За чертой исповеди

В тот вечер туман был не просто влажным, а пропитанным грехами. Он словно стелился по мостовой, вбирая в себя запахи горелого масла от фонарей, дешёвого табака и невысказанных желаний. Отец Спраут шёл не торопясь, его чёрная сутана сливалась с сумерками. Он возвращался от больного — пожилого плотника, который признавался, что молится недостаточно. Простые человеческие грехи, но такие важные. Тишину пронзил женский крик. Он был не испуганным, а яростным, полным такой животной, неудержимой ненависти, что Спраут вздрогнул, хотя ему приходилось видеть и более страшные вещи. Крик донёсся из узкого тупика. Спраут свернул в тупик. Он не был героем, но долг пастыря велел вмешаться. Перед ним предстала странная и сюрреалистичная картина. В центре грязного дворика стояла женщина лет тридцати в дорогом, но порванном платье. Она была прекрасна, словно разъярённая фурия: волосы выбились из причёски, а в руке она сжимала обломок кирпича. И она целилась не в кого-нибудь, а в... него. Он стоял в трёх шагах от неё, прислонившись к стене, в позе полнейшего, богохульного спокойствия. Высокий, в тёмно-фиолетовом халате, распахнутом на голую грудь. Его лицо было работой искуснейшего скульптора — томные губы, высокие скулы, и глаза… глаза цвета спелой сливы, смотревшие на бешенство женщины с ленивым, почти скучающим интересом. Марго: Убью! — выкрикнула женщина, и её голос сорвался на визг. — Я тебя убью, тварь! Верни его! Верни мне мужа! Она швырнула кирпич. Тот пролетел в сантиметре от головы незнакомца и разбился о стену. Он даже не пошевельнулся. Только приподнял бровь. Космо: Милая Марго, — Его голос был нежным, как бархат, и сладким, как патока. Он звучал так, будто гладит её по волосам. — Твой муж вернулся к тебе сам. Целый и невредимый, просто… пустой. В нём не осталось места для тебя. Только для меня. Это не я забрал, это он отдал. Добровольно. Марго: Лжец! — Она стремительно бросилась вперёд, пытаясь вцепиться пальцами в его лицо. И тут в дело вмешался Спраут. Он встал на пути женщины, заполнив пространство своим тёмным силуэтом. Спраут: Успокойтесь, дочь моя. Насилием вы ничего не вернёте. Женщина упёрлась в его грудь, но не смогла сдвинуть с места. Она заглянула ему в лицо, увидела сутану, и в её глазах вспыхнула новая надежда — отчаянная, истеричная. Марго: Отец! Он… это он! Он демон! Он забрал душу моего Генри! Изгоните его! Сожгите! Спраут не отвечал ей. Он смотрел поверх её головы на незнакомца. Тот смотрел на него в ответ, и в его фиолетовых глазах промелькнуло любопытство. Как будто на сцену вышел новый, куда более интересный персонаж. Космо: Демон? — переспросил незнакомец, и его губы растянулись в медленной, томной улыбке. Он скрестил руки на груди. — Какое грубое слово. Я просто… удовлетворил спрос. Твой Генри, дорогая, жаждал забыть о своих долгах, о твоих истериках, о скуке этого города. Я дал ему забвение, навсегда. По довольно справедливой цене. Спраут: Молчи, искуситель, — Он не повысил голос, но в этих словах была такая плотная, холодная уверенность, что незнакомец на мгновение притих. Спраут аккуратно положил руки на плечи женщины. — Ваше имя? Марго: М-Марго… — выдохнула она, рыдая. Спраут: Марго, пойдите домой. Умойтесь, выпейте воды. Ваш муж… — он бросил быстрый взгляд на незнакомца, — …нуждается в уходе и молитве. Я приду к вам позже. Сейчас же вам здесь нечего делать. Его тон не оставлял места для возражений. В нём звучала непоколебимая уверенность. Женщина, всхлипывая, кивнула и, бросив на незнакомца последний полный ненависти взгляд, побрела прочь из тупика. Наступила тишина. Туман, затаив дыхание, сгущался вокруг двух оставшихся фигур. Незнакомец оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд. Космо: Как впечатляюще, — произнёс он, и в его голосе зазвучала неподдельная заинтересованность. — Никаких заклинаний, никаких угроз. Просто… приказ. И она послушалась. Кто ты такой, чёрный ворон? Спраут: Я слуга Господа, — просто ответил Спраут, не отступая ни на шаг. — А ты — тот, кто сеет раздор и пожирает души. Космо: «Пожирает» — это так… примитивно, — суккуб скривил губы. — Я скорее… знакомлю. Знакомлю людей с их самыми сокровенными желаниями. И плата за это знакомство — их же собственная, выдохшаяся жизнь. Всё честно. — Он снова приблизился. Теперь между ними оставался всего один шаг. — А что предлагаешь ты, слуга? Молитвы? Пост? Скучное, бесплотное обещание рая после смерти? Разве это не обман? Спраут не отпрянул, несмотря на близость. Он пристально смотрел в эти гипнотические глаза, и его взгляд был спокоен и чист. Спраут: Я предлагаю истину. Ты — ложь, прикрытая сладостью. Ты даёшь миг наслаждения и вечность пустоты. Космо: Вечность пустоты… — прошептал суккуб, и его улыбка стала острее, хищнее. — А ты уверен, что твой рай — не просто другая форма той же пустоты? Просто более… освещённая? — Он протянул руку, желая потрогать ткань сутаны, ощутить её фактуру. — Давай проверим. Я дам тебе то, что дал этому несчастному Генри. Всего лишь один миг, а ты потом скажешь мне, что слаще — моя ложь или твоя… истина. Его пальцы были всего в нескольких сантиметрах от груди Спраута. И в этот момент Спраут совершил неожиданный и простой поступок. Он поднял руку и снял с шеи нательный крест. Не серебряный или золотой, а простой деревянный, потёртый от времени и прикосновений. Он не стал размахивать им, как оружием. Он просто показал. Спраут: Ты ошибся дверью, дух. Меня не купить, меня не соблазнить... И меня не запугать. Тебе здесь нечего делать. Уходи. Крест не засветился, и из него не ударил луч. Однако сам факт того, что его спокойно и уверенно продемонстрировали, а за ним стояла целая жизнь веры, заставил суккуба замереть. Его рука повисла в воздухе, в глазах мелькнуло нечто странное. Не злость, не страх, а недоумение, как будто перед закрытой дверью, к которой, как он был уверен, у него есть ключ. Он медленно опустил руку. Космо: Удивительно, — произнес он, и впервые его голос звучал задумчиво, словно он говорил сам с собой. — Ты… не боишься. Совершенно не боишься и не желаешь испытывать страх. Ты словно камень посреди реки. Вода обтекает тебя, но не может сдвинуть с места. — Он сделал шаг назад, и его фигура начала растворяться в тумане. — Однако, камни со временем стираются. У нас его много, слуга. У меня. — Его улыбка в последний раз сверкнула в темноте, как лезвие. — До скорой встречи. До скорой исповеди. И он растворился. Туман сомкнулся там, где он стоял. Спраут стоял неподвижно ещё минуту, держа в руке тёплый деревянный крест. Потом медленно надел его обратно на шею. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал тяжесть. Тяжесть осознания, что в его город пришло нечто древнее, голодное и очень, очень настойчивое. Он развернулся и пошёл прочь от тупика, в сторону церкви. Ему нужно было помолиться. Не о защите, а о силе духа. О том, чтобы оставаться тем самым камнем, о котором разобьются любые соблазны. А в тени на крыше соседнего дома, невидимый в сгущающихся сумерках, Космо сидел, поджав ноги, и смотрел вслед удаляющейся чёрной фигуре. Космо: Не боится, не хочет бояться... Как это вкусно звучит, — прошептал он себе под нос, в голосе звучало почти восхищение. Он облизнул губы, и в его глазах вспыхнул новый, жадный огонёк. — Ну что ж. Начнём с малого. Первая встреча состоялась. Игра была объявлена. В первое же воскресенье Космо пришёл на службу, одетый не в свой обычный вызывающий халат, а в дорогой, но скромный тёмно-серый камзол и штаны. Он выглядел как богатый молодой торговец или аристократ-недотёпа. Космо сел не сзади, а в первом ряду и смотрел на Спраута не с насмешкой, а с преувеличенным, почти идиотским благоговением. Во время проповеди он внимательно ловил каждое слово, кивал, а когда Спраут произносил что-то особенно суровое о грехе, Космо делал печальное, понимающее лицо и вздыхал так громко, что это было слышно даже в последних рядах. А после службы началось настоящее безумие. Спраут стоял у выхода, прощаясь со своими прихожанами. Космо, протиснувшись в очередь, оказался рядом с ним. Когда пришла его очередь, он не просто поклонился. Он схватил руку Спраута обеими своими, и его пальцы крепко сжали ладонь священника. Космо: Отец, какая потрясающая проповедь! — воскликнул он, и его голос звучал слишком громко, слишком искренне. — Вы прямо… в самое сердце. Чувствуется такая сила духа! — И он не отпускал руку. Стоял так близко, что Спраут чувствовал его холодное дыхание и сладковатый запах мирры. Спраут: Спасибо, сын мой, — сухо ответил Спраут, пытаясь высвободить руку. Космо наконец разжал пальцы, но на прощание его мизинец провёл по внутренней стороне запястья Спраута. Это не было случайное прикосновение, а тактильное исследование. Космо: Меня зовут Космо, — представился он с милой, открытой улыбкой. — Я совсем недавно в городе, ищу духовного наставления. В следующие дни Космо стал появляться везде. Он «случайно» оказывался на той же улице, что и Спраут, и шёл рядом, забрасывая его странными вопросами. Космо: Отец, скажите, а если человек грешен, но его грех… приносит другим радость? Это всё равно грех? — спрашивал он, наклоняясь так, что его плечо касалось плеча Спраута. Он постоянно нарушал дистанцию. Постоянно. Он стал помогать в церковной лавке старому отцу Ансельму. «Случайно» переставлял вещи на столе Спраута, когда тот отворачивался. «Случайно» задевал его спину, проходя мимо в узком коридоре ризницы. Однажды, когда Спраут наклонялся, чтобы поднять упавший требник, Космо наклонился одновременно с ним, и их головы чуть не столкнулись. Спраут выпрямился и увидел перед собой фиолетовые, смеющиеся глаза в сантиметре от своих. Космо: Ой, простите, отец! Я такой неловкий! — воскликнул Космо, но не отодвинулся. Он дышал на него. — Вы… очень интересный, отец. Это было настоящее испытание — постоянное, настойчивое внимание, которое скрывалось под маской глуповатой доброжелательности. Он не делал ничего такого, за что его можно было бы формально выгнать. Он был словно «назойливый, но благочестивый прихожанин». Однако каждый его взгляд, каждое случайное касание, каждый вопрос, заданный слишком близко к уху, были осознанными попытками вторжения. Он словно изучал границы и с удовольствием наблюдал, как холодное спокойствие Спраута начинает давать микроскопические, почти невидимые трещины — чуть более резкое движение, чуть более сухой ответ. Кульминацией стал случай с отцом Ансельмом. Космо практически нёс старика на руках, помогая ему пройти в исповедальню. И уже в дверном проёме, когда он выпускал отца Ансельма, он обернулся и, проходя мимо, прижал Спраута к косяку. Не грубо, а лёгким, почти невесомым движением бедра и плеча. На мгновение он замер, и их лица снова оказались в опасной близости. Космо: Простите, — прошептал он, и в его шёпоте не было ни капли раскаяния. — Здесь так тесно. Как в вашей… голове, отец. Всё по полочкам, всё на своих местах. Никакого лишнего пространства для… случайностей. И он ушёл, оставив Спраута стоять у двери с лицом, которое впервые за долгие недели было не просто спокойным, а окаменевшим от сдерживаемого отвращения. В тот вечер, когда Спраут убирался в алтаре, он долго смотрел на каменную плиту. Постоянное физическое присутствие, этот тактильный террор… Это было нападение на его сущность, на его аскезу, на его право на неприкосновенность. Он ничего не сказал. Никогда не жаловался. Но в следующей проповеди о «личных границах и уважении к священному пространству» он вложил такую холодную, режущую сталь, что даже отец Ансельм испуганно крякнул. Космо, сидя в первом ряду, слушал с блаженной улыбкой. Он достиг своей цели — заставил камень ощутить давление. Оставалось только одно — проверить, выдержит ли этот камень прямой удар. Не просто назойливое трение, а акт абсолютного, тотального вторжения. Идея пришла сама собой. Если он не может проникнуть в личное пространство Спраута через прикосновения, то он проникнет в самое сердце его мира. Коснётся того, куда не смеет ступить никто другой. И посмотрит, сможет ли Космо, этот наглый прихожанин, оставаться «милым» после этого. Или, наконец, его назовут тем, кем он и был — чумой. Наступила полночь. Церковь была безлюдна, но не так, как днём. Днём она казалась полной ожиданием: в воздухе витали невысказанные молитвы, ощущался запах воска, и ещё сохранялась память о недавнем присутствии людей. Ночная пустота была другой. Она была абсолютной и звенящей. Каменные стены отдавали накопленный за день холод, и этот холод был чище любого дневного воздуха. Спраут пришёл сюда не по служебным делам, а скорее по привычке. Он хотел проверить замки и убедиться, что всё в порядке. С этими мыслями он толкнул тяжёлую дверь и замер на пороге. Лунный свет, пробиваясь через витраж, резал темноту нефа синеватым лезвием. Оно падало ровной колонной на алтарь. И на то, что на нём лежало. Космо, его тёмно-фиолетовый бархат распахнут, а кожа, словно мраморный излом, сияет в лунном свете. Он лежит на спине, одна рука закинута за голову, а другая лежит на груди, пальцы расслаблены, ноги скрещены в лодыжках. Он не спит. Его открытые глаза смотрят в тёмные своды. Спраут не вздрогнул и не издал ни звука. Он лишь закрыл за собой дверь, и в тишине щелчок замка прозвучал оглушительно. Не зажигая свечей, он направился вперёд по центральному проходу. Его шаги эхом отражались от стен. Он остановился у алтарной преграды и стал внимательно смотреть. Его лицо было не злым, а… внимательным. Как будто он видел не осквернение, а сложный феномен, требующий анализа. Болезнь, проявившуюся в самой тяжёлой форме. Спраут: Встань. Космо медленно повернул голову. Его фиолетовые глаза нашли Спраута в темноте. На его губах не было улыбки. Была странная, почти отрешённая серьёзность. Космо: Ты не злишься, — констатировал суккуб. Его голос, обычно бархатный, звучал приглушённо, будто ему мешал камень под спиной. — Я лёг на твой алтарь. Испачкал его своим присутствием. А ты… просто стоишь и смотришь. Почему? Спраут: Потому что гнев ничего не изменит. Ты лежишь на камне, камень от этого не становится менее камнем. Ты оскверняешь идею. Но идея от этого не исчезает. Она просто требует… очищения. Космо: Очищения, — повторил Космо задумчиво. Он приподнялся на локтях. Его движения были плавными, но в них была какая-то усталая напряжённость. — И как ты собираешься очищать? Плеснёшь на меня своей водичкой? Прогонишь святыми словами? Спраут: Если понадобится, — просто сказал Спраут. Он сделал шаг вперёд, переступил через низкую преграду и вошёл в пространство алтаря. — Но сначала я дам тебе возможность уйти самому. Как существу, обладающему выбором. Даже такому, как ты. Космо засмеялся. Звук был коротким, сухим, лишённым всякой сладости. Космо: Выбор? У меня нет выбора, священник. Я такой, какой есть. Я следую своей природе. Как и вы — своей. Ты стоишь там, в чёрном, и осуждаешь. А я лежу здесь и… принимаю. В чём разница? Спраут: Разница между нами в том, что моя природа — служить, а твоя — потреблять, — сказал он, подойдя ближе. Теперь он стоял в шаге от края алтаря, рядом с лежащим на нём суккубом. Он не обращал внимания на обнажённую кожу и вызывающую позу, а смотрел ему прямо в глаза. — Ты пришёл сюда, чтобы что-то доказать. Доказать себе и мне, что ты способен быть здесь. Но всё, что ты доказал, — это твоё желание привлечь внимание. Космо замолчал, его лицо стало более серьёзным, но лёгкая улыбка всё так же оставалась. Космо: Возможно, — тихо произнёс он. — А может быть, мне просто надоело, что ты смотришь сквозь меня, как на пыль. Я хотел… чтобы ты посмотрел на меня вот так. Прямо. Спраут: Я и так смотрю, — ответил Спраут. Его голос не дрогнул. — Я вижу заблудшее создание, которое так боится своей пустоты, что заполняет её чужими чувствами. Которое так хочет доказать, что оно существует, что оскверняет места, где другие находят смысл. Это не сила, Космо. Это слабость. Слова были произнесены без тени злорадства, а с холодной, отстраненной точностью. Космо вскипел. Он резко сел, спрыгнул с алтаря и оказался лицом к лицу со Спраутом. Холод от него исходил волнами. Космо: Слабость? — прошипел он. — Я старше твоей церкви! Я видел империи, которые превращались в прах! Я знаю вкус желаний, о которых ты не смеешь и мечтать! А ты называешь меня слабым? Спраут: Да, потому что сильный не нуждается в том, чтобы доказывать свою силу тем, кто её не признаёт. Он просто силён. Ты же пришёл сюда, на мою территорию, и улёгся, как побитая собака на пороге дома хозяина, надеясь, что её заметят. Меня не интересует твоя сила, Космо. Меня интересует твоя душа. А её, кажется, у тебя нет. Он наклонился, взял с алтаря белую льняную пелену, которую сбросил Космо. Аккуратно встряхнул её и снова накрыл камень. Спраут: Теперь ты можешь уйти или остаться, но больше не будешь лежать здесь. Я не позволю тебе этого. Он повернулся спиной к суккубу, проявив абсолютное равнодушие, от чего у Космо перехватило дыхание. Спраут достал свою маленькую склянку, капнул святой водой на алтарный камень, туда, где только что лежало тело, и начал читать тихую молитву об очищении. Космо стоял позади него, сжав кулаки. Всё его существо кричало от ярости, от унижения, от… непонятной, щемящей боли. Его не победили силой. Его проигнорировали на уровне, который был страшнее любого изгнания. Ему показали, что его величайшая провокация — ничто. Пыль, которую стряхивают с одежды. Он прошипел что-то нечленораздельное и растворился в тени. Спраут завершил свою молитву. Он стоял неподвижно, глядя на алтарь, который теперь снова был чист и накрыт. Затем он опустился на колени, чтобы выразить благодарность. Он благодарил за то, что его вера не пошатнулась, и он не поддался ни гневу, ни страху, ни любопытству. Когда он вышел из церкви, ночь была всё такой же холодной и усыпанной звёздами. Он не испытывал радости триумфа. Его переполняла глубокая усталость. И осознание того, что только что произошло, было лишь началом. Началом войны, в которой его противник наконец сбросил все маски и показал своё истинное, отчаянное лицо. Где-то на крыше собора, скрытый ночной тьмой, Космо сидел, раскинув руки, и наблюдал, как чёрная фигура исчезает во мраке. На его лице больше не было гнева, лишь ядовитая улыбка. Он провёл языком по запястью, где ещё хранился вкус мимолетного прикосновения грубой ткани сутаны, когда Спраут махнул ему в сторону выхода. Этот вкус был едва уловим: смесь праха, воска, пота и сдержанной силы. Но даже этого было достаточно, чтобы его фиолетовые глаза сузились от нового, острого интереса. Космо: О, нет, милый, — мысленно обратился он к образу неприступного священника. — Ты будешь молиться своему богу... А твоё тело будет молиться мне. И я научу его новым молитвам. Очень практичным. Космо поднялся, не отрывая от него взгляда. Его движения были полны плавности и хищной грации. Он сделал шаг назад, затем ещё один. Его фигура постепенно растворялась в полумраке собора, пока не исчезла совсем.