шастун, что я всё ещё не могу принять за факт. Хожу вокруг да около и думаю, что со мной не так. — Конечно, — я даже не пытаюсь сдержаться, и мои губы расплываются в улыбке. Глазами я даю понять Зайцу, что это, естественно, сарказм. — Кстати, погода — ужас какой-то. Последние часов восемь этот дождь, если не больше. Зачем только Макс позвал меня в такую ужасную погоду гулять? Заняться ему больше нечем. Моросящий «грибной» дождик, не прекращаясь, капал на голову, противно окропляя плечи. — И вправду. — Зачем же ты меня позвал тогда? — Да надо было кое-что спросить у тебя. — М? Что такое? — Почему Женя такой грустный весь день ходит? Слышал, что ты ходил к Шастуну и повстречал его. — Что? Женя? Мильковский, что ли? — Он самый. Ах да, они же соседи, блять. Заяц-то сам тоже живёт в той общаге. Следовательно, и с Женей он знаком. Вопросительно пожимаю плечами и поднимаю брови. — Не знаю. Я с ним тесно не общаюсь. Так что это только у Антона спрашивать. Они ж дружат в колледже. — Спросишь? — А сам-то? — Никак. — Почему? — Это ж ты за Шастуном носишься. Я думал, вы общаетесь. — Ну не настолько же близко, чтоб спрашивать у его друга, почему он был грустный? — Ладно, ты прав. Он корчит обиженное лицо и по-дружески пихает меня в плечо, как при приветствии.

***

— А 18-то вам есть? Продавщица в русском ларьке озадачивает нас вопросом. — Ну? Чего молчите? 18 есть? — Есть. — Обоим? Паспорта мне покажите пожалуйста. Я молча протягиваю паспорт. Максим делает ту же процедуру следующим. Продавщица подозрительно смотрит, но доверяется и всё же пробивает алкоголь, который мы решили купить, чтобы завершить добротную прогулку «по-настоящему». Оплачиваем, быстро сматываемся и на выходе открываем бутылки. Чокаемся, и звук от стекла проходит по всей территории двора и эхом возвращается к нам. — Что ж, за здоровье, любовь и Антона. — Ну нихуя себе. Заяц, похоже, решил добить меня окончательно. — Эээ, ну ладно. В общем, да, за хорошую прогулку. — Определённо! — отвечает мне только что глотнувший немало Макс. И я пью следом. Через несколько минут нас обоих ударяет доза алкоголя. Мы над чем-то смеёмся так, что на нас, прямо как в России, орут какие-то норвежские бабушки на своём, и ничего понять почти невозможно. И вдруг мы замечаем: А окно Антона-то горит! В первую очередь меня со страшным, ужасающимся лицом одёргивает Заяц и хватает за рукав. Тычет пальцем на окно, из открытой части которого ползёт яркий рыжий огонь. Я не помню, в какой момент мы начали бежать. Мы одномоментно рванули в сторону подъезда и влетели на этаж Антона. Стук. Ещё один. Нам быстро открывают. На пороге стоял Выграновский. Он был странно спокоен. Из-за этого мерзотное чувство тошноты внутри выворачивало меня. — Здрасьте. Опять к Антону пожаловали? — его голос звучит неприятно, пьяно. Он нетрезв. — Да, к Антону! У вас всё горит, блять! — не замечая ничего вокруг, не сдерживаюсь, ругаюсь матом при нём. Плевать. В данный момент Антон может умереть. — А зачем вам Антошка-то? Без спроса мы отталкиваем Выграновского и пробираемся в комнату, где произошло возгорание. Пока Макс вызывает пожарных, я пытаюсь сделать хоть что-то. Пробую потушить огонь всеми способами, но любой способ ускользает от меня, и я не могу даже пытаться. Огонь не успокаивается, но будто медленно переходит на меня. Я чувствую, как внутри меня всё обжигается, опаляется каждый орган в теле. Новые и новые языки пламени ползут повсюду и ослепляют нас своей чересчур яркой окраской. Болезненное жжение и боязнь за всех, кто сейчас рядом, бьют под дых и подгоняют делать совершенно необдуманные действия. И я шагаю вперёд. Стараюсь пройти там, где огня не слишком много, мараю грязной обувью вполне до этого чистый пол, но на это в данный момент должно быть плевать. Прохожу в другую комнату и нахожу там Антона. Он сидит в углу, поджав колени и положив на них голову. Кудри, упавшие на его лицо, перекрывают мне доступ к его глазам. Я не могу понять, куда он смотрит и как он смотрит. Но я решаюсь двинуться чуть дальше и перейти наконец свой ебучий Рубикон. — Антон! Антон, вставай, пожалуйста! Голос хрипит и срывается. Я чувствую, как кислород перекрывается то ли из-за пожара, то ли из-за страха. Ком встаёт посреди горла, и обессиленный я падаю, подставив руки, но предательски приземляюсь неудачно. Кисти саднят, но я продолжаю подползать к Антону ближе. Тормошу его скрюченное тело, и он наконец поднимается на ноги. Я также делаю это следом. В его глазах что-то не так. Радужки почти не видно, всё пространство глаза занял зрачок, и на свет от пылающего пожара со всех сторон он не реагирует. Я вижу, как у него отражается огонь, затянувший все стены и распространяющийся на потолок. Но опять же, кое-чего в Шастуне нет. Нет страха. Я хватаю его за руку и дёргаю, вытаскивая из пылающей комнаты. Едкий, горький дым попадает в лёгкие, я начинаю задыхаться. Шастун рядом тщетно пытается откашляться, чуть ли не выворачивается наизнанку. Выходим из квартиры. Заяц и Эд уже ушли вниз, на улицу. Антон продолжает молчаливо смотреть на пол, под ноги, но глаза уже даже не старается прятать. Видимо, понял, сука, что я вижу его наркоманские расширенные зрачки. Стаскиваю его по лестнице. Интуитивно щупаю всё перед собой свободной рукой, ибо ничего не видно. Всё в дыму. И пол, и потолок, и стены, и даже воздух, которым мы ещё пытаемся дышать. Протащив его через железную дверь входа в подъезд, мы оказываемся рядом с остальными жителями общаги, со страху выбежавшими, пока я копошился с Шастуном в его горящей квартире. — Арсень, ты как? — обеспокоенный Заяц смотрит на меня печальным взглядом, а я стараюсь отдышаться и ответить ему. — Я жив, — у меня не получается ничего сказать даже вполголоса. Приходится только хрипло шептать. — Шастуна я вытащил. Правда, у меня полностью растаял лёд сомнений в том, что Шастун употребляет не алкоголь.

***

— Да я пойду уже, наверное, Арс. Пожар потушили, но запах гари остался витать даже на улице. — А? Да, да, иди. Спокойной ночи, — голоса у меня всё ещё нет, горло болит, но главное, что я не сгорел тогда. И спас Антона. — И тебе спокойной ночи. Макс уходит, и я снова остаюсь наедине с Шастуном. Он садится на лавочку возле подъезда и долго смотрит на свет от фонарного столба, а потом закуривает сигарету. Затягивается сильно, выдыхает густой серый дым, и я чувствую его запах, даже стоя на достаточном расстоянии. Несмело двигаюсь вперёд и встаю рядом со скамейкой. Антон не смотрит на меня. Он смотрит куда-то сквозь. В пустоту. В бездну. И я, сам не замечая внезапный прилив сил, заговариваю с ним. — Не кури, — в поучительно-принуждённом, всё ещё хриплом тоне выдаю я. — А смысл? — Курить — плохо. — голос меня не слушается, и я сам звучу сейчас как прокуренный. — Я знаю. — Тем более, тебе ещё нет восемнадцати лет. — Я же в курсе своего возраста, Арсений Сергеевич. — И зачем куришь тогда? — Привычка. Он поднимает на меня глаза. В них всё ещё проглядывается та бездна из-за наркотиков. Но у него уже начался так называемый «отходняк», так что зрачки постепенно нормализуются. Он вдыхает снова и глотает следом воздух. Задерживает дыхание и выдыхает едва видимую дымку. Кашляет, тушит бычок об лавочку и кидает его куда-то в клумбу рядом. — Ладно, проехали. Другой вопрос: где ты теперь жить-то собираешься? — Думал у Эда пожить. — И что он ответил? — Сказал, что у него нет места дома. Так что либо поживу пока у Жени, а он точно не откажет... — Нет, Антон. — Почему это сразу нет? — Потому что я видел, как он на тебя смотрит. И как ты на него смотришь. И мне это не нравится. — А вам какое дело-то, Арсений Сергеевич? — Я сегодня чуть не сгорел, вытаскивая тебя из горящей квартиры, и ты говоришь, что мне нет дела? Он затихает и снова смотрит сквозь меня. Потом который раз выходит из своего «транса» и гипнотизирует меня взглядом. Смотрит на меня максимально тепло, как возможно в данном состоянии. — Спасибо вам. — Не за что, Антон. Может, пока у меня поживёшь? Арсений, что ты творишь?.. — Хорошо, — теплота во взгляде, на удивление, возрастает, и я, кажется, на правильном пути. — Пошли тогда домой. Уже разворачиваюсь и начинаю идти, но меня тут же дёргают за рукав кожанки и разворачивают к себе. Я уже готовлюсь мысленно послать его нахуй, потому что я хочу домой, потому что сил нет, потому что я хочу спать, потому что я хочу протрезветь, потому что... Он целует. От него пахнет сигаретами, перегаром и чем-то ещё. По-видимому, наркотой. Губы у него сухие, в некоторых местах заострённые от того, что Шастун часто их кусал. Я не двигаюсь. В голове не пролетает ни одной мысли. Я ни о чём не думаю. Я будто умираю в этот момент. Антон отрывается от меня и смотрит долго, изучающе. Руки мелко дрожат, и я совсем не контролирую этот процесс. Только холод и ветер приводят меня в чувство. И я стою как идиот, в не до конца отмершей от шока позе, и вижу, как у Шастуна поднимаются уголки губ. Впервые за день он улыбается. — Чего стоите? Пошлите уже. И меня окончательно выталкивает из состояния ступора. — Да, пошли. И мы оба сделали вид, что ничего не произошло. Совсем. Идём до моего дома. Сразу как мы заходим внутрь, показываю его спальное место. Хотя он и так его должен помнить, ведь ночевал уже здесь. — Вот тебе моя футболка. Я почти её не носил. Переоденься. Шастун забирает у меня из рук ткань и уходит в другую комнату. Я же ухожу в душ. Простояв под холодной водой более десяти минут, я выхожу и сразу собираюсь идти спать, но напоследок захожу к Антону в спальню. Моя футболка на нём буквально висит, делая его, и так худого парня, ещё визуально худее. — Спокойной ночи, Антон. — И вам спокойной ночи, Арсений Сергеевич. И расходимся спать. Первые минуты попыток уснуть мне всё не спалось. Я всё думал о произошедшем за весь день: о Жене, о пожаре, о Выграновском, об Антоне, который не хотел уйти от пожара. О поцелуе. Вопросы крутятся в голове как торнадо, и я туплю, смотря в потолок продолжительное время. Что это было? Почему он это сделал? Что мне теперь делать? Как смотреть ему в глаза завтра? Как смотреть ему в глаза в колледже? И самый страшный вопрос, который я не хочу себе задавать, но он всё равно всплывает и всплывает в голове: Почему мне это понравилось?