Похищение во благо.

***

Я стояла на кухне, механически, удар за ударом, шинкуя овощи. Ритмичный стук ножа о доску был единственным, что удерживало меня в реальности, пока тяжёлые, влажные ладони бесцеремонно не легли мне на плечи. Позвоночник мгновенно прошила ледяная судорога, а к горлу подступил тошнотворный, липкий ком. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, какая мразь затаилась за моей спиной. Люциан. Мой старший «брат». Порочное, гнилое существо, чьё присутствие отравляло сам воздух вокруг. — Моя дорогая сестрёнка уже с самого утра на ногах, — его голос, маслянистый и приторный, скользнул в самое ухо, обдавая меня зловонным, несвежим дыханием. — Какая прилежная девочка… Омерзение парализовало волю, превращая кровь в густой, застывший свинец. Его рука медленно, с оскорбительным хозяйским спокойствием поползла выше, сминая грубую ткань платья и впиваясь короткими пальцами в мою кожу. Я до боли вцепилась в кухонный нож, сжав его со всей силы. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Развернуться. Всадить сталь в это горло». — Давненько ты не заходила ко мне в гости, — продолжал он, и я почувствовала, как его вторая бесстыдная рука начала медленно задирать подол, скользя по бедру. — После ужина жду тебя в своих покоях. И не вздумай опоздать, Элиара. Ты ведь прекрасно помнишь, что я делаю с непослушными девчонками. Когда он, наконец, убрался, одарив меня напоследок липким взглядом, я бессильно осела на табурет. Воздуха внезапно стало катастрофически мало; я хватала его ртом, словно выброшенная на берег рыба. Ладони неудержимо дрожали. Мир вокруг окончательно выцвел, став серым и вязким, будто я заживо провалилась в зловонную топь, из которой нет выхода. Люциан… Ничтожество. Женатый человек, отец ребёнка. Его похотливый взор впервые хищно замер на мне, когда мне исполнилось пятнадцать. Когда детская угловатость начала таять, а тело против моей воли стало женственным и манящим. С того проклятого момента я перестала быть для него просто объектом для издевательств и затрещин. Я превратилась в безгласную вещь для него и Себастьяна. Я ни разу не переступила порог их спален. Вместо себя я отправляла в их логово клонов — покорных, лишённых голоса фантомов. Но магия была коварна и имела свою цену: я знала, я буквально чувствовала, что они вытворяли с моими двойниками. Каждое утро, развеивая плетение, я ощущала на своём теле фантомную грязь и отголоски той боли, что пережили мои тени. Это знание отравляло душу медленным, неотвратимым ядом, выжигая во мне всё человеческое, капля за каплей. Родители… Отец наверняка был в курсе. Да и мачеха тоже. Они просто закрывали глаза, позволяя своим драгоценным сыновьям забавляться с «позорным бастардом». Прихоти наследников были для них священным законом, даже если эти желания переходили все границы человечности. Главное, чтобы гниль не покидала пределов высоких стен поместья. — Ничего… — шептала я себе под нос, не отрывая взгляда от собственных мелко дрожащих рук. — Потерпи. Остался всего месяц. Один месяц — и я исчезну… План был продуман до мелочей: я поступлю в Академию, скрыв истинную суть под личиной юноши. Я просчитала каждый шаг, вплоть до собственной «смерти». В день моего побега они найдут на пепелище лишь обгоревшее тело моего двойника. К тому моменту, как пепел остынет, я буду уже далеко. И тогда, наконец, я сброшу с плеч это проклятое бремя рода Ванстенов. Навсегда. — Мерзкий ублюдок, — раздалось за моей спиной ядовитое, надтреснутое шипение. Джимми. Голос брюнета буквально вибрировал от сдерживаемой ярости. Я чувствовала, как воздух за моей спиной накалился от его чувств. — Как же мне хочется всадить клинок прямо ему в глотку… а после и руки отрубить, для верности. Чтобы больше никогда, ни единым пальцем не смел к тебе прикоснуться… — Не тебе одному, поверь, — тихо отозвалась я, так и не обернувшись. Мои пальцы всё ещё предательски подрагивали, храня липкую память о мерзком жесте Люциана. — Элиара… — брюнет сделал резкий шаг ко мне, и его тон из яростного внезапно стал умоляющим, почти сорванным. — Скажи только слово. И я всё закончу. Прямо здесь. Прямо сейчас. Я вырежу их всех. — Не горячись, — я наконец заставила себя повернуться к нему, отчаянно пытаясь вернуть на лицо маску привычного спокойствия. Джимми стоял совсем близко. В пыльных лучах утреннего света, пробивавшегося сквозь узкое кухонное окно, я видела каждую золотистую искорку в его потемневших изумрудных глазах. В них плескалось живое, пугающее своей искренностью тепло. В какой именно момент этот колючий и грубый парень начал смотреть на меня так? Изменилось ли всё тогда, когда он узнал горькую правду о моем происхождении? Или это была лишь бесконечная, удушающая жалость — то самое чувство, которое я ненавидела больше всего на свете? — Я хочу свести счёты с ними самостоятельно, — отрезала я сухо, безжалостно гася в себе минутную слабость. — Но я больше не в силах на это смотреть! — Джим с силой сжал кулаки, так что вены на его предплечьях вздулись тугими канатами. — На их раздевающие взгляды, на их пропитанные гнилью слова… на то, как они смеют осквернять тебя своими руками. Это грязно, Эли. Ты не заслужила такой участи. Никогда не заслуживала. — сильные руки коснулись моих плеч, заставляя меня смотреть в зелёные глаза, в которых плескалось слишком много эмоций — Ох! — я не удержалась от слабой, надломленной усмешки, отчаянно пытаясь разрядить гнетущую. — А не ты ли сам, мой доблестный рыцарь, когда-то брезгливо звал меня «крысой»? И, помнится, без малейших колебаний пытался проткнуть мечом? На этот раз я рассмеялась по-настоящему. Искренне, почти по-детски, наблюдая за тем, как густой пунцовый румянец в мгновение ока заливает его щёки, контрастируя с тёмными волосами. — Эли! Это было десять лет назад! — возмущённо воскликнул он, неловко взъерошив волосы на затылке и поспешно отводя взгляд. Я продолжала тихо смеяться, всем сердцем наслаждаясь его обезоруживающим замешательством. Сколько бы зим ни миновало, видеть, как Джимми краснеет, словно пойманный на проказе мальчишка — моё маленькое, глубоко запрятанное и запретное счастье. Эти мгновения напоминали мне, что под толстым слоем пепла и боли я всё ещё жива. Что я всё ещё способна чувствовать что-то, кроме парализующего страха. — Джими-и-и! — внезапно из коридора долетел пронзительный, капризный визг Вивьен. Этот звук разрезал нашу хрупкую тишину, словно ржавая бритва по живому мясу, мгновенно разрушая магию момента. — Ой-ёй, — я насмешливо вскинула брови, возвращая на лицо привычную маску ироничного безразличия. — Кажется, высокородная госпожа потеряла своего самого преданного пса. Живее, а то она поднимет на уши всё поместье и заставит слуг обыскивать даже мышиные норы. Всё ещё невольно улыбаясь краем губ, я сунула ему в руки тяжёлую фарфоровую тарелку с аккуратно нарезанными ломтиками сочных фруктов и слегка подтолкнула к выходу. Джимми следовало исчезнуть немедленно: моя «дорогая» сестрица не должна была даже на йоту заподозрить, что её личный телохранитель и гордость Академии задерживается на душной кухне ради общения с «ничтожной» прислугой. Он бросил на меня последний, исполненный невысказанной нежности взгляд — взгляд, в котором читалось обещание защиты, — и стремительно вышел. Я видела, как его плечи расправились, а лицо окаменело, вновь превращая его в бесстрастного рыцаря, едва он переступил порог.

***

Я закончила расставлять приборы, стараясь не звенеть фамильным серебром о тяжёлый дуб стола, и уже собиралась тенью ускользнуть обратно в привычный кухонный чад. Но стоило мне сделать шаг, как за спиной раздался ледяной, лишённый малейших признаков жизни голос герцога: — Элиара. Завтра на рассвете явишься в мой кабинет. Я замерла на полушаге, так и не коснувшись дверной ручки. Сердце болезненно сжалось, а пропущенный удар отозвался глухим звоном в ушах. Личный вызов в «святая святых» Альберика Ванстена никогда не сулил ничего, кроме новой порции боли или унижения. Что он уготовил мне на этот раз? Очередной тайный «пациент», чьи грязные золотые монеты сумеют пополнят казну рода? Очередная кара за выдуманную в пьяном угаре провинность? Или нечто куда более зловещее, способное окончательно раздавить мой хрупкий мир? Не смея поднять глаз и выдать бушующую внутри бурю, я лишь покорно склонила голову в безмолвном поклоне и вышла прочь. Весь оставшийся день протёк в туманном оцепенении. Я по инерции, словно заведённая кукла, выполняла привычную работу в собственном проклятом доме: бесконечная стирка в ледяной воде, от которой ноющими узлами завязывались суставы, уборка залов и приготовление яств для тех, кто платил мне лишь холодной ненавистью. Эта рутина стала моим единственным спасением — она работала как щит, не позволяя мыслям сорваться в бездну завтрашнего рассвета. Когда на поместье опустились сумерки, наступил самый невыносимый момент. Собрав остатки воли в кулак, я соткала из магического марева своего двойника. Я мгновение смотрела в пустые, зеркальные глаза клона, прежде чем отправить его в покои Люциана — на растерзание его мерзким, извращённым прихотям. Ощущение липкой фантомной грязи уже начало просачиваться в моё сознание, отравляя рассудок, но я с ожесточением захлопнула эту дверь внутри себя, выставляя ментальные заслоны. Сама же я — тихая, почти бесплотная и невидимая для сонной стражи — выскользнула за массивные ворота. Ночной воздух, пахнущий озоном, сырой землей и пьянящей, горькой свободой, наконец наполнил мои легкие. Я почти бежала к заброшенному особняку, чьи руины в лунном свете казались белёсыми костями павшего древнего исполина. Там, среди безмолвных теней и обломков забытого прошлого, меня уже ждал единственный человек, рядом с которым я могла сбросить все маски и просто… дышать.

***

Ровно в назначенный час я переступила порог кабинета. Это место всегда действовало на меня удушающе. В кабинете отца царил вечный полумрак: тяжёлые портьеры цвета запекшейся крови плотно закрывали окна, пропуская лишь узкие, болезненно-желтые полосы света. В воздухе, застоявшемся и тяжёлом, витал горький аромат дорогого табака, старой кожи и едких чернил. Массивные шкафы из тёмного дерева, под завязку забитые книгами в потемневших переплётах, возвышались до самого потолка, словно безмолвные стражи, подслушивающие каждое слово. Над камином, в котором никогда не горел уютный огонь, хищно поблескивал родовой герб — коршун, впившийся в горло лани. Здесь всё, от мерного, похожего на удары молота тиканья напольных часов до монументального дубового стола, было призвано подавлять и напоминать о ничтожности любого, кто посмел войти. Внутри меня встретила мизансцена, от которой захотелось немедленно развернуться и бежать, с грохотом захлопнув за собой дверь. Изольда, как и всегда, выглядела безупречно: затянутая в дорогие шелка и ледяное высокомерие, она восседала в кресле, словно на троне. Рядом с ней устроилась Вивьен. Её хорошенькое личико сияло торжествующей улыбкой — так скалится жестокий ребёнок, точно знающий, что сегодня высекут не его. Чуть поодаль, почти сливаясь с тенями книжных шкафов, застыл Джимми. Брюнет выглядел непривычно, пугающе напряжённым, на взводе. На мгновение я поймала его мимолётный взор. Парень едва заметно повёл плечом — знак, означавший: «Я сам в неведении». Тяжело вздохнув, я опустилась в глубокое кожаное кресло, на которое коротким, равнодушным кивком указал отец. Каждая фибра души кричала о том, что сегодняшний разговор станет катастрофой. — Элиара, — начал герцог, медленно переплетая холёные пальцы на массивной столешнице. — Скажи-ка мне, что тебе известно о нашем текущем финансовом положении? — Насколько я могу судить, — ответила я ровным, лишённым красок голосом, не утруждая себя лицемерным почтением, — азартные игры ваших сыновей и безрассудные траты дочери уверенно ведут казну к опустошению. В этой комнате за любое моё слово могло последовать наказание, так какой смысл тратить силы на кружево лживых фраз? Изольда и Альберик обменялись коротким взглядом, в котором сквозила давно достигнутая договорённость. — Болезней в округе стало меньше, а значит, и щедрых клиентов — тоже, — протянула мачеха с фальшивой, вызывающей тошноту тоской. — Ты больше не приносишь былой прибыли, Элиара. Единственная причина, по которой ты всё ещё топчешь землю этого поместья и дышишь его воздухом — твоя сила. И ты прекрасно это осознаёшь. — Знаю, ваша светлость, — отозвалась я максимально сухо, глядя в пустоту перед собой. — К чему эти затянувшиеся прелюдии? Скажите прямо, зачем вы меня вызвали. Я кожей чувствовала, как в кабинете густеет тишина. Герцог медленно откинулся на спинку кресла. Его губы растянулись в едва заметной, ядовитой усмешке, которая не предвещала ничего, кроме неминуемой беды. — Наша казна не просто пуста — мы балансируем на самом краю бездны, — произнёс отец, и в его голосе явственно зазвенел холодный, режущий металл. — У нас остался лишь один-единственный выход, способный разом покрыть долги и вернуть семье былое влияние. Брак. Дальнейшие объяснения были излишни. Картина прояснилась окончательно и беспощадно — как для меня, так и для Джимми. Я кожей почувствовала, как он за спиной герцога превратился в изваяние, застыв от ошарашенного, полного глухой боли осознания. Это было слишком опасно. Слишком заметно для проницательного, змеиного взгляда мачехи. Мне пришлось бросить на него резкий, почти приказной взор, заставляя немедленно взять себя в руки и не выдать нашу тайну в порыве чувств. — Насколько мне известно, предложения о замужестве поступают к леди Вивьен с завидной регулярностью, — я слегка склонила голову набок, позволяя губам растянуться в едва уловимой, ядовитой усмешке. — Но, разумеется, вы ни за что не пожелаете отдать своё «сокровище» какому-нибудь дряхлому лорду с трясущимися руками и сомнительными пристрастиями. А значит… под венец вместо неё отправится семейная тень? В глазах герцога вспыхнуло яростное, злое пламя. — Следи за своим поганым языком, девчонка! — рявкнул он, и в тишине кабинета лязгнула сталь его гнева. — Для ничтожества вроде тебя подобный союз станет величайшей, незаслуженной честью! Ты хоть раз в жизни принесешь пользу этой семье! Как забавно… Только благодаря моей силе и моим проклятым, вечно уставшим рукам их «благородный» род до сих пор не пустили по миру с сумой. И истинным ничтожеством в этой душной, пропахшей ложью комнате была точно не я. — Полагаю, мой будущий супруг ни в коем случае не должен догадываться о моём даре? — уточнила я ледяным тоном. — А значит, мне придётся возвращаться в «родное гнездо» ради продолжения сеансов исцеления для ваших нужд? — Ты должна захлёбываться благодарностью уже за то, что тебе вообще позволят переступать порог этого дома! — процедил герцог сквозь плотно сжатые зубы. Он подался вперёд, едва сдерживая желание нанести удар. — О, ваша светлость… — я театрально-почтительно склонила голову, чувствуя, как внутри закипает тёмная, густая ненависть. — Я буду несказанно счастлива вновь и вновь возвращаться в эти благословенные, пропитанные «любовью» стены. Мои слова жалили их спесь, словно рой разъярённых ос. Я с тайным упоением наблюдала, как Изольда гневно поджала тонкие, подкрашенные губы, а Альберик побелел от бессильной ярости. Он понимал: за маской моей навязанной покорности скрывается откровенная, неприкрытая насмешка. — Полагаю, кандидатура почтенного жениха и дата торжества уже утверждены без моего участия? — мой голос прозвучал вызывающе ровно. — В таком случае… могу ли я быть свободна, ваша светлость? Герцог не просто разозлился — он взорвался, словно бочка с порохом, в которую бросили горящий факел… Иного ждать не стоило, ему бы не понравился любой ответ. — Мерзкая, неблагодарная дрянь! — взревел он, резко вскакивая с места. Тяжёлое кресло с противным скрежетом отлетело назад, царапая дорогой паркет. В его руке мгновенно оказалась тонкая гибкая указка — излюбленный инструмент для «воспитания» строптивого бастарда. Свист рассекаемого воздуха, сухой и хищный, полоснул по тишине. Первый удар обжёг мои руки, которые я вскинула в инстинктивном жесте защиты. Резкая, ослепляющая боль вгрызлась в кожу, вышибая искры из глаз. Ещё взмах — и предплечья вспыхнули нестерпимым, живым огнём. Третий удар, самый сокрушительный и унизительный, пришёлся наотмашь по лицу. Голову мотнуло в сторону, в ушах зазвенело от оглушительного хлопка, а по щеке поползла пульсирующая, жгучая дорожка, быстро наливающаяся багрянцем. Я не издала ни звука. Ни единого стона или всхлипа не сорвалось с моих плотно сжатых, побелевших губ. Я лишь медленно выпрямилась, стряхивая с лица прядь волос, и посмотрела ему прямо в глаза — холодно, прямо, с той самой ледяной непокорностью, которая бесила его больше всего на свете. — Убирайся с моих глаз, ничтожество! Вон! — его лицо исказилось в гримасе брезгливого бешенства, капля слюны вылетела из уголка рта. Я склонилась в безупречном поклоне. — Как прикажете, ваша светлость. Выйдя в пустой, гулкий коридор, я лишь на мгновение замерла. Торопливо, почти брезгливо стёрла сочившуюся кровь рукавом платья, чувствуя, как её солоноватый, металлический привкус заливает губы. Щека горела, словно к ней приложили раскалённое клеймо, но я шла вперёд, чеканя каждый шаг по мраморным плитам. Я не оглядывалась и не позволяла плечам дрогнуть ни на дюйм. Впереди меня ждал мой обычный, серый день. И никто в этом проклятом доме не должен был увидеть, что за маской льда скрывается буря, готовая сорваться с цепей и превратить всё это поместье в пепел.

***

Полночь вновь застала нас на заброшенном плацу. Луна едва пробивалась сквозь плотные заслоны туч, лишь изредка проливая скупой серебристый свет на пустынный двор, превращая обломки стен в причудливые, пугающие тени древних стражей. Джимми сидел на трухлявой скамье, низко опустив голову. Его пальцы побелели — так неистово он сжимал рукояти обоих мечей, словно искал в холодном металле последнюю точку опоры в рушащемся мире. Глухая, неподъёмная ярость клубилась вокруг него почти осязаемым туманом. Я видела, как ходят желваки на его застывшем лице, и знала: сейчас его терзают демоны, против которых бессильна любая сталь. Я подошла бесшумно и он медленно поднял на меня тяжёлый взгляд. В его изумрудных глазах, обычно таких ясных и уверенных, сейчас плескались мутное бессилие и первобытная тревога. — Думаю, ты слишком рано поник, Джимми, — мягко произнесла я, опускаясь рядом и осторожно забирая свой клинок из его одеревеневших пальцев. — Рано?! — он взорвался, резко перехватив мою руку. Его хватка была железной, но в ней не было грубости — лишь беспредельное отчаяние. — Эли, ты хоть осознаёшь масштаб катастрофы? Тебя, словно вещь, отдают в лапы чудовищу вместо Вивьен… За похотливого, прогнившего старика! Я навёл о нём справки, — его голос сорвался, вибрируя от сдерживаемого гнева. — Пять жён за двадцать лет, Элиара! И все скончались при «трагических обстоятельствах». Ты хоть слышала о его… наклонностях? Ты даже не представляешь, в какой ад тебя отправляют! Я лишь негромко, почти беззвучно усмехнулась и ободряюще коснулась его плеча. След от удара отца на моей щеке всё ещё пульсировал, напоминая о реальности. — Ну-ну, не сгущай краски, — я позволила себе лёгкую, обманчиво беззаботную улыбку. — Удивительно, почему ты до сих пор не сообразил: этот «ад» — наш единственный идеальный шанс на спасение. Джимми уставился на меня с таким ошеломлённым выражением лица, будто я заговорила на языке древних демонов. — Я совершенно серьёзна, — продолжила я. — В этом доме меня давно списали в утиль, превратив в бездушный инструмент. А теперь представь: под венец идёт «Вивьен». И если она внезапно «умрёт» в особняке этого престарелого монстра… О, я бы отдала полжизни, чтобы увидеть лица моих родных, когда им принесут эту весть! Я подалась вперёд, понижая голос до заговорщицкого шёпота: — Маленькая куколка-Вивьен, запертая в четырёх стенах, лишённая балов и восхищённых взглядов… Она сойдёт с ума от одного осознания своей ненужности. Мне останется лишь вернуть себе истинное лицо, назваться юношей — и путь в Академию будет чист. Карты ложатся безупречно, Джим. Джимми тяжело вздохнул и медленно покачал головой, продолжая прожигать меня пристальным взглядом изумрудных глаз. В отличие от меня, он не разделял этого отчаянного, граничащего с безумием восторга. Его горячая ладонь мягко коснулась моей щеки, там, где ещё алел след от отцовской указки, а затем скользнула выше, бережно убирая выбившийся белый локон мне за ухо. — Ты действительно веришь, что всё пройдет так гладко, Эли? — его голос звучал глухо, надтреснуто, словно старая перетянутая струна. — В этом плане слишком много «если». И цена любой, даже самой ничтожной ошибки — твоя жизнь. Я легонько толкнула его локтем в бок, отчаянно стараясь придать своему тону хоть каплю беззаботности, которой на самом деле не чувствовала. — Ну конечно. Должна же удача хоть раз в жизни одарить меня своей улыбкой, верно? Джимми смотрел на меня долго, не мигая. В его потемневшем взоре плескалось столько неприкрытой боли, горького бессилия и такой пронзительной нежности, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Это внезапное, искреннее тепло пугало меня куда сильнее, чем ледяная ярость герцога. Оно заставляло сердце биться чаще, напоминая о том, как много я на самом деле могу потерять. — Я до смерти боюсь за тебя, — прошептал он наконец. Голос его стал хриплым, почти сорванным. — Что, если всё пойдёт прахом? Если этот ублюдок причинит тебе боль, а я… я не успею прийти на помощь? Я улыбнулась ему — на этот раз по-настоящему, открыто и мягко. Он был единственным живым существом в этом прогнившем, насквозь фальшивом мире, которому было не всё равно. Это осознание согревало изнутри лучше самого плотного дорожного плаща. — Всё будет хорошо, Джим, — я заговорщицки подмигнула ему, подавляя внезапную дрожь в груди. — К тому же, для пущей убедительности к «леди Вивьен» наверняка приставят её самого верного рыцаря. Я выразительно кивнула в его сторону. Джимми невольно выпрямил спину, и в его осанке вновь проявилась выучка элитного гвардейца. — Так что ты в любом случае будешь рядом. Если что-то пойдет не так — доблестно спасёшь свою «прекрасную даму» из беды. Он коротко фыркнул и опустил голову, тщетно пытаясь скрыть промелькнувшее облегчение за напускным ворчанием. — И то верно, — пробормотал он с обречённым вздохом, в котором, впрочем, уже не было прежней безнадёги. Я поднялась на ноги, с тихим, певучим звоном вытягивая меч из ножен. Луна, окончательно вынырнувшая из-за рваных облаков, отразилась на полированной стали клинка ослепительным бликом, похожим на крошечную искру надежды в беспроглядной тьме. — Ну вот и славно. Время — ресурс не вечный, Джим, а нам ещё многое нужно отточить. Давай начнём. Пока у нас есть эта ночь и последние крупицы сил.