Underlig Shastoon

Все вещи мы собирали вечером. Чемодан у нас был один на двоих, только мой, не сильно большой, тёмно-синий, с оторванным ярлыком. Антон сидел на полу возле меня, скрестив ноги, как бы сидя «по-турецки». Я рядом перебирал вещи, складывая свои, потом его. За эти месяцы вместе я успел купить ему достаточно одежды, чтобы он не всегда ходил в моей. Потом пришлось вытащить половину и запихнуть заново — не влезало. Я чувствовал Антонов взгляд, но не оборачивался. Сидя на полу, он только молчал. Но когда я наконец закрыл чемодан и щёлкнул замками, вдруг спросил: — А в номере две кровати? Я замер, не ожидая такого вопроса от него. — Должны, — ответил я ему. — Заказывал с двумя. Шастун кивнул. Он то ли обрадовался, то ли расстроился. Он всё ещё странный, даже спустя два месяца совместного проживания. — Спокойной ночи, Арсений Сергеевич, — сказал он и ушёл в мою спальню. Я остался стоять над чемоданом. — Спокойной ночи, Антош, — ответил в пустоту и сам не понял, что достаточно спокойно сказал это «Антош».

***

Проснулся я от того, что сильно замёрз. Одеяло сползло и распласталось по полу. Дотягиваюсь до батареи и трогаю её. Еле греет: в Норвегии декабрь, а в старых домах отопление работает через раз. Я потянулся за одеялом, нашарил рукой и вдруг понял: в квартире тихо. Слишком тихо. Обычно к этому времени Антон уже гремел на кухне, включал чайник, заваривал кофе. А тут вообще ничего. Не было слышно ни звука. Я сел на кровать, встал и прошёл в коридор. Дверь в спальню приоткрыта, а кровать была пустая. — Антон? — Я здесь, — ответили с кухни. Я зашёл. Он сидел за столом, в моей футболке, с кружкой в руках. Чай давно остыл, но Антон просто держал её, согревая ею ладони. — Ты чего не спишь? — Не спалось, — Шастун пожал плечами и опустил глаза. — Из-за чего? — Я не знаю, Арсений Сергеевич. — Ладно. Собирайся, — кинул я напоследок. — Такси через час. Он поставил кружку на стол и обошёл меня, заходя за спину. И остановился. — Вы чего стоите? Я обернулся на его вопрос. Он стоял слишком близко, почти вплотную. — Ничего. Думаю. Он ни на секунду не отводил от меня глаз. — О чём? Я не ответил, потому что, если бы сказал, пришлось бы объяснять, что думаю о нём. Да и не только о нём. — Иди одевайся, Антон, — говорю вместо ответа. Кудрявый даже не думает двигаться с места, а только смотрит своими невозможными блестящими глазами прямо в мою душу. В один миг, помимо невозможности и блеска, в его глазах появляется что-то ещё. Какой-то яркий огонёк, из-за которого по моей спине проходит крупная дрожь. Этот огонёк сейчас дёргается в его глазах так, будто дьявол. Пиздец, что он со мной делает? Шастун хмыкает, и уголки губ приподнимаются, расправляясь в кривой ухмылке. О чём он нахуй думает? Мы одновременно делаем шаги в сторону друг друга. Я всё ещё продолжаю сохранять этот длительный зрительный контакт. При таком взгляде легко было понять, чего он хочет. Странно, что я не догадался ранее. И я не хочу больше ждать. Моя рука скользит на его затылок и утопает в густых кудрях. Хватаюсь за них, и Антон выдыхает мне прямо в губы, перед тем как я с ними соприкоснусь. Он медлит, не двигается, мучает меня. Я втянул его в поцелуй. Он отличался от всех других. И поцелуй, и Антон. Закусив его нижнюю губу и прикоснувшись языком к его языку, мне удалось выбить из Антона сдавленный стон. Оторвавшись, я подхватил его второй рукой и отошёл с ним от дверного проёма. Довольно сильно толкнул Шастуна в стену и снова навалился. Не замедляясь в этот раз, сразу углубляю поцелуй и слышу всё больше стонов от младшего. Я отстранился ровно на секунду — только чтобы посмотреть на него. Глаза затуманены, губы приоткрыты, влажные. Шастун смотрел на меня так, будто я только что сделал что-то неизбежное. — Арсе... — Не надо, Антон. Иди, пожалуйста, одеваться, — прерываю младшего, полностью отстраняясь от него. Отходя от него, я чувствовал, как он сверлит мой затылок взглядом, будто ждёт, что я вернусь и продолжу это д(г)ейство. Такси мы ждали молча. Он стоял у подъезда, замотанный в мой шарф, и смотрел на снег. Я смотрел на него. В машине сели на разные стороны. Я всю дорогу смотрел в окно, Антон — в телефон. Всё ещё ни слова. Только когда водитель сказал, что приехали, Шастун спросил: — Вы не передумали? — Насчёт чего? Студент пожал плечами. Я понял, о чём он. — Не передумал. Давай выходить из машины.

***

В самолёте Шастун сел у окна. Моё место было рядом. Через полчаса шатен начал засыпать. Голова падала на грудь, он дёргался, открывал глаза, снова закрывал. Я предложил Антону лечь на моё плечо. Он мотнул головой, но через пять минут его голова всё же опустилась мне на плечо. Он дышал ровно, тепло. Волосы пахли моим шампунем. Я смотрел в иллюминатор, в облака, в редко проглядывающееся небо.

***

Тронхейм встретил нас ветром. Антон замотался в мой шарф ещё плотнее и молча шёл за мной, как привязанный. В регистратуре отеля я получил ключи, и мы поднялись на третий этаж, где находился наш номер. Дверь открылась. В номере были две узкие кровати с белыми простынями, которые стояли в полуметре друг от друга. — Вот, — проговорил я, пропуская его вперёд. — Две. Он кивнул, прошёл, сел на свою. — Удобно? — спрашиваю я на всякий случай. — Нормально. Стоя в дверях, смотрел на него и не знал, что делать дальше. Немного позднее мы переоделись в домашнюю одежду и присели за стол выпить чаю, чтобы отдохнуть с дороги. — Конференция завтра в десять, — не зная зачем, уточняю это и отпиваю немного чая. — Я уйду рано. Ты сам погуляешь или... — Сам. — Не потеряешься? — немного с издёвкой ухмыляюсь я. — Нет, — Шастун улыбается мне. Наконец-то он не смотрит на меня как на врага народа. — Спокойной ночи вам, Арсений Сергеевич, — говорит он и встаёт из-за стола. Я погасил свет и лёг на свою кровать, накрываясь одеялом. — Спокойной ночи, Тош. Он не ответил, но его дыхание чуть сбилось. Закрыв глаза, я понял, что улыбаюсь как идиот. Как последний идиот, который вляпался по уши и даже не жалеет. Который любит своего студента, который ещё и наркотиками балуется и всякую хуйню вытворяет.