Похищение во благо.

***

17 июля

К назначенному часу я уже стояла в кабинете графа. Он не произнёс ни слова приветствия — просто молча протянул раскрытую ладонь. На ней покоились серьги: точные, до мельчайших завитков копии тех, что украшали мои уши в день несостоявшейся свадьбы. Поразительно, как цепко память этого существа удержала каждый изгиб, каждый крошечный камень. Словно он не просто видел их когда-то — он их запоминал. Удалившись в свои покои, я осталась наедине с грядущей ролью. В комнате царила мёртвая, почти осязаемая тишина — только слабое потрескивание свечей да моё собственное дыхание. Я долго вертела в руках холодный металл, ощущая почти физическое отвращение, граничащее с тошнотой. Мне до дрожи, до немого крика не хотелось снова примерять на себя её суть. Но долг и наш безумный, балансирующий на грани провала план диктовали свои условия. С тихим, почти беззвучным вздохом я продела швензы в мочки ушей и закрыла глаза. Вызвала в памяти образ сестры — не просто внешность, а саму суть: капризный излом бровей, холодную, безупречную осанку, голос, вечно сочащийся жеманством и тонкой, едва уловимой насмешкой над всем, что ниже её по статусу. Когда я открыла глаза и посмотрела в зеркало, на меня смотрела Вивьен. Золотистые локоны тяжёлыми, мягкими волнами рассыпались по плечам, изумрудные глаза сияли из-под веера густых, почти театральных ресниц. Черты лица казались выточенными из слоновой кости искуснейшим мастером — совершенными, холодными, недостижимыми. Это было воплощение красоты, от которой у большинства людей перехватывало дыхание. У меня же в груди шевельнулось лишь глухое, тяжёлое раздражение, смешанное с подступающей тошнотой. Как же невыносимо тесно мне стало в этой чужой, фальшивой коже… Чуть позже Мари принесла наряд служанки — простое, серо-коричневое платье, передник, чепец. На теле, принявшем облик Вивьен, простая одежда смотрелась вызывающе нелепо: грубая ткань топорщилась и висела мешком, словно сама материя протестовала против такого союза, отказываясь признавать в изнеженной аристократке прислугу. Чтобы довести маскировку до совершенства, пришлось прибегнуть к гриму. Я выбелила кожу до болезненной бледности и наложила под глаза тени, имитирующие следы бессонных ночей. Теперь из зеркала на меня смотрела женщина изможденная, уставшая и — что самое важное — сломленная. Когда последние штрихи были нанесены, Мари с сочувственным вздохом проводила меня обратно к кабинету. И снова я столкнулась с его взглядом — тяжёлым, медленным, оценивающим, лишённым всяких иллюзий и прикрас. — Поразительно… — негромко произнес граф, и в его низком голосе проскользнула вкрадчивая, почти торжествующая усмешка. — Должен признать, даже в столь плачевном виде твоя сестра выглядит великолепно. Я застыла. Слова казались почти невинными — обычный светский комплимент, лёгкая дань красоте. Но для меня они прозвучали как удар хлыста по открытой ране. В один миг я снова стала той неприкаянной девчонкой из прошлого: вечно сравниваемой, вечно проигрывающей, вечно недостаточно хорошей рядом с «совершенной» Вивьен. Её грация, её обаяние, её лёгкость — всё это вечно ставилось мне в укор, а моё существование — в вину. Неужели даже этот столетний дракон не устоял перед её чарами? Видимо, сестра сумела задеть в его ледяном сердце какую-то скрытую струну… Впрочем, ничего нового. Всё лучшее в этом мире всегда доставалось ей по праву рождения. Бессмысленно отрицать очевидное: Вивьен ослепительна. Даже изнурённая мнимым пленом, даже облачённая в грубую мешковину, она сияла, словно сошедшее с полотна божество. Но этот ящер мог бы и промолчать. Его восхищение отозвалось во мне тупой, ноющей болью, от которой захотелось сжаться в комок. — Элиара, ты внезапно лишилась дара речи? — голос Каэля стал чуть мягче, но ироничная нотка в нём никуда не делась. Он слишком легко читал моё красноречивое молчание. Я заставила себя сделать медленный, рваный выдох, усмиряя бурю в груди. — Прошу прощения, господин… — мой голос предательски дрогнул, но я вцепилась в остатки самообладания, как утопающий в обломок весла. — Я лишь размышляла над своей ролью. Я ведь не Вивьен. Мне никогда не достичь её природного магнетизма и той обезоруживающей искренности, которой она так славится. Так что, полагаю, ваши изысканные комплименты стоит поберечь для оригинала. Он лишь неопределённо хмыкнул, оставив мою колкость без ответа. И это, пожалуй, было милосердно с его стороны. — Идем. Экипаж подан, нам пора, — коротко бросил Каэль и, не оборачиваясь, направился к выходу. Я последовала за ним, борясь с ледяным холодом нарастающей тревоги. Наш опасный спектакль начинался, и теперь эта чужая, ненавистная маска должна была сидеть идеально — до самой последней секунды, до финального занавеса.

***

Ровно в пять вечера роскошная карета графа Варна мягко, почти бесшумно замерла перед монументальным фасадом особняка Ванстенов. Позолота кованых ворот слепила глаза в предзакатном свете, идеально подстриженный изумрудный лавр стоял неподвижно, словно нарисованный, а белоснежный гравий под колёсами хрустел так чинно и размеренно, будто даже камни здесь знали все правила этикета и не смели нарушить тишину. Всё выглядело как декорации к идеальной сказке — вот только эта сказка давно превратилась в дешёвый, затхлый фарс. На мостовой застыли любопытные зеваки, вытягивая шеи в надежде первыми разнести весть о том, кто же пожаловал к герцогу в столь предвечерний час. И вот, словно по сигналу невидимого режиссера, на мраморное крыльцо вышли хозяева. Герцог и герцогиня — образцовая чета, застывшая в ожидании финала своей затянувшейся пьесы. Что ж… Да начнётся представление. Первым из кареты вышел Каэль. Он был пугающе спокоен; каждое его движение дышало подавляющей властью и ледяным, безупречным достоинством. Когда он протянул мне руку, я на мгновение затаила дыхание, прежде чем вложить свои пальцы в его ладонь. Осторожно, с нарочитой, почти балетной грацией я ступила на землю, мгновенно срастаясь с обликом «той, другой». С Вивьен. На моих губах расцвела её фирменная улыбка — кроткая, нежная, подернутая дымкой очаровательного, едва уловимого смущения. Именно так, как она делала всегда, когда знала, что на неё смотрят. Вокруг взвился шелест голосов: восторженные вздохи толпы смешались с ядовитым, почти осязаемым шёпотом завистниц. Декорации были расставлены безупречно. Я подняла взгляд — и встретилась глазами с отцом. Его лицо превратилось в застывшую маску, на которой странным образом отпечаталась смесь суеверного ужаса и глухого, почти физического раздражения. Ну же, Ваша Светлость. Начинайте. Ваша обожаемая дочурка чудесным образом спасена из лап легендарного чудовища. Где же ваши рыдания? Где порывистые объятия? Где тот театральный пафос, ради которого вы, не дрогнув, швырнули в костер жизнь другой дочери? К счастью, мачеха сориентировалась куда быстрее супруга. — Вивьен! — выдохнула она, и её голос мелко задрожал от тщательно отрепетированной нежности. По напудренной щеке, словно по заказу, скатилась одинокая, идеально круглая «искренняя» слеза. — Доченька моя… живая… Она подплыла ко мне и обняла так бережно, будто я была хрупкой фарфоровой статуэткой, готовой рассыпаться от малейшего грубого касания. Следом в игру вступил и герцог. Он приблизился, скорбно склонил голову и изобразил высшую степень отеческого волнения. Фальшь сочилась из них обоих, как приторные духи с площадной актрисы, вызывая у меня лишь одно желание — поскорее умыться холодной водой, смыть с кожи эту липкую ложь. Как и следовало ожидать, они не поскупились на высокопарные благодарности в адрес «доблестного графа Варна», спасшего их бесценное сокровище. Разумеется, тут же последовало приглашение на чай: родителям требовалось время, чтобы «привести дочурку в надлежащий вид», прежде чем она выйдет официально отблагодарить своего героя. «Привести в надлежащий вид» на их языке означало только одно: стереть с Вивьен навязанную роль. Стереть меня. Отец ласково — для посторонних глаз — положил тяжёлые, горячие ладони мне на плечи. Внутри всё болезненно сжалось от инстинктивного, почти животного отвращения. Мы вошли в дом, в знакомую до тошноты парадную залу. Слуги чинно склоняли головы, но я чувствовала на себе их колючие, любопытные взгляды — они метались между мной и величественной фигурой Каэля. Я лихорадочно искала глазами Джимми, надеясь поймать хоть один союзный, тёплый взгляд, но его нигде не было. От этого становилось одновременно и горько, и спокойно: значит он ищет меня… Но его не было рядом именно сейчас, когда земля уходила из-под ног… Мы миновали залитую закатным золотом гостиную. Графу тут же подали чай в тончайшем фарфоре, а отец, рассыпавшись в извинениях и оставив гостя на попечение Изольды, властно повёл меня прочь из приёмной. Как только тяжёлые двери за нами закрылись, маски были сброшены. Пальцы, мгновение назад лежавшие на моих плечах с показной нежностью, превратились в стальные тиски, готовые раздробить кости. Герцог резко оттащил меня в сторону, туда, где уже застыли его верные псы-рыцари, и брезгливо швырнул меня в их руки, словно мешок с ненужным, вонючим мусором. — В подвал, — бросил он через плечо, даже не удосужившись взглянуть на меня, и направился к покоям настоящей Вивьен. Всё вернулось на круги своя. Он просто возвращал досадный, приносящий одни проблемы хлам на его законное место. Я сделала глубокий, судорожный вдох, впуская в легкие затхлый запах сырости и вековой пыли. Ну вот я и дома. Я даже не пыталась сопротивляться. Послушно, шаг за шагом, я спускалась в свою «любимую» клетку, по памяти обходя каждую выбоину на истертых ступенях. Узкие каменные стены смыкались над головой, а ледяной пол мгновенно пробирал до самых костей, вытягивая остатки тепла. Тяжёлая кованая дверь с глухим стоном захлопнулась, погружая меня в абсолютное одиночество. Однако я слишком хорошо знала правила этой обители: тишина здесь всегда была обманчивой и недолговечной. Герцог обязательно вернётся. Возможно, через час, а может, и гораздо раньше — как только доиграет роль добродетельного отца перед Каэлем и сорвет аплодисменты своего единственного зрителя.

***

Едва я успела свыкнуться с могильным холодом подземелья, как в коридоре раздались тяжёлые, чеканные шаги. Я узнала бы этот ритм из тысячи — так звучит само приближение неизбежности. Массивная дверь со скрежетом поддалась, и на пороге возник герцог. В его глазах полыхала ярость — густая, осязаемая, замешанная на ядовитой, торжествующей насмешке. В руках он сжимал свои любимые инструменты «воспитания»: длинную чёрную указку, отполированную до блеска годами ударов, и тонкий, изящно вырезанный нож — холодный и острый, как его ненависть. Факел в настенном держателе бросал на лезвие неверные блики, и сталь казалась живой. Я знала, что милосердия не будет. Я заучила этот сценарий наизусть, но стоило мне заглянуть в его пустые, лишённые искры человечности глаза, как внутренности скрутило тугим узлом первобытного, липкого страха. И всё же я не позволила себе отвести взгляд или склонить голову. Почему? Что я сделала не так на этот раз? Разве в этих стенах не должно царить ликование? Его драгоценная наследница на свободе, фамильная честь спасена, Вивьен вернулась целой и невредимой… Неужели я не заслужила хотя бы жалкой крупицы признательности за эту безупречно сыгранную роль? — Как ты посмела?! — Голос отца хлестнул тишину, словно плеть, оставляя в воздухе привкус железа. — Нарядить мою дочь в это… служанское отребье?! Удар обрушился на руки — жгучий, ослепляющий. Кожа вспыхнула огнём, боль разлилась по венам. Следом — ещё один взмах. Я лишь плотнее сжала челюсти. В подвале не раздалось ни стона. Ах, так вот в чем моя «вина». Дело вовсе не во мне и даже не в моём выживании. Весь этот гнев — из-за костюма. Какая горькая ирония… Видимо, стоит благодарить судьбу, что мы не надели на неё кандалы. Я с трудом подняла голову и, превозмогая дрожь во всем теле, выдохнула: — А вы бы предпочли… получить дочь в ржавых цепях? Или, может, в белоснежном погребальном саване? Я знала, что за мной никто не придет. Я сама выбрала этот путь — стать служанкой, а не замученной пленницей. Иначе бы вам вернули бездыханную куклу. Или изуродованную тень. — Заткнись, дрянь! — взревел он, окончательно теряя остатки самообладания. Лезвие полоснуло по губам. Солоноватый, металлический вкус крови мгновенно заполнил рот. Губы запылали. Сердце исступлённо колотилось в горле, мешая дышать. Вот она — истинная «любовь» моей семьи. Вот она — их великая благодарность. Позже, в редких, вырывающих из забытья перерывах между ударами, выяснилось, что Джимми действительно отправился на мои поиски. Он — верный рыцарь Вивьен, и было бы подозрительно, если бы за ней не снарядили погоню. Конечно, его миссия была лишь ширмой, пустой формальностью для соблюдения приличий, но моё сердце болезненно затрепетало от чистой радости: он и в самом деле ищет меня. Если бы не магическая завеса портала между замком Древарнов и поместьем Каэля, он бы уже давно был рядом. Он придет. Я верила в это каждой клеткой своего израненного, лихорадочно горящего тела. Он догадается. Он найдет меня, чего бы это ему ни стоило. Эта мысль, теплая и светлая, словно лучик солнца в могильном склепе, согревала меня в ледяном оцепенении подземелья. И, вопреки разрывающей боли и сочащейся из ран крови, я едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась. — Тебе, я погляжу, весело? — прошипел герцог, и в его голосе прорезались змеиные, скользкие нотки. — Что ж… В таком случае перейдём к вещам куда более занимательным. Он медленно, почти любовно провернул нож в пальцах. Сталь хищно блеснула, ледяное прикосновение металла коснулось моей ключицы — и мгновение спустя тонкая ткань платья, подрезанная точным движением, безвольно соскользнула к ногам. Я осталась стоять перед ним обнажённая — в своей абсолютной беззащитности, подставленная под его карающий, жадный взор. Шрам к шраму. Боль к боли. Он принялся за свое привычное, жуткое ремесло, методично вырезая на моей коже свою бесконечную, не знающую сытости ненависть. Каждый новый росчерк лезвия казался коротким, кровавым письмом из прошлого, которое он никак не желал отпускать. И всё это… за что? За то, что я посмела родиться от другой женщины? Но ведь это он, великий герцог Ванстен, когда-то возжелал её. Это он разделил с ней ложе. Это он подарил мне жизнь — чтобы потом превратить её в тлеющий, медленно угасающий пепел. Почему в этой извращённой семейной иерархии именно я стала воплощением позора и ничтожества? Почему плод его собственного влечения должен искупать вину, которой никогда не совершал? Я стиснула зубы до хруста, до звона в ушах, глядя в серую пустоту над его плечом. Сталь пела свою зловещую кровавую песню, а я уходила всё глубже внутрь себя — туда, в потаённые чертоги разума, где его нож никогда не сможет меня достать.

***

Спустя бесконечно долгий час герцог наконец покинул подземелье. Дверь захлопнулась с тяжёлым, гулким лязгом, и вслед за ним в камеру хлынула пустота — густая, вязкая, пропитанная запахом железа, свежей крови и старой, вековой пыли. Ещё через двадцать минут в узкую щель под дверью брезгливо впихнули нечто грязное, скомканное. Тряпка? Нет… Моя старая ночная сорочка — рваная, покрытая бурыми, засохшими пятнами, пропахшая плесенью, сыростью и застарелым, въевшимся горем. Как трогательно. Всё вернулось на круги своя. Почти по-домашнему уютно. Я медленно сползла в угол — свое привычное пристанище, за годы вытертое моими лопатками до блеска. Спина коснулась сырой каменной кладки, отозвавшейся ледяным безразличием. Глаза нещадно жгло, а тело ломило так, будто каждая кость превратилась в треснувшую, натянутую до предела струну, готовую лопнуть от малейшего вздоха. Я ведь только-только позволила себе робкую, почти кощунственную надежду. Верила, что мой дар рано или поздно сотворит чудо: восстановит изрезанную кожу, сотрёт уродливые борозды прошлого и вернет мне право на собственное, чистое тело… Но реальность настигла меня быстрее. Новые рубцы ложились поверх едва затянувшихся шрамов, превращая меня в бесконечный, залитый кровью черновик чужой ненависти. Моя магия трудится без устали, я чувствую её непрерывный, изматывающий пульс в самых глубинах естества. Час за часом она бережно сшивает края разорванной плоти, пытаясь вернуть утраченное совершенство. Но стоит затянуться одному порезу, как рука отца наносит десять новых. Это бег по замкнутому кругу, марафон боли и абсолютного бессилия, из которого, кажется, нет иного выхода, кроме могилы. За что мне всё это? Какое преступление я совершила перед этим миром в миг своего рождения? Слёзы хлынули неостановимым, горьким потоком, и я больше не пыталась их сдерживать. Я плакала беззвучно, содрогаясь всем телом и свернувшись в жалкий, изломанный комок — как маленькая, брошенная девочка, оказавшаяся лишней на этом чужом празднике жизни. Мне никогда не нужно было обожание толпы или чьё-то раболепное поклонение. Я просто хотела быть частью семьи. Мечтала сидеть за общим столом, ловить на себе добрые взгляды, гулять по саду, не прячась в густых тенях. Хотела, чтобы меня называли по имени — просто так, без яда, без пренебрежения, без этого вечного клейма позора. Но вместо этого мне достались лишь холодный камень, неутихающая боль и взгляды, полные бездонного, леденящего кровь омерзения. Отныне от той наивной малышки, которой я когда-то была, не осталось и следа. Теперь здесь только я — выжженная изнутри, с вдребезги разбитым сердцем. Его осколки, острые и тонкие, словно призрачное стекло, день за днём вонзаются в саму суть моего естества, безжалостно полосуя душу. И к моему великому горю, эти раны не подвластны магии — в израненном сердце ничего не срастается. Стоит мне лишь на миг ухватиться за призрачную нить надежды, как всё рушится с новой, ещё более сокрушительной силой. Я давно перестала быть тем ребенком, что отчаянно и жадно вымаливал крохи милосердия. Я повзрослела слишком быстро, осознав жестокую истину: либо ты каменеешь, либо издыхаешь в придорожной пыли. Годами я училась безмолвствовать, когда нутро разрывал крик, и привыкала к ударам, как другие привыкают к нежной ласке. И всё же… где-то в самой глубине я продолжала надеяться. До сегодняшнего дня. Я верила, что хотя бы сегодня, после всего, что я совершила ради них, он скажет простое «спасибо». Что его чёрствое, прогнившее сердце разглядит во мне не бездушный инструмент, а живого человека. Я наивно полагала, что в их огромном склепе, именуемом домом, найдется хотя бы ничтожная, едва заметная искра тепла и для меня. Но нет. Ошибка. Очередная и, видит небо, последняя. Сегодня во мне окончательно умерла надежда. В копилку моей боли добавился ещё один осколок — самый крупный, самый острый. Это был последний раз, когда я безропотно сносила истязания, подставляя спину под его гнев. Я исчезну. И если этот человек когда-либо снова посмеет поднять на меня руку — я собственноручно сверну ему шею. Пускай за этим последует плаха или костер, мне плевать. Я не уйду в небытие одна — я заберу с собой в бездну всю эту смердящую, гниющую заживо семейку. Я прижалась лбом к согнутым коленям, содрогаясь в беззвучном рыдании. Горячие, солёные слёзы смешивались с кровью, медленно стекая по щекам и оставляя на коже грязные, обжигающие дорожки — клеймо моей окончательной трансформации.

***

Четыре часа спустя, когда время неумолимо поползло к полуночи, тяжёлая железная дверь огласила подземелье натужным, жалобным скрипом. Я с трудом оторвала голову от колен, чувствуя, как реальность возвращается вместе с колючим, пронизывающим холодом. Наконец-то свобода. Слишком долго мне пришлось сегодня впитывать сырость и безнадёгу этих стен. Ноги затекли и превратились в чужой, непослушный груз. Тело ломило так, будто каждая кость была вывернута и вставлена обратно под неправильным углом. Едва схватившиеся раны вновь раскрылись, пропитывая старую сорочку горячей, липкой кровью. Но я заставила себя подняться — медленно, превозмогая тошноту и головокружение. Выпрямив спину, насколько позволяла боль, я прошла мимо стражника, даже не удостоив его взглядом, и направилась к лестнице, ведущей на чердак. Какое «чудесное» чувство — снова ступать по родным коридорам, кожей ощущая свою никчёмность в глазах этого дома, словно стены шептали: «Ты всё та же ошибка, которую мы терпим из милости». Главное — добраться до своей каморки. Нужно успеть до полуночи. Дракон вряд ли отличается безграничным терпением, и мне меньше всего хотелось, чтобы он решил, будто я добровольно предпочла остаться в этом аду. На лестничном пролёте, скрытом от посторонних глаз, силы окончательно изменили мне. Я соскользнула на пол, прижавшись лбом к холодным перилам — измученное тело просто отказалось стоять. Но стоило снизу донестись знакомым, тяжёлым шагам, как ядовитый впрыск адреналина заставил меня вскочить на ноги. Люциан. Чёрт, чёрт, чёрт… Он, разумеется, знал, что меня выпустили, и прекрасно понимал, где меня перехватить. Его визит не сулил ничего, кроме новой порции унижений; он шёл вовсе не для того, чтобы утешить «бедную сестрёнку». Сердце испуганно забилось в горле, а живот скрутило от смеси липкого, тошнотворного страха и глубочайшего, почти физического отвращения. Я попыталась проскользнуть мимо него тенью — глупая, наивная надежда, обречённая с самого начала. — Моя милая сестрёнка вернулась и даже не поздоровалась с любимым братом? — Его вкрадчивый шёпот обжёг ухо, а пальцы стальными тисками сомкнулись на моём локте, не давая двинуться с места. — Привет… — едва слышно выдохнула я, понимая, что попытка остаться незамеченной провалилась с треском. — Ну-ну. Разве так принято здороваться в приличном обществе? — Его губы мазнули по моей шее, задевая свежий, ещё горящий порез. Я вздрогнула от острой, режущей боли и накатившей волны тошноты, почувствовав, как он, подобно лесному зверю, слизывает выступившую каплю крови — медленно, с наслаждением, смакуя солоноватый привкус. Мерзость. Подлинное чудовище в человеческом обличье. Я попыталась оттолкнуть его, вложив в этот жест последние крохи воли, но истерзанное тело предало меня. Каждое движение отдавалось в мышцах электрическими вспышками боли, конечности мелко дрожали от запредельной, высасывающей жизнь усталости. Внутренний ресурс был вычерпан до дна. — Ты, я погляжу, совсем осмелела? — прорычал он, рывком разворачивая меня к себе и больно сжимая подбородок. Его лицо оказалось пугающе близко — дыхание пахло перегаром, табаком и чем-то приторно-сладким, тошнотворным. В глазах плескалась тёмная, торжествующая жестокость, от которой хотелось зажмуриться и исчезнуть. Он резко отпустил моё лицо и, не давая опомниться, потащил за руку по коридору в сторону своих покоев. Мир снова утратил краски, съёжившись до серого, душного марева, знакомого с детства. Хотелось кричать. Плакать. Завопить так, чтобы содрогнулись эти проклятые стены. Но ледяное знание остужало горло: даже если я сорву связки в предсмертном крике — никто не придёт. В этом доме милосердия не существовало. Здесь чужая боль была привычным фоном, тишина — незыблемым законом, а мои страдания — лишь досадным шумом, не способным нарушить покой их беззаботной, гнилой жизни. Брат с силой втолкнул меня в комнату, и дверь за спиной захлопнулась с тяжёлым, окончательным щелчком — словно челюсти капкана сомкнулись вокруг горла. В нос ударил густой, одурманивающий коктейль: запах перегара, едкого табака и чего-то липкого, тошнотворно-сладкого. Его личный аромат разложения. От одного этого воздуха желудок скрутило судорогой; захотелось вывернуть наизнанку всё — завтрак, обед, скопившуюся желчь, саму свою истерзанную душу. Я мазнула расфокусированным взглядом по комоду. Там, в изящных резных рамках, застыли его жена и маленькая дочь. Они улыбались, сияя безмятежностью, и даже не догадывались, какого монстра они ежевечерне целуют перед сном. Сколько раз до этого я подставляла под его удары бездушного клона… Но сейчас магической куклы не было. Здесь стояла я. Настоящая. Живая. Пугающе уязвимая. Паника накрыла с головой, заставляя сердце биться о рёбра в бешеном ритме. Нужно было что-то предпринять. Немедленно. Но что? Истощённый резерв магии почти полностью ушёл на латание ран в подвале — я едва находила в себе силы дышать, не то что плести заклинания. Оружия не было, а собственные пальцы не слушались, не желали сжиматься в кулаки. Люциан возвышался надо мной, как неприступная скала — выше, сильнее, бесконечно злее. Он притиснул меня к себе с такой силой, будто хотел вдавить в собственные кости. Горячие, грубые пальцы с хрустом вывернули мои запястья — острая боль пронзила руки до самых плеч, отдаваясь в позвоночнике. Я лишь до крови прикусила губу, не позволив себе издать ни единого звука. — Люциан… пожалуйста… — выдохнула я сквозь неконтролируемую дрожь. — Позволь мне просто уйти… Дай мне хоть немного отдохнуть. Он глухо, мокро хмыкнул — звук вышел вязким, как болотная жижа, в которой тонут и задыхаются: — Разумеется, сестрёнка. Сейчас ты очень сладко отдохнёшь. Его тяжёлая ладонь легла мне на шею и сжала, заставляя согнуться, словно я была тряпичной куклой. Другая рука бесцеремонно, нагло забралась под подол ночнушки. Пальцы медленно, тягуче поползли по внутренней стороне бедра, оставляя за собой ощущение скользкой, холодной грязи. Первая рука уже шарила по обнажённой груди — грубо, жадно, без малейшего намёка на ласку. Глаза жгло от подступающих слёз, а от его прикосновений веяло таким могильным, липким холодом, что всё нутро выворачивало наизнанку. Желудок скрутило судорогой — хотелось блевать, кричать, исчезнуть. Не время для рыданий. Соберись. Сейчас или никогда. Я лихорадочно обшаривала взглядом погружённую в полумрак комнату, цепляясь за любые очертания, за любой шанс. Вон там, у самой кровати. На массивной тумбе лежал тяжёлый, угловатый предмет — осколок метеорита, привезённый отцом в подарок сыну. Необработанный кусок внеземного камня, чёрный, матовый, с острыми, как бритва, гранями. Мой единственный, последний шанс. — Мне тяжело стоять… — прошептала я, вплетая крупицу горькой правды в спасительную ложь. Ноги и впрямь превратились в вату — я держалась только благодаря его мерзким рукам. Люциана не пришлось долго уговаривать. В следующее мгновение он с животной силой швырнул меня на кровать. Тяжёлое тело навалилось сверху, вжимая в матрас так, что рёбра затрещали. Ночнушка уже была задрана до самого горла — грубая ткань скомкалась и впилась в кожу. Не церемонясь, он резким рывком перевернул меня на спину и впился плотоядным, лишённым всего человеческого взглядом в мою наготу. — Это чудесное тело не смеет принадлежать никому, кроме меня. Ты ведь помнишь об этом, милая сестра? — Его вязкий шёпот обжёг кожу, а губы поползли ниже, оставляя влажный, липкий след, от которого хотелось содрать с себя всю кожу заживо. Но он совершил роковую ошибку. Его руки больше не сковывали мои запястья. Несмотря на липкое омерзение, несмотря на свинцовую усталость, я потянулась к краю тумбы. Пальцы коснулись холодного, шершавого камня. Ещё секунда… и я мёртвой хваткой вцепилась в осколок метеорита. Люциан заметил движение — его глаза расширились, в них мелькнуло удивление, смешанное с яростью, — но было поздно. Я вложила в этот единственный замах всё: остатки магии, годы накопленного страха, ледяное торжество отчаяния. Со сдавленным хрипом обрушила камень прямо ему в висок. Раздался глухой, влажный треск. Он взвыл — коротко, по-звериному — и отшатнулся, хватаясь за голову. Из-под пальцев брызнула тёмная, почти чёрная кровь, стекая по виску и щеке густыми каплями. — Ты меня… очень огорчаешь, Элиара… — прохрипел он, едва удерживаясь на ногах, покачиваясь, как раненый зверь. Времени на страх не осталось. Пока он пошатывался, я наотмашь пнула его в пах. Люциан согнулся пополам с сиплым, задыхающимся стоном. Я выскользнула из-под него и рухнула на пол. Цепляясь за мебель, задыхаясь от боли и ужаса, поползла к выходу. Дверь поддалась с жалобным, ржавым скрипом, открывая путь в темноту коридора. Я вырвалась наружу. Босые ноги скользили по холодному паркету, в ушах оглушительно бухал собственный пульс, а во рту стоял привкус крови. Почти добралась до чердачной лестницы, когда за спиной вновь раздались глухие, методичные шаги. Он шел за мной, не торопясь, словно хищник, знающий, что добыче некуда деться. И я понимала: если он настигнет меня сейчас, второго шанса небо мне уже не подарит. Влетев в свою каморку, я захлопнула дверь и повернула хлипкий замок — жалкая щеколда, которая не выдержала бы и одного уверенного удара плеча. В панической спешке схватила с кровати длинный чёрный плащ с капюшоном — ни секунды на поиски другой одежды, ни мгновения на обувь. Всё повторялось, как в кошмарном дежавю: узкое окно, скользкий выступ подоконника, ледяной ветер, хлещущий по лицу. Дрожащие пальцы едва цеплялись за влажный, покрытый мхом камень, грозя сорваться в бездну. В голове звенело от запредельного напряжения, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Чудом, на одних лишь инстинктах и остатках воли, я взобралась на покатую крышу. Дальше — черепица конюшни, прыжок в густую, бархатистую темень сада и рывок к высокому забору, отделявшему поместье от вольного мира. Пальцы, стираясь в кровь об острые камни и ржавые кованые шипы, соскальзывали раз за разом, но я упрямо лезла вверх, пока не перевалилась на ту сторону и не рухнула на мокрую землю. Оказавшись за оградой, я наконец задышала чуть свободнее — совсем немного, рваными, болезненными глотками. Люциан не глуп: он быстро сообразит, куда я делась. Первым делом велит псам обшарить сад, решив, что я затаилась в кустах или за старой беседкой. У меня оставались считаные минуты, чтобы раствориться в ночи, слиться с тенями вековых дубов и добраться до условленного места — заброшенного особняка на опушке леса. Там должен был ждать Каэль. Если, конечно, он всё ещё там, ведь время нашей встречи безнадежно истекло. Острые камни и сухие ветки нещадно резали босые ступни, оставляя рваные, кровоточащие следы. Ноги подкашивались от невыносимой усталости, колени дрожали, но я не позволяла себе остановиться. Просто не могла. Когда я наконец достигла цели, дыхание со свистом вырывалось из груди, переходя в болезненный, надрывный хрип. Лёгкие горели, словно в них залили раскалённый песок. Там, на потемневшей от времени и сырости скамье, в вязком полумраке застыл он. Высокий силуэт с безупречно прямой спиной и напряжённым профилем. Услышав шорох листвы, Каэль резко обернулся. Я издала сдавленный, полный горького, почти истерического облегчения выдох. — Ты задержалась, — его голос, холодный и пропитанный явным раздражением, хлестнул меня сильнее любой пощёчины. В груди что-то болезненно ёкнуло, словно лопнула последняя натянутая струна. В этот миг отчаяния мне больше всего на свете хотелось рухнуть перед ним на колени и разрыдаться, выплёскивая всю скопившуюся горечь, всю грязь, всю боль последних часов. Но я не имела на это права. Не перед ним. Благо глубокий капюшон надёжно скрывал моё лицо от его пронзительного, всепроникающего взора. Выпрямившись на невесть откуда взявшихся остатках воли, я направилась к нему, из последних сил стараясь ступать ровно и не выдать своей хромоты. — Простите… — выдохнула я почти беззвучно, остановившись на безопасном расстоянии. Высокая, мокрая трава услужливо спрятала мои ноги. Ящер смотрел пристально. Его взгляд буквально ощупывал меня с ног до головы, словно пытался сорвать покров ночи и увидеть то, что я так отчаянно прятала. — Что произошло? — спросил он тихо, но в этом вопросе уже сквозила сталь. Я была уверена, что в такой темноте он не видит ни моих глаз, ни запёкшейся на лице крови, ни следов слёз, смешанных с дорожной грязью и побоями. Но его тон заставил меня похолодеть. Словно он видел всё. Впрочем, я тут же одёрнула себя: скорее всего, его просто бесила моя задержка в «отчем доме», а не моя личная трагедия. — Неважно. Просто… небольшие семейные разногласия, — выдавила я, ещё глубже пряча лицо в тень капюшона. Мужчина медленно поднялся и шагнул навстречу. Его глаза опасно сузились — два тлеющих рубина в ночи. — Почему ты босиком? — Голос стал тихим, почти ласковым — и от этого ещё более пугающим. — И сними, наконец, этот проклятый плащ. Посмотри на меня. Нет. Только не это. Я не могла позволить ему увидеть этот ужас на моём лице. Сейчас я не была ни гордой невестой, ни учеником Академии. Сейчас я была воплощением обнажённой боли и запредельного, выжигающего душу унижения. — Господин… у меня совсем нет сил на споры. Я замёрзла до костей. Пожалуйста, давайте просто вернёмся в поместье. Он не проронил ни слова. Лишь властно коснулся моего плеча — и в следующее мгновение мир качнулся, расплылся, а потом собрался вновь. Мы уже стояли посреди моих покоев. Мягкий свет свечей, благословенное тепло камина, знакомый запах жасмина и сандала — словно весь тот ужас последних часов был лишь затянувшимся, кошмарным сном. — Ох… Магия… — сорвался с моих губ слабый, надломленный смешок, больше похожий на всхлип. — Спасибо. А теперь, если вы не возражаете… я бы очень хотела принять ванну и забыться сном. — Я позову Мари. — Нет! — выпалила я слишком резко, почти в панике, голос дрогнул и сорвался на высокой ноте. — Не нужно… Пожалуйста. Я справлюсь сама. Мари… Она всегда смотрела на меня с такой искренней, почти материнской теплотой, что даже при виде моих старых, поблекших шрамов её глаза наполнялись непрошеными слезами. Что же будет теперь, когда она увидит эти свежие, сочащиеся кровью рубцы, рваные края которых всё ещё пульсировали болью? Я не выдержу её жалости. Не сейчас. Не в этом состоянии — когда каждая клетка тела кричит от унижения и отвращения к самой себе. — В таком случае я помогу тебе сам, — спокойно и буднично произнес он, будто речь шла об обычном ужине. — Снимай плащ и идем в ванную. — Господин, прошу вас, не утруждайте себя. Я в полном порядке. Просто… — я тяжело выдохнула, лихорадочно подбирая слова, которые могли бы его оттолкнуть, заставить уйти. — Отдохните. Уже глубоко за полночь, вам ни к чему эти хлопоты. Но Каэль лишь сделал твёрдый, уверенный шаг навстречу. Его голос стал тише, приобретя ту опасную, вибрирующую глубину, от которой по коже пробежали ледяные мурашки: — Элиара. Если ты не снимешь этот чёртов плащ сама — это сделаю я. Так что будь добра… снимай. — Но… — Снимай. Это не был приказ и тем более не крик. Скорее тихая, почти ласковая просьба, произнесённая с такой непреклонной уверенностью, что она прозвучала как окончательный приговор. Почему он не отступает? Почему смотрит так пристально, будто видит меня насквозь — замечая даже то, что я с таким отчаянием пытаюсь спрятать в складках тяжёлой ткани? Почему не даёт мне просто исчезнуть в одиночестве, как я привыкла делать всегда? Я опустила голову, и мои непослушные, мелко дрожащие пальцы нащупали верхнюю пуговицу. Едва она поддалась, тяжёлая ткань капюшона скользнула назад, и плащ бесформенной грудой рухнул к моим ногам, словно последний павший щит. Я осталась стоять перед ним — босая, с изрезанными ступнями, в изорванной сорочке, на которой багровели свежие, влажные пятна. Боль пульсировала во всём теле, будто под кожей вместо крови потекло жидкое пламя. Я упрямо буравила взглядом пол: поднять глаза означало встретиться с его жалостью, а этого унижения я бы точно не вынесла. — Посмотри на меня, — раздался его голос. Тихий. Неоправданно близкий. Я не шелохнулась, застыв изваянием. Тогда он почти невесомым, осторожным жестом коснулся моего подбородка и заставил приподнять лицо. Его алые глаза встретились с моими. В них плескалось невыносимое сострадание… и что-то ещё. Тёмное, глубокое, лишённое привычного льда. Эмоция, которую я не могла ни разгадать, ни принять. — Прошу вас… — с моих губ сорвалась слабая, натянутая улыбка, больше похожая на гримасу боли. — Не смотрите на меня так. Не смейте меня жалеть. Я же говорила… я не чувствую боли. Мне совсем не больно. Ложь. Безжалостная, кричащая ложь. Мне больно до безумия, до судороги в кончиках пальцев, до жгучих слёз, закипавших в горле. Хотелось рухнуть на ковёр и зайтись в рыданиях. Но вместо этого я продолжала цепляться за фальшивую маску непоколебимости — последнюю, почти истлевшую защиту. — Может… вы просто отпустите меня? Я лишь хочу… смыть это всё. Каэль не ответил. Вместо слов он легко, словно я ничего не весила, подхватил меня на руки и понёс в ванную комнату. Аккуратно опустил на мягкую банкетку у стены. Сам открыл краны, проверяя температуру воды ладонью, сосредоточенно расставлял флаконы с маслами, пушистые полотенца, маленькую стеклянную баночку с бальзамом. Я молча наблюдала за каждым его движением — выверенным, почти нежным. Словно он всерьёз опасался спугнуть меня или причинить лишнее страдание даже резким звуком или слишком быстрым жестом. Когда ванна наполнилась ароматным паром — он выпрямился и протянул мне ладонь. — Позволь мне помочь тебе. Пойдем. Я не сдвинулась с места, до белизны в костяшках вцепившись пальцами в бархатную обивку банкетки. — Мне не нужна помощь. Вы и так сделали более чем достаточно. Оставьте меня, остальное я сделаю сама. — Элиара… ты едва держишься на ногах, — его голос стал непривычно мягким, вибрирующим от сдерживаемого напряжения, словно внутри него что-то рвалось и боролось. — Позволь мне хотя бы… — Мне. Не нужна. Ваша. Помощь, — отчеканила я каждое слово, глядя ему прямо в зрачки, в эти алые, непроницаемые озёра. — Благодарю вас, господин. А теперь… пожалуйста, уйдите. По его лицу пробежала едва заметная тень — короткая, как вспышка молнии в грозовом небе. Он резко сжал кулаки, костяшки побелели; в глубине глаз на мгновение вспыхнули раздражение и гнев, которые тут же сменились тем самым непонятным, щемящим чувством, что я так и не могла разгадать. Словно за привычным льдом мелькнуло нечто живое, раненое, человеческое. — Я буду ждать в спальне, — отчеканил он, и в голосе прорезались стальные нотки. — Если почувствуешь, что силы покидают тебя — зови. Немедленно. Это ясно? Я промолчала, намеренно глядя в сторону, в тёмный угол комнаты, где тени казались безопаснее любого взгляда. — Ясно, Элиара? — теперь в его тоне не осталось места для мягкости; только властная, не терпящая неповиновения твёрдость. — Да, господин, — едва слышно выдохнула я, почти беззвучно. Когда тяжёлая дверь за ним наконец закрылась, я медленно, словно во сне, подошла к зеркалу. Пальцы крупно дрожали, когда я принялась стягивать с себя пропитанную кровью сорочку. Ткань намертво прилипла к свежим ранам и мокрой коже; каждое движение отзывалось острой, режущей болью, словно кто-то снова проводил по телу лезвием. Когда последний лоскут упал на пол, я замерла, не в силах отвести взгляд от собственного отражения. Зрелище было поистине ужасающим. Моё тело превратилось в живой, истерзанный холст, на котором отец в исступлении рисовал свою больную, неутолимую ненависть. Глубокие, рваные порезы на животе, на боках и спине горели огнём; из некоторых всё ещё лениво сочилась сукровица, смешиваясь с потом и грязью. Старые шрамы, поблекшие, почти серебристые, теперь казались детскими царапинами рядом с этими свежими, пульсирующими ранами. Кожа вокруг них вспухла, покраснела, местами начала синеть — следы от ударов, от хватки, от всего того, что я пыталась вычеркнуть из памяти. Я опустилась в ванну. Горячая вода, коснувшись открытых ран, обожгла кожу так, что из глаз брызнули непрошеные слёзы. Я до крови закусила щёку, чтобы не сорваться на крик, не дать боли вырваться наружу в виде звериного воя. Быстро, почти механически промыла порезы, смывая грязь, запёкшуюся кровь и следы унижения. Когда вышла из воды и потянулась за полотенцем, белоснежная ткань тут же покрылась бесформенными алыми пятнами. Отбросив его в сторону, я дрожащей рукой взяла баночку с заживляющей мазью — единственное, что дарило призрачное облегчение. Моё собственное целительство сейчас работало слишком медленно: истощенный резерв едва теплился на самом дне души, не в силах справиться с таким объемом разрушений. Накинув халат и плотнее запахнув полы, я вышла из ванной. Каэль ждал. Он неподвижно сидел на диване — словно изваяние из тёмного мрамора, высеченное в полумраке комнаты. В его взгляде больше не было ни колючей жалости, ни холодного раздражения. Только вязкая, тяжёлая тишина и томительное, почти осязаемое ожидание. — Вот видите, я вполне справилась сама, — выдавила я из себя подобие улыбки, отчаянно борясь со свинцовой усталостью, которая путала мысли и наливала веки тяжестью. — Быть может, теперь вы всё же отправитесь отдыхать? Каэль медленно поднялся и шагнул ко мне, остановившись в опасной близости — так близко, что я ощутила тепло его тела, контрастирующее с холодом моей кожи. Его голос был спокоен, но в нём вибрировала решимость — твёрдая и несокрушимая, как гранит: — Я останусь здесь. Пока ты не уснёшь. Я нашла в себе силы на слабую, кривую усмешку, вложив в неё больше сарказма, чем во мне оставалось жизни: — Какая забота… А может, вы ещё и рядом приляжете? Станете гладить меня по спине и петь колыбельную, чтобы кошмары не мучили? — Если тебе это понадобится, я сделаю именно так, — ответил он с той же непоколебимой уверенностью, не отводя от меня своего обжигающего взгляда. Моя напускная усмешка увяла, уступив место усталому, изломанному вздоху. Силы кончались. Всё кончалось. — Господин… — тихо, почти беззвучно произнесла я. — Я понимаю, вам, должно быть, невыносимо меня жаль. Но не стоит бросаться такими словами. Мне не нужна ваша жалость, как не нужна и забота. Верните всё на круги своя. Сделайте вид, что ничего не произошло, что вы ничего не видели. Живите спокойно, как и раньше. Он сократил расстояние между нами, и его пальцы легли мне на плечи — удивительно осторожно, почти благоговейно, словно я была соткана из тончайшего хрусталя и могла рассыпаться от малейшего неосторожного касания. Но в его голосе вибрировала сдержанная, клокочущая ярость, готовая вот-вот вырваться наружу: — Сделать вид, что не видел? Жить спокойно? Элиара, ты сама-то слышишь, что несёшь? На тебе же живого места нет… — И что с того?! — резко перебила я, вскидывая голову и встречая его обжигающий взгляд. — Какая тебе разница, Каэль? К чему это притворство, этот внезапный порыв милосердия? Мы оба прекрасно знаем, кто я для тебя. Всего лишь инструмент. Полезная вещь в изящной обертке, не более. У нас есть общая цель: твоя свадьба с Вивьен и её драгоценный наследник. Не стоит сбиваться с маршрута ради минутной слабости, ведь всё так удобно складывалось, правда? Мужчина шумно выдохнул сквозь плотно стиснутые зубы, и я кожей почувствовала исходящий от него жар. — Боги… Как же ты меня бесишь, Элиара. Он протянул руку, и большой палец медленно коснулся моих разбитых, распухших губ. Боль вспыхнула мгновенно — острая, пронзившая всё лицо. Я даже не вздрогнула. Нельзя. Нельзя позволить себе ни единого жеста слабости перед ним. — Лицо… Эти губы… — прошептал он, и в его глазах отразилось нечто почти мучительное. — Я даже бояться начинаю при мысли о том, что скрыто под одеждой на твоём теле. — Ну вот и не представляй, — я упрямо дёрнула головой, отводя взгляд. — Побереги свою светлую голову от ненужных и неприятных образов. Тебе это ни к чему. — Разговорчивая. Дерзкая. Упрямая до безумия… — его шёпот стал совсем низким, глухим, как рокот грозового неба перед бурей. — До невозможности раздражаешь. Так чего же ты до сих пор не выпустил меня? — лихорадочно пронеслось в голове. — Если я так тебя бешу — отпусти. Проваливай. Оставь меня одну! — Ну так и отпустите уже, — я накрыла его ладонь своей, пытаясь отстраниться. — Уберите палец с моих губ. Ну честное слово, господин, что вы в меня вцепились? Он медленно поднял взгляд. Алые глаза встретились с моими, и в их глубине плескалось нечто такое, что я была не в силах прочесть. Казалось, он ведёт изматывающую внутреннюю борьбу, прежде чем решиться на что-то окончательное. А затем, вместо того чтобы отпустить, он властно обхватил моё лицо обеими ладонями — крепко, но без грубости. — Как же ты раздражаешь… — сорвалось с его губ едва слышным рокотом. Он был слишком близко. Его дыхание щекотало лицо, сбивая мой собственный ритм сердца. Но я нашла в себе силы мягко отстраниться, чуть склонив голову набок, пытаясь вернуть в разговор привычную долю сарказма — последнюю защиту. — Вот именно поэтому — отпустите меня, господин. Я смертельно хочу спать. Идите уже… посветите своим безупречным ликом кому-нибудь другому, более благодарному. — Я не уйду, пока ты не уснёшь, — отрезал он, и в его голосе не осталось места для споров. — Ну, в таком случае, может, я уже наконец лягу? Каэль медленно, почти нехотя отступил, давая мне пространство. Я погасила лампу, и комнату тут же затопила густая ночная синь — бархатная, тяжёлая, успокаивающая. С протяжным, надрывным вздохом я рухнула на подушки, чувствуя, как измученное тело блаженно проваливается в мягкую перину, словно в долгожданное забвение. — Только не смейте на меня пялиться, пока я сплю, — пробормотала я уже из темноты, голос слабел с каждым словом. — У вас взгляд… пугающе интенсивный. В ответ из угла комнаты, где стояло кресло, донеслось тихое, едва уловимое хмыканье — почти ласковое. — У меня с собой книги, Элиара. Не волнуйся, мне есть чем занять досуг. — Надеюсь, они хотя бы с картинками… — сонным эхом отозвалась я, чувствуя, как веки наливаются свинцом, а сознание начинает медленно таять. Я закрыла глаза, отдаваясь во власть ночи. И лишь в то самое мгновение, когда сознание начало соскальзывать в бездну забытья, я поймала себя на ошеломляющей, почти невозможной мысли: впервые в жизни мне не было страшно засыпать в присутствии другого человека. Тишина рядом с этим мужчиной не сулила боли, не таила угрозы. Она приносила странный, почти невозможный покой — тихий, глубокий, как дыхание спящего леса после бури.