Похищение во благо.

17 октября.

Утром я разлепила веки с огромным трудом. Проснувшись на рассвете, я так и не смогла снова провалиться в темноту. В памяти настойчиво пульсировал сон, но его сюжет рассыпался, едва я пыталась за него уцепиться. Остались лишь обрывки: ослепительный свет в начале и поглощающая всё тьма в конце, оставившая после себя горькое послевкусие злости и обиды. Я не понимала, на кого был направлен этот гнев, но он казался пугающе обоснованным. Я неподвижно лежала, сверля взглядом потолок, пока не проснулся Аркаэль. Настроение было скверным; по коже то и дело пробегал неприятный холодок. Я не могла разобрать — то ли это утренняя прохлада просачивалась в шатёр, то ли предчувствие грядущей беды. Скорее всего, второе. Стоит Каэлю и Джимми исчезнуть в лесной чаще, как я останусь одна, и вряд ли мне удастся избежать столкновения с сестрой или мачехой. Впрочем, это было не самым страшным из того, что могло произойти. Тогда отчего же мне так не по себе? Неужели опасность подстерегает мужчин в лесу? Я тряхнула головой, решительно прогоняя мрачные думы. Этот лес должен быть абсолютно безопасен для воинов уровня Каэля или Джимми. Видимо, это просто шлейф дурного сна, не более. За два часа до начала охоты мы вышли к завтраку. Позже Каэль отправился проверять снаряжение, а я осталась за столом подле Мари. Я безучастно разглядывала полную тарелку, понимая, что сегодня не смогу осилить и кусочка. — Госпожа, вас что-то тревожит? — решилась спросить рыжеволосая, когда я в очередной раз поднесла вилку к губам и тут же бессильно опустила её. Я ответила не сразу — просто не знала, как облечь свою тревогу в слова. — Просто не выспалась. — Желаете, я заварю вам бодрящий чай? — с мягкой улыбкой предложила девушка. Я кивнула. Травяной настой оказался горьковатым, и мне пришлось заесть его парой сладких печений, но чай действительно сотворил небольшое чудо. Мысли прояснились, а липкое чувство страха немного отступило, уступив место собранности. Есть я так и не начала, но, по крайней мере, перестала походить на привидение. Вскоре, когда до сигнала оставалось не более получаса, пришло время переодеваться. Мне очень хотелось снова натянуть вчерашние штаны и удобную рубаху, но проклятый этикет диктовал свои условия. Пришлось облачиться в платье цвета грозового неба. Накинув на плечи плащ, я вышла из шатра, и мы направились к кромке леса, где уже собирались участники предстоящей охоты. День выдался промозглым. Колючий ветер хлестал по щекам и путал пряди волос, заставляя меня плотнее кутаться в глубокий капюшон плаща. Вскоре мы достигли опушки, где уже пестрила толпа участников. Воздух был пропитан азартом: мужчины громко смеялись, шутили и хвастливо спорили, чья добыча сегодня окажется богаче и чей клинок — быстрее. Для знати это был не просто ритуал, а шанс выставить напоказ не только роскошь снаряжения, но и личную доблесть. Мой взгляд, помимо воли, выхватил среди присутствующих знакомые фигуры. Семья. Благо, сейчас они были слишком увлечены демонстрацией своих резных луков и породистых жеребцов, чтобы заметить моё присутствие. Начало охоты назначили на полдень. В распоряжении всадников было пять часов — время, за которое лесная чаща должна была либо покориться воле людей, либо надёжно укрыть свои тайны в изумрудном сумраке. Я всматривалась в верхушки деревьев, гадая, как пройдёт этот день, но тревожные мысли то и дело прерывались гомоном толпы. Казалось, никто вокруг не разделял моего предчувствия; никого не волновали и хмурые тучи, что медленно затягивали горизонт, угрожая пролиться дождём. Я стояла подле Аркаэля, наблюдая за тем, с каким ледяным равнодушием он проверяет сбрую своего коня. — Слишком пасмурно… — вполголоса произнесла я, щурясь от влажных порывов ветра. — Надеюсь, ливень не застигнет вас в самой чаще. — Хотелось бы верить, — коротко отозвался дракон. Его взгляд метнулся к тёмному провалу между стволами, словно он уже видел там свою цель. Я снова огляделась. Повсюду начал повторяться ритуал, древний, как сами горы: дамы с трепетом повязывали «узлы удачи» на эфесы мечей своих избранников. Кто-то робко касался губами щеки рыцаря, кто-то провожал мужчину обещающей улыбкой, ставшей для него невидимым оберегом. В груди кольнуло странное чувство. Я понимала: традиция обязывает и меня. — Мари, — тихо позвала я. Горничная мгновенно возникла за моим плечом, протягивая алый мешочек. Подрагивающими пальцами я извлекла оттуда оберег: искусно переплетённые нити белого и чёрного цветов, украшенные молочными бусинами. В самом центре сверкал кроваво-красный камень, а рядом покоилась крошечная фигурка дракона. За несколько дней до отъезда мы с Мари обошли полгорода в поисках тех самых нитей и камней. Долгими вечерами она терпеливо учила меня сплетать их в единый узор. Пальцы болели, нитки путались, и лишь с третьей попытки у меня получилось нечто достойное. Сейчас оберег казался мне удивительно тяжёлым. Я замялась на мгновение, не решаясь обернуться к мужу и вручить ему этот дар. В этом жесте не было ничего необычного — вокруг так поступали все, — но именно мне эта простота давалась с огромным трудом. И всё же, сделав глубокий вдох, я решилась. — Здесь… камень, — голос предательски дрогнул, но я поспешно подавила минутную слабость. — На удачу. Возьми. Я протянула мужчине браслет, ожидая, что он просто заберёт подношение из моих рук. Но Каэль не спешил. Вместо этого он медленным, нарочито торжественным жестом приподнял свой меч, подставляя мне массивную рукоять. На его губах едва заметно блеснула тень улыбки — холодная и манящая одновременно. Я осторожно закрепила нити на эфесе. Пальцы едва заметно дрожали — то ли от ветра, то ли от странного, лихорадочного волнения. Сердце выстукивало гулкий ритм, но я заставила себя сохранить на лице маску спокойствия. Когда последний узел был затянут, я подняла взгляд — и мгновенно утонула в его глазах. Алые. Бездонные. Каэль смотрел на меня в упор, не мигая, словно пытался взломать все преграды и прочесть мысли, скрытые за напускной покорностью. — Спасибо, Эли, — его голос прозвучал приглушённо. Мужчина медленно поднял руку, и его пальцы мимолетно коснулись моего подбородка, заставляя кожу вспыхнуть. Я замерла, боясь даже вдохнуть. И когда его губы на мгновение накрыли уголок моих… это было подобно удару молнии. Мимолётное касание, но по моему телу пробежал электрический разряд, оставляя после себя шлейф колючего жара. Голова закружилась, реальность на миг поплыла, теряя чёткость границ. Но годы притворства выдрессировали меня слишком хорошо: на губах сама собой расцвела улыбка — кроткая, безупречная, скрывающая тот тугой узел, в который стянулось всё естество. — Будь осторожен, — прошептала я. Я позволила себе ответный жест: кончики моих пальцев коснулись его щеки. В этом движении не было страсти — лишь тихая, почти суеверная просьба вернуться невредимым. К нам бесшумно подошёл Джимми. На эфесе его меча уже покачивался оберег с зелёными бусинами — я вручила его рыцарю ещё утром, пока Мари заваривала мне чай. Джимми коротко кивнул, одарив меня тёплой улыбкой, а затем перевёл взгляд на Каэля. — Нам пора, — сухо бросил дракон, мгновенно преображаясь и возвращая себе маску холодного графа. Я ещё долго провожала их взглядом, пока две статные фигуры не растворились в лесной тени. Они уходили уверенно и легко, и казалось, будто сама земля признает их право на эту охоту, покорно расступаясь перед истинными хищниками.

***

В шатре царила тишина. Где-то в самой глубине чащи хрипло и торжественно протрубил рог, возвещая о начале охоты. Я устроилась на постели, плотнее закуталась в шерстяной плед и раскрыла книгу, тщетно пытаясь сосредоточиться на ровных рядах строчек. Сюжет, несомненно, был увлекательным, но сегодня буквы расплывались перед глазами, упорно отказываясь складываться в смыслы. Я заставляла себя читать, пересиливая дрожь в руках, и смогла одолеть пару глав, прежде чем это стало окончательно невыносимым. Утренняя тревога, притихшая на время, нахлынула с новой силой, сдавливая грудь. Захлопнув книгу, я накинула плащ и выскользнула наружу, ведомая единственным желанием — не оставаться в четырёх стенах. Мари меня не заметила. Оказавшись на улице в одиночестве, я почувствовала мимолетное облегчение: сейчас мне не нужны были ни компания, ни сочувствующие взгляды. Хотелось лишь унять внутреннее беспокойство и надышаться освежающим воздухом. Тучи над головой сгущались, становясь почти чёрными, но дождь медлил. Лес замер мрачной стеной, и лишь щебетание птиц нарушало тишину. Между шатрами неспешно прогуливались благородные дамы; их негромкие голоса сливались в ровный гул. Они рассуждали о том, как скоро вернутся мужчины и насколько богатую добычу принесут к ужину. Пара дам остановила меня, принявшись с восторгом обсуждать, с какой нежной улыбкой мой суженый принял оберег. Они лепетали о своей молодости, о том, как их мужья когда-то так же смотрели на них, преисполненные искренних чувств… Я слушала их вполсилы, вежливо кивая, пока взгляд то и дело возвращался к лесной кромке. --- До конца охоты оставался всего час. Я распрощалась с собеседницами и побрела дальше, лавируя между пёстрыми рядами шатров и шуршащими подолами платьев. Воздух полнился ароматами осени: запахом прелых листьев, дыма и горькой сырой земли. Я невольно поёжилась, когда у прилавка с украшениями мелькнули две знакомые фигуры. Дорогие ткани, надменные позы, расшитые золотом плащи… Сердце сжалось. Мне захотелось немедленно развернуться и скрыться в толпе, лишь бы избежать ненужных разговоров, но судьба распорядилась иначе. Меня заметили. Статный силуэт мачехи перегородил мне дорогу, властно отрезая путь к отступлению. Я медленно подняла голову и столкнулась с ледяным взором Изольды. Её глаза — холодные, прозрачно-голубые, всегда искрившиеся застарелым презрением, — были знакомы мне до боли. В детстве она чаще всего просто игнорировала моё существование, методично стирая меня из реальности своим ледяным молчанием. Признаться честно, когда я была маленькой, я искала её расположения. Случались редкие мгновения, когда она одним холодным словом умудрялась защитить меня от безрассудного гнева отца… Но всё рухнуло, стоило моему дару заявить о себе. С того дня между нами выросла глухая стена отчуждения. Изольда по-прежнему оставалась статной, величественной женщиной. Время было на удивление милостиво к ней: в чертах лица всё ещё читалась та благородная, породистая красота, что покоряла столичные дворы в годы её юности. Она ненавидела меня — истово и глубоко, как и остальные члены семьи, но она была единственной, кого я не могла в этом винить. Для неё я была живым воплощением измены мужа, порочным напоминанием о существовании другой женщины. Я видела в ней такую же жертву обстоятельств, как и я сама, и, возможно, поэтому в моём сердце к ней никогда не рождалась ответная ярость. Лишь тихая, выцветшая от времени печаль. — И кто же это у нас?.. — её голос, вкрадчивый и тягучий, словно змеиный шёпот, заставил меня внутренне подобраться. Изольда прищурилась, с ледяным пристрастием изучая мой наряд. — Ах, ну конечно. Графиня Варн. Последние слова она выплюнула с усмешкой, больше похожей на оскал. — Давно не виделись, герцогиня, — я склонила голову в безупречном, едва ли не издевательски учтивом поклоне. — Смотрю, тебя всё-таки выдрессировали, — холодно протянула она, окинув меня оценивающим взглядом. — Неосведомлённый человек мог бы подумать, что ты с самой колыбели воспитывалась при дворе. Я не обольщалась: это не был комплимент. Это был шип, обернутый в шёлк светской беседы. — Благодарю за столь высокую оценку вашей проницательности, герцогиня, — отозвалась я, сохраняя ледяное спокойствие. — Но мы-то обе знаем правду, — её тон стал ещё более едким, пропитанным чистой желчью. — Ты всё та же беспородная выскочка, в которой течёт грязная кровь. Не вздумай задирать нос лишь оттого, что тебе нелепо подфартило стать женой графа. Придёт день — и ты снова окажешься выброшенной, никому не нужной девчонкой. Я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. Старая песня о главном… Неужели у них у всех один и тот же сценарий? Каждое наше столкновение превращалось в заезженную пластинку. Я бросила короткий взгляд на сестру: та, на удивление, пока помалкивала, лишь поджимая губы. — Поживём — увидим, — я лукаво улыбнулась, позволив себе толику опасной искренности в голосе. — Но всё же вам не стоит забывать, что во мне течёт та же кровь, что в ваших детях и вашем муже… Так что вы правы, герцогиня. Я даже не смею сомневаться: эта кровь действительно крайне грязная. Я сделала короткий, сухой кивок, не желая более расплываться в поклонах перед теми, кто не достоин даже взгляда. На нас уже начали коситься любопытные прохожие, жадные до любых слухов. — Всего доброго, — бросила я не дожидаясь ответа. Я намеревалась уйти, но кто бы мне позволил? Гордость герцогини была задета, а такие, как Изольда, не прощают ударов по собственному величию. Тонкие, на удивление сильные пальцы мачехи обвились вокруг моего локтя — не больно, но властно. Я замерла. Она наклонилась ближе, и я почувствовала аромат её духов — тяжёлый, приторно-цветочный, с отчётливой горькой нотой увядающих роз. — Куда же ты так торопишься, дитя? — прошептала она. В её голосе теперь сквозила не только привычная злоба, но и пугающее, почти торжествующее предвкушение. — Мы ещё не закончили наш разговор. — Разве? Мне казалось, нам более не о чем беседовать, герцогиня Ванстен, — я медленно накрыла её ладонь своей рукой, ощущая мертвенный холод чужой кожи. — И я буду вам бесконечно признательна, если впредь ваша благородная семья оставит меня в покое. В противном случае… — я резко сжала её запястье, — я уничтожу всё ваше никчёмное гнездо. До самого основания. Ответ последовал незамедлительно. Свободная рука Изольды взметнулась, и звонкая, жалящая пощёчина обожгла мою щеку. Ту же самую, по которой совсем недавно ударила Вивьен. Какая трогательная синхронность — сразу видно, чья школа. — Мерзкая девчонка! — прошипела она. Вокруг мгновенно воцарилась тишина. Ещё больше любопытных глаз обратились в нашу сторону. Зрители не могли разобрать ни слова, но для них картина была предельно ясна: благородная мать публично приструнивает дерзкую выскочку, посмевшую увести завидного жениха у её дочери. — Видите? — я криво усмехнулась, игнорируя пульсирующую боль. Наконец я разжала пальцы, выпуская её руку. — Как я и сказала, в моих жилах течёт та же дурная кровь, что и в вашей «образцовой» семейке. Мы стоим друг друга. Вне себя от ярости, Изольда вновь занесла руку для удара, но в этот раз я перехватила её запястье на лету. В голубых глазах, расширившихся от шока, застыло неподдельное изумление. Раньше я никогда не сопротивлялась. Я была той, кто лишь покорно принимала побои. Но всё меняется. — А знаете, что ещё течёт в моих жилах? — бровь изящно взметнулась вверх, а в голосе зазвенело равнодушие. — Та самая магия, которая так и не соизволила проявиться в вашем «сияющем» роду. Чары это благо: отец взял Изольду в жёны лишь потому, что в её жилах текла кровь магов. Но ни сама герцогиня, ни её драгоценные дети этот дар не унаследовали. Возможно, её ненависть ко мне питалась ещё и этой жгучей завистью — осознанием, что «бастард» получил ту могучую силу, в которой было отказано истинным наследникам. Я почувствовала, как по руке мачехи прошла мелкая дрожь, а её брови сошлись на переносице, обещая мне громкий скандал. Но я не дала ей вымолвить и слова. Пальцы сжали её запястье до хруста, герцогиня невольно пискнула, а Вивьен вскинула на меня полные испуга глаза. Теперь уже я склонилась к самому уху мачехи, обдавая её ледяным шепотом: — Если ещё раз кто-то из вас посмеет коснуться меня, не сомневайтесь: моя рука не дрогнет. Она будет так же тверда, как рука отца, когда он истязал меня в подвалах, и так же безжалостна, как руки моих братьев в те бесконечные ночи. Дайте мне лишь повод — и я сотру ваше драгоценное имя с лица земли. Я брезгливо оттолкнула её руку, ставшую мертвенно-бледной. Изольда смотрела на меня с нескрываемым ужасом, словно впервые увидела во мне не беззащитную жертву, а зверя, готового перегрызть глотку. — Ещё раз — всего доброго, герцогиня. Леди Ванстен, — мой взгляд переместился на Вивьен, чьё лицо сейчас было искажено той же маской страха, что и у матери. Видит бог, я не желала плодить лишние слухи, но они сами не оставили мне выбора. Я устала безмолвно сносить удары, и пришло время им об этом узнать. Пусть шепчутся за спиной, пусть клеймят графиню Варн грубой и дерзкой особой, посмевшей перечить самой герцогине. Мне не страшно изменить свой облик в их глазах. Я больше не намерена быть лишь «слабой здоровьем девой». --- Наконец я оставила позади удушливый шлейф цветов и ванили; дышать сразу стало свободнее, точно я сбросила невидимые оковы. И зачем только им понадобилось отравлять и без того поганое настроение? Я снова обратила взор к чаще, напоминая себе: осталось совсем немного. Ещё немного — и они вернутся. Мы уедем домой, и там, под защитой высоких стен, я обрету долгожданный покой. Домой. Это слово отозвалось в сердце неожиданной теплой вибрацией. Поместье Варнов, ещё недавно казавшееся чужим и холодным, теперь воспринималось как единственное надёжное убежище. Место, где всё стало привычным и безопасным. Туда, где можно, наконец, сорвать с лица эту изнуряющую маску, вздохнуть полной грудью и перестать ежесекундно ждать удара в спину. Я на мгновение зажмурилась, отчётливо рисуя в воображении свою комнату. Просторную, залитую мягким светом из высоких окон, выходящих в сад. Я видела огромную постель, утопающую в пушистых облаках одеял, где ни один чужой, оценивающий взгляд не посмеет меня коснуться. Только благословенная тишина. Только я… и, возможно, Каэль. Мысль о нём манила обещанием защиты, в которой я так отчаянно нуждалась. Оказаться бы сейчас подле дракона, услышать его низкий голос, разделить с ним молчание или просто почувствовать его присутствие рядом. Подальше от людской низости и пустоты светских бесед. Я мечтательно прикрыла глаза, почти убаюканная этой сладкой картиной, позволив себе на миг забыть о жжении на щеке и пронизывающем ледяном ветре. — Скорей бы, — едва слышно прошептала я самой себе, плотнее кутаясь в плащ.

***

Над лагерем торжественно и гулко пропел гонг, его звук протяжным ударом отсёк последние мгновения состязания. Пять часов вечера — финал охоты. Сумерки уже начали осторожно делить небо с угасающим днём, набрасывая на шатры сизую вуаль, и из чащи потянулась первая волна всадников. Вместе с ними в морозный воздух ворвался запах свежей крови. Этот металлический аромат ударил в ноздри, и меня мгновенно замутило. Лагерь в одночасье захлебнулся азартом: хвастливые выкрики, лязг стали и взрывы хохота смешивались в единый оглушительный шум, превращая кровавую бойню в дешевый фарс. Среди возвращающихся первыми, как и следовало ожидать, возникли мужчины семьи Ванстен. Я поймала взгляд Люциана: он вышагивал с видом истинного триумфатора, развернув плечи так, будто собственноручно поверг легендарного монстра, а не загнал несчастного лесного зверя. Стоило ему заметить меня, как его выражение лица мгновенно изменилось — взгляд стал невыносимо самодовольным. Господи, только не это. Неужели он всерьез вознамерился продемонстрировать свою карикатурную, мужланскую галантность прямо здесь? Словно подтверждая мои худшие опасения, Люциан приблизился ко мне вальяжной походкой. Его грудь была выпячена колесом, а подбородок задран с театральным пафосом. С коротким смешком он бросил к моим ногам ещё теплую, окровавленную тушу молодого оленёнка. Я была уверена: будь сейчас рядом Джимми или Аркаэль, он бы не посмел даже сократить дистанцию, но сейчас его руки были развязаны. — Специально для вас, миледи, — протянул он с фальшивой обходительностью, преподнося мертвую плоть так, словно это была корзина редких фруктов или букет изысканных цветов. «Ничтожество», — мысленно сплюнула я, ощущая, как к горлу подкатывает волна тошноты. Внешне я осталась невозмутимой, не позволяя себе ни единого лишнего жеста — ещё одна публичная сцена при таком количестве свидетелей была мне ни к чему. Лишь напоминание о том, как жалко он выглядел, получая увечья от моего рыцаря, удерживало меня от того, чтобы не ударить его этой же тушей, что он так «благородно» швырнул мне под ноги. Я смотрела на него и в который раз искренне не понимала, как у такого человека может быть своя семья. Хотя… вряд ли их отношения с женой можно было назвать этим словом. Елиана. Красивая, хрупкая девушка с волосами цвета спелой ржи и чистыми, как весеннее небо, голубыми глазами. Она была умна и прекрасно образована, но совершила одну-единственную ошибку: поверила в слова Люциана о вечной любви. Мой брат умел виртуозно лгать, когда ему что-то было нужно. В тот день, когда она, наконец распознав его истинную натуру, попыталась разорвать помолвку, он просто взял её силой. Беременность не оставила ей выбора — она больше не могла перечить этому браку. С виду они казались образцовым союзом, а Люциан мастерски играл роль любящего мужа и заботливого отца. Но я знала: за дверями их поместья царит та же удушливая гниль, что пропитала дом нашего отца. Елиана никогда не посещала подобные забавы, часто прикрываясь болезненностью дочери. Но не сложно было понять истинную причину: она просто не желала лишний раз дышать одним воздухом со своим мужем. И за это я не могла её винить — сама бы с радостью поступила так же. Тем временем из лесной тени начали показываться и другие молодые дворяне. Зрелище было почти комичным: один с видом героя демонстрировал подбитого фазана, другой с трудом тащил за длинные уши крупного зайца, а третий — с выражением глубочайшей сосредоточенности — волочил по примятой траве упитанного барсука. Слава богам, хоть не скунса… Вся эта пёстрая компания, словно по невидимой команде, выстроилась передо мной причудливым парадом. Каждый охотник замер в ожидании награды: благосклонной улыбки, мимолётного взора или хотя бы тени интереса со стороны «новой звезды» высшего света. Каэль предупреждал, что я стану для них желанной целью и каждый будет искать моего расположения… Что ж, удача сегодня явно была не на их стороне. Я прилежно исполняла роль безупречной леди: мягко улыбалась, кивала в знак признательности и принимала кровавые дары с подобающей грацией. Но мои мысли блуждали далеко отсюда. Взгляд раз за разом возвращался к тёмному, зловещему провалу между деревьями. Где Каэль? Где Джимми? Почти все всадники уже пересекли черту лагеря, и тревога в груди начала ворочаться с новой силой, сдавливая горло. И вот, наконец, среди колонн вековых дубов проступили два силуэта. Они двигались неторопливо, с тем особым, сдержанным достоинством, которое заставляет толпу инстинктивно расступаться. Стоило им выйти на свет угасающего дня, как многоголосый гомон лагеря начал стихать, а любопытные взоры синхронно переместились на меня. Всем было ясно: главная добыча этого дня предназначена лишь одной женщине. Первым подошёл Джимми. Его движения были скупы и точны, в них чувствовалась усталость и скрытая мощь. Он молча сложил у моих ног пару оленей и нескольких зайцев, после чего поднял на меня взгляд. В его глазах промелькнула та самая тёплая, понятная только нам двоим искра — знак того, что всё в порядке. Я ответила ему искренней, живой улыбкой — первой настоящей за весь этот бесконечно долгий день. А затем приблизился Аркаэль. В его походке не было ни капли бахвальства — лишь сила, не требующая подтверждения словами. Он молча бросил к моим ногам двух громадных кабанов с устрашающими клыками, а поверх них, словно финальный росчерк в победном манифесте, — тушу матёрого чёрного волка. Таких зверей редко встречали даже в самых глухих заповедных лесах; этот трофей стоил десятка обычных, будучи символом не просто удачи, но неоспоримого превосходства. Сердце забилось часто и радостно. Я сделала шаг навстречу. Слегка приподнявшись на цыпочках и коснулась губами его щеки. Кожа была прохладной и пахла лесной свежестью, хвоей и едва уловимым ароматом крови. Каэль едва заметно улыбнулся — лишь одними уголками губ, почти неуловимо для окружающих, но для меня этого было более чем достаточно. В ту же секунду я кожей почувствовала, как за моей спиной застыли взгляды Ванстенов. Ярость мачехи, бессильная злоба брата и удушливая ревность сестры ощущались почти физически, острыми иглами покалывая лопатки. И дело было не только в том, что лучшие трофеи достались мне — статус жены обязывал к таким жестам. Настоящий удар по их самолюбию нанес очевидный факт: триумф графа был абсолютным. Спустя пару минут над притихшим лагерем разнесся зычный, раскатистый голос герольда, окончательно разрезая вечерний воздух: — Победителем ежегодной королевской охоты объявляется… граф Варн!