За чертой исповеди

После алтарной ночи Космо исчез. Он не появлялся целую неделю. Когда же он наконец вернулся, Спраут не сразу его узнал. На рассвете он стоял у церковной ограды, закутанный в простой, но изношенный плащ. Его лицо было бледнее обычного, а под глазами залегли тени. В его облике не было ни той томной грации, ни насмешливого изгиба губ. Он просто стоял и смотрел на церковь пустым взглядом, в котором плескалась бесконечная усталость. Спраут, выйдя утром в сад, остановился. Его рука непроизвольно потянулась к склянке на поясе, но замерла. Враг не нападал. Он просто… стоял, как будто потерянный. Спраут: Чего ты хочешь? — спросил он. Его голос звучал спокойно, но без прежнего ледяного холода. В нём звучало любопытство. Космо медленно повернул голову. Его взгляд остановился на Спрауте, но в глазах не появилось обычного огня. Они остались тусклыми и безжизненными. Космо: Не знаю, — произнёс он спокойно. Его голос звучал тихо, без привычных бархатных ноток. — Я думал… попрощаться с тобой перед уходом. Ты был прав на алтаре. Я слаб. Всё, что я умею — это разрушать. А когда я сталкиваюсь с чем-то, что не могу сломать… Мне остаётся только наблюдать. Спраут: Куда уйти? — спросил он, подходя ближе, но сохраняя безопасную дистанцию. Космо: Я хочу туда, где нет людей, где не ощущаются эти… запахи. Запахи желаний, страхов и отчаяния. Они сводят меня с ума. — Он провёл рукой по лицу, и его жест был на удивление человеческим, полным усталости. — Я пытался уйти от них в леса и горы, но одиночество… оно хуже. Оно заставляет слушать тишину внутри. А внутри… — он замолчал, и его губы дрогнули. — Ты говорил о душе. Но её нет, там лишь… пустота. И эта пустота хочет есть. Спраут молчал. Он встречал актёров и лжецов, но в этом… была какая-то странная искренность. Существо, которое описывает свою онтологическую катастрофу. Спраут: Зачем ты пришёл ко мне с этим? Космо: Потому что ты — единственный, кто не боится этой пустоты. В тебе есть что-то другое, что-то твёрдое. Я не могу понять, что это. Но я хочу увидеть это в последний раз, прежде чем сдаться. Это была новая форма провокации. Не «посмотри, какой я опасный», а «посмотри, как я страдаю». И это сработало. Инстинкт Спраута, который обычно подавлялся необходимостью обороны, снова начал просыпаться. Перед ним был не монстр, а живое существо, испытывающее боль. Пусть и созданное из грехов. Спраут: Войди, — сказал Спраут, отворяя калитку в сад. — Но знай: одно ложное движение, и я не буду церемониться. Космо кивнул, без улыбки, и прошёл внутрь. Он шёл медленно, будто неся невидимый груз. — Так начались их странные встречи. Космо приходил не каждый день. Он появлялся в сумерках, садился на скамейку в дальнем углу сада и просто сидел. Иногда задавал вопросы. Не дьявольские, а почти детские. Космо: А что такое «надежда»? Это просто ожидание чего-то лучшего? Или это… сила, которая заставляет ждать? — А если человек делает добро не из любви, а потому что боится наказания? Это всё равно добро? — Твоя вера… она когда-нибудь даёт тебе покой? Не долг, не уверенность, а именно… покой? Он слушал ответы Спраута с искренним вниманием, иногда запоминая фразы, чтобы обдумать их позже. Его образ начал меняться: из суккуба он превратился в странного, меланхоличного студента-богослова. Даже его одежда стала более закрытой, скрывая его вызывающий внешний вид. Спраут оставался настороже. Но неделя шла за неделей, а Космо вёл себя безупречно. Он даже начал… помогать. Незаметно поправлял забор в саду, когда думал, что Спраут не видит. Принёс целебных трав для церковной аптечки, узнав, что отец Ансельм страдает от болей в суставах. И вот в один дождливый вечер, когда они сидели под навесом в саду, слушая стук капель, Космо вдруг содрогнулся всем телом. Он схватился за грудь, лицо его исказилось гримасой боли. Спраут: Что с тобой? — Спраут насторожился, но не отпрянул. Космо: Они... — прошептал Космо, и в его голосе прозвучала неподдельная мука. — Я ощущаю их тоску, словно раскалённую иглу. Они зовут меня по старой привычке. Моя природа… Она требует, чтобы я откликнулся. Он задыхался, его пальцы впились в дерево скамьи. Спраут: Борись. Космо: Я не могу… Это слишком громко… — Его глаза закатились, а по телу пробежала дрожь. Он выглядел как человек, охваченный безумием. — Отец, помоги мне. Позволь прикоснуться к твоей руке. Твоя сила… Она может на мгновение заглушить этот зов. Спраут на мгновение задумался. Но перед ним был не искуситель. Это было существо, страдающее от боли и молящее о помощи. Оно нуждалось в спасении от самого себя. Так пастырь одержал верх над сторожем. Медленно, не сводя с Космо бдительного взгляда, он протянул руку. Космо вцепился в неё, как утопающий. Его пальцы были ледяными и дрожали. Он прижал ладонь Спраута к своему лбу, где билась жилка. Космо: Спасибо… — выдохнул он. — Ты… не представляешь… как это… И тут дрожь в его пальцах утихла. Ледяной холод сменился знакомым, обволакивающим теплом. Гримаса боли на его лице исчезла, сменившись выражением… глубокого, бездонного удовлетворения. Он открыл глаза, и фиолетовая глубина в них снова заиграла, но теперь — с торжествующим, хищным блеском. Он не отпускал руку. Наоборот, его хватка стала нежной, но очень настойчивой. Он поднёс ладонь Спраута к своим губам и запечатлел на ней лёгкий, дразнящий поцелуй. Космо:...как же это было просто, — закончил он свою фразу, и его голос снова наполнился бархатной, ядовитой сладостью. Он поднял глаза на Спраута, и в них не было ни усталости, ни раскаяния, только насмешка. — О, святой отец, ты такой наивный. Неужели ты действительно верил, что вековое чудовище может захотеть стать человеком? Исправиться? — Он тихо рассмеялся, и этот смех стал для Спраута ледяным душем. — Я лишь хотел узнать, на что способна твоя несгибаемая воля, когда ей покажут немного... сострадания. Оказалось — ни на что. Одно прикосновение — и ты мой. Спраут попытался вырвать руку, но пальцы Космо сжались с неожиданной силой. В глазах священника появилось новое выражение — не холодная ярость, а оскорблённая ясность. Он всё понял. Спраут: Всё это время… спектакль? — его голос был тише обычного. Космо: Самый сложный из всех, — прошептал Космо, и его губы, которые только что касались его кожи, растянулись в победной улыбке. Искренней, лишенной всякого сострадания. — Играть раскаяние… это так скучно. Но видеть, как твоя непоколебимость тает от жалости… Это стоило каждого притворного вздоха. Спраут стремительно отпрянул назад, его свободная рука потянулась к склянке на поясе. Однако Космо оказался быстрее. Он не пытался отобрать склянку — он обрушился на него всем своим телом. Резким движением он приподнялся с сиденья, опрокинув Спраута назад, на спинку узкой садовой скамьи. Одной рукой он прижал запястье Спраута со склянкой к своей груди, а другой уперся в спинку за головой священника, заключив его в клетку из собственных рук и тела. Движение было стремительным, дерево скамьи скрипнуло под их весом. Космо: Не стоит, — голос Космо прозвучал прямо у его губ, горячий и влажный. Расстояние между их лицами было минимальным. — Ты только обольёшь нас обоих. И подумай, отец… станет ли от этого твоё дыхание ровнее? Твой пульс — спокойнее? Спраут попытался оттолкнуть его коленом, но пространство было слишком маленьким. Он упёрся ладонью в грудь Космо, стараясь сдвинуть эту тяжёлую и неподвижную фигуру. Однако суккуб даже не шелохнулся. Его сила была намного больше. Спраут: Отпусти, тварь, — прошипел Спраут, и впервые за всю их историю в его голосе прозвучала не контролируемая воля, а живой, кипящий гнев. Космо: Тварь, — повторил Космо с наслаждением. — Вот он, настоящий гнев. Не каменный, а живой. — Его фиолетовые глаза сверкали в полумраке под навесом. — Я так соскучился по чему-то настоящему. Спраут: Я тебя уничтожу... Космо: Уничтожь, — бросил ему в ответ Космо, и его голос вдруг стал серьёзным. — Но сначала… почувствуй. И он поцеловал его. Это не был нежный или соблазнительный поцелуй. Губы Космо холодно и уверенно прижались к губам Спраута, остановив его мгновенный порыв отвернуться. Спраут застыл от шока — не эмоционального, а физиологического: его тело отказывалось верить в происходящее. Затем он снова начал сопротивляться: его свободная рука вцепилась в одежду на плече Космо, пальцы сжались. Он резко дергал головой, но Космо лишь глубже вдавливал его в деревянную спинку, следуя за каждым движением, не отпуская. Поцелуй длился долго, в нём не было сладости. Лишь холод и настойчивость. Когда Космо наконец-то отстранился, всего на миллиметр, его дыхание слегка сбилось. В глазах светился не привычный аметистовый огонь, а что-то более тёмное и голодное. Спраут, задыхаясь, смотрел на него. Губы священника горели, в ушах стучала кровь. Склянка со святой водой была зажата между их телами, бесполезная. Он всё ещё держал её, но пальцы ослабли. Космо: Видишь? — прошептал Космо, его голос сорвался на хрипоту. — Ты не смог остановить это. Ты даже не смог оттолкнуть. Вся твоя вера, вся твоя воля… и ты просто лежишь дрожишь. Он провёл большим пальцем по нижней губе Спраута, стирая влагу от поцелуя. Жест был интимным и невероятно оскорбительным в этой пленённой позе. Космо: И самое прекрасное, что ты теперь знаешь. Знаешь вкус моего обмана, знаешь вкус моей победы. И один из этих вкусов… — он снова приблизил губы, едва не касаясь его, — …тебе уже не выплюнуть. А я ведь только начал. Он отступил так же резко, как и навалился. Освобождение от его веса было настолько внезапным, что Спраут инстинктивно рванулся вперёд, едва не потеряв равновесие. Космо встал перед скамьей, поправил свой халат. На его лице снова играла та самая невыносимая усмешка. Космо: До скорого, отец — сказал он с лёгким, дружеским кивком. — Обдумай наш… урок. И подумай, хочешь ли ты, чтобы второй был таким же грубым. Или, может, тебе захочется… его продолжить. И прежде чем Спраут успел отдышаться, плеснуть в него святой водой, Космо растворился в сгущающихся сумерках, оставив после себя лишь тяжёлый запах жасмина и оглушающую тишину, нарушаемую только прерывистым дыханием человека на скамье. Спраут сидел, откинувшись на спинку, его грудь высоко вздымалась под чёрной тканью. Губы всё ещё горели, а запястье, которое сжимал суккуб, ныло. В душе царил хаос из ярости, стыда и смущения. И что самое странное, Спрауту даже в какой-то степени это нравилось — испытывать себя в более слабой позиции. Он вернулся в свою келью и, не снимая сутаны, упал на кровать. Священник чувствовал себя слишком уставшим после насыщенного дня, и у него не было сил ни на молитву, ни на что-либо ещё. Вскоре он погрузился в глубокий сон. — Пробуждение ударило, как нож под рёбра. Сознание Спраута вспыхнуло, и первым шоком стал воздух — не сухой пыльный дух кельи, а густой, тяжёлый, сладкий до тошноты. В нём пахло забродившими ягодами, потом, кожей, благовониями и чем-то тёплым, что сразу заставило низ живота сжаться против воли. Он открыл глаза. Над ним — не потрескавшаяся штукатурка, а тёмно-багровый бархат, ниспадающий с потолка. Свет был мерцающим, сиреневым, как гниющее свечение, и отбрасывал на стены живые, извивающиеся тени. Он рванулся приподняться — и ладонь утонула в прохладной шелковице. Он лежал на огромном ложе, утопая в подушках, одетый лишь в тонкую, почти прозрачную рубаху. Всё его прежнее облачение — сутана, пояс, крест — исчезло. Острая паника подкатила к горлу. Он был не просто не там. Он был совсем непонятно где. — Наконец-то. Голос прозвучал слева, тихо и неожиданно. Спраут дёрнул головой. Космо сидел в кресле, обнажённый до пояса. На нём были только чёрные шёлковые штаны, которые плотно облегали тело, подчёркивая бледность его живота и острые линии тазовых костей. В одной руке он держал бокал с тёмной жидкостью, а в другой — медленно вращал нательный крест Спраута. Космо: Устроился? — спросил суккуб низким бархатным голосом. Его глаза медленно и неспешно осмотрели тело Спраута, от спутанных волос до едва различимых очертаний ног под тонкой тканью. Взгляд был беззастенчивым, лишённым всякого притворства, просто оценивающим. — Твоя будка была слишком скромной. Для того, что я задумал. Спраут попытался вскочить. Тело не слушалось. Оно было тяжёлым, ватным, будто всё ещё пьяным от странного сна. Спраут: Что ты сделал? — голос сорвался на хрип. Космо: Я улучшил твои условия, — сказал Космо, сделав глоток из бокала. Он встал, его движения были плавными, как поток масла. Он подошёл к ложу, и Спраут отполз к изголовью. — Ты в моём доме, где твои молитвы — лишь пустой звук, а святая вода — лишь вода. — Он наклонился и упёрся ладонями в шёлк по обе стороны от бёдер Спраута, заключив его в клетку из своего тела. — Мой дом, значит тут только мои правила. Спраут: Верни меня. Космо: Нет, — просто ответил Космо. Его рука метнулась вперёд, пальцы впились в челюсть Спраута, заставляя замерзнуть. — Теперь ты здесь. Пока мне не надоест. — Его большой палец грубо провёл по нижней губе Спраута, раздвигая их. — Начнём... Открой рот. Спраут стиснул зубы. Хватка на челюсти стала железной. Космо лишь усмехнулся. Космо: Упрямство, мне нравится. Это выглядит очень мило от тебя. — Его свободная рука скользнула вниз, между ног Спраута и сжала его через тонкий лён. Не больно, но твёрдо. Спраут резко выдохнул, челюсти разомкнулись от шока. Этого хватило. Пальцы Космо впились ему в щёки, заставляя открыть рот шире. Космо: Вот так. Держи рот открытым. Он отпустил подбородок, и прежде чем Спраут сообразил, Космо плюнул ему в рот. Тёплая, солоноватая влага попала на язык. Осквернение было настолько примитивным, настолько унизительным, что сознание поплыло. Спраут попытался выплюнуть, но пальцы сжали его щёки, не давая сомкнуть губы. Космо: Глотай, — приказ прозвучал тихо, но в нём зазвенела сталь. Спраут, давясь, сделал глоток. Унижение жгло изнутри, разливаясь по жилам. Космо кивнул, почти одобрительно. Он присел на край ложа, ладонь легла на грудь Спраута под ключицу. Кожа под прикосновением вспыхнула. Космо: Как бьётся… Будто птица в клетке. — Его рука поползла вниз, медленно, плавно, заставляя влажный лён прилипать к телу. — Расслабься. Он наклонился и его губы коснулись шеи Спраута, в том месте, где бешено стучал пульс. Это был не поцелуй, а укус — острый, болезненный, оставляющий яркий след. Спраут вскрикнул. Космо: Тише, — прошептал Космо прямо в ухо, горячее дыхание обожгло кожу. Его рука потянулась к подолу рубахи и медленно подняла её. Прохладный воздух в логове коснулся обнажённых живота и бёдер. Космо откинулся назад, чтобы полюбоваться открывшимся видом. Его взгляд скользил по бледной, напряжённой плоти, и в глазах вспыхнул голод. Настоящий, неприкрытый голод. Космо: Наконец-то, — выдохнул он, и это был низкий, похотливый стон. — Вся эта тряпка только мешала. Он напал на него. Не как на жертву, а как на добычу. Его губы и руки действовали с холодной решимостью. Он кусал и лизал его соски, пока они не затвердели от шока. Его ладони сжимали бока, впивались в живот, скользили по внутренней стороне бёдер, грубо раздвигая их. Спраут пытался сопротивляться, но его тело, парализованное от ужасающей близости, не слушалось его. Он мог лишь лежать и ощущать, как с него снимают слой за слоем его личность, оставляя лишь дрожащее тело. Космо оторвался, его губы блестели влагой от кожи Спраута. В его взгляде не осталось и намёка на игру — только холодная, отточенная решимость. Космо: Довольно прелюдий, — прошептал он, и его голос гудел, как натянутая струна. — Пора уже тебя обуздать. Его рука отлетела к краю ложа. Когда она вернулась, в пальцах мерцала тонкая полоска тёмной, мягкой кожи — ремень. Не грубый, но податливый и прочный. Спраут инстинктивно рванулся назад, но Космо был быстрее. Коленом он придавил его бедро к шелку, лишая подвижности. Космо: Руки, — скомандовал он, и это не было просьбой. Спраут, охваченный животным страхом, попытался сжать кулаки. Удар был мгновенным. Ремень с резким, тяжелым шлепком опустился на внутреннюю сторону его бедра, поражая самое чувствительное место. Боль была острой, обжигающей, и Спраут вскрикнул, а его тело выгнулось дугой. Космо: Я сказал, руки, — повторил Космо без тени эмоций. — Или в следующий раз будет между ног. Спраут, дрожа, поднял руки. Суккуб одобрительно кивнул, как будто он был дрессировщиком. Одним плавным, отточенным движением он обернул ремень вокруг обоих запястий Спраута, скрестив их, и туго затянул. Кожа под ремнём сразу побелела от давления. Он не просто связывал Спраута — он фиксировал его, лишая последней иллюзии контроля. Космо: Отлично, — пробормотал Космо, и его пальцы пробежались по напряжённым сухожилиям на руках Спраута. Затем он откинулся, его взгляд скользнул вниз, по грудной клетке, животу, к тому, что уже изменялось, предательски отзываясь на страх и боль. Уголок его рта дёрнулся. Космо: Тело понимает быстрее разума. Ну что ж, давай обучим его. Он опустил руку, но не на тело, а в складки шелкового покрывала. Когда он её вытащил, в его пальцах сверкнули прищепки — маленькие, тёмного металла, с тугими пружинами. Спраут: Не... Нет… Космо: Молчи. Космо тщательно выбрал место для первой прищепки — самый чувствительный участок на соске. Металл был холодным, а пружина с щелчком сжала плоть, вызывая острую боль. Спраут не смог сдержать возгласа от неожиданности и резкого ощущения. Вторая прищепка оказалась на другом соске, заставляя его сжаться от боли. Она была яркой, чёткой и пульсирующей. Спраут зажмурился, стараясь уменьшить её интенсивность. Космо: Смотри, — приказал Космо, хватая его за подбородок. — Смотри, как ты украшаешься для меня. Он не остановился. Третья прищепка впилась в нежную кожу внутренней поверхности бедра, слишком близко к паху. Четвёртая — в другую сторону. Спраут закусил губу до крови, стараясь сдержать стон. Его тело было покрыто островками жгучей, унизительной боли, каждый из которых кричал о его беспомощности. Космо наблюдал, как по коже Спраута бегут мурашки, как дергаются мышцы живота. Он наклонился и подул на одну из прищепок на груди. Холодное дуновение заставило сжатую кожу сжаться ещё сильнее, и новый спазм боли вырвал у Спраута прерывистый вздох. Космо: Ох, какой чувствительный, — констатировал суккуб, и в его глазах вспыхнул азарт. Его рука снова ушла в складки ткани и вернулась с небольшим кнутом — не для хлеста, с короткой, мягкой плетью из тонких ремешков. Он провёл плетью по животу Спраута, а затем по внутренней стороне бёдер. Прикосновение было ласковым, почти щекочущим, но оно заставляло каждую прищепку дрожать от напряжения. Затем он отвёл руку и нанёс первый удар. Удар был несильным, но точно попал между прищепок на бёдрах. Звук от удара был приглушён, но боль разлилась горячей волной, заглушая все остальные боли. Спраут вздрогнул всем телом. С каждым ударом боль не просто суммировалась — она резонировала, создавая внутри Спраута жужжащий, огненный гул. Его дыхание стало частым и поверхностным, в глазах стояли слёзы от усилия не кричать. Он был окутан болью, опутан ею, как паутиной. Космо внезапно остановился. Он бросил плеть, его пальцы обхватили первую прищепку на соске. Космо: А теперь… — он посмотрел прямо в глаза Спрауту, — Награда. И сорвал её. Боль была молниеносной, острой до белизны в глазах. За ней хлынула волна такого интенсивного, такого пронзительного облегчения, что Спраут не смог сдержать низкий, сдавленный стон. Кровь ринулась обратно в онемевшую плоть, и ощущение было почти невыносимо ярким, граничащим с наслаждением. Космо: Один, — прошептал Космо, следя за его лицом, за изменением дыхания. Он сорвал вторую. И снова — вспышка, затем накатывающий, сладостный жар. Спраут выгнул спину, его бедра непроизвольно дёрнулись.— Два. Прищепки с бёдер исчезли одна за другой. Каждая награда была новым ударом по рассудку, смешивая остаточную боль с наркотическим приливом чувствительности. Когда последняя прищепка упала на шелк, Спраут лежал, полностью опустошённый, его кожа пылала, а каждое нервное окончание пело. Космо медленно провёл ладонью по покрасневшей и сверхчувствительной коже его груди. Прикосновение, которое всего минуту назад показалось бы невыносимым, теперь заставило Спраута вздрогнуть от неожиданного, почти животного удовольствия. Космо: Видишь? — голос Космо был густым от удовлетворения. — Ты уже учишься. Боль и наслаждение — две стороны одной монеты... Моей монеты. Он перевернул Спраута на живот одним резким движением. Связанные руки оказались за спиной, подчёркивая беспомощность. Космо прижал коленом его поясницу, не давая пошевелиться. Его рука скользнула между ягодиц Спраута. Космо: А теперь... Спраут застыл. Он слышал, как открывается флакон, и ощущал запах масла — холодного, с нотами ладана и лёгкой горечью. Пальцы суккуба, скользкие и неумолимые, нашли вход. Космо: Расслабься, — прошептал суккуб, словно давая дружеский совет. — Чем больше ты будешь сопротивляться, тем больнее тебе будет. Позволь этому произойти. Это неизбежно. Первый палец резко проник внутрь, преодолевая сопротивление. Боль была сильной и разрывающей. Спраут вскрикнул, вжимаясь лицом в подушки. Его тело напряглось, словно пытаясь избавиться от постороннего вторжения. Космо: Я же сказал, — вздохнул Космо, и его свободная рука опустилась, чтобы шлёпнуть Спраута по краснеющей от ударов коже бедра. — Расслабься. Он медленно двигал пальцем, постепенно вводя его, приучая к вторжению. Затем он добавил второй палец. Невыносимое жжение стало еще сильнее. Спраут рыдал, его плечи тряслись. Но постепенно, под неумолимым и методичным давлением, его мышцы начали поддаваться, привыкая к ощущению чужого присутствия внутри. Космо: Хорошо, — одобрил Космо, его дыхание тоже участилось. Он убрал пальцы. На мгновение стало пусто, и это было почти хуже. Затем Спраут ощутил новый толчок — тупой, сильный и гораздо более глубокий. Головка члена Космо уперлась в кольцо мышц, которые уже начали расслабляться, но всё ещё оказывали сопротивление. Космо наклонился вперёд, прижимаясь грудью к его спине. Его губы коснулись уха. Космо: Это мой знак, — прошептал он, и впервые в его голосе зазвучала необузданная страсть, дикая и откровенная. — Моя печать внутри тебя. Запомни этот миг. Запомни, кто наполняет тебя. И он вошёл. Медленно, но с неумолимой силой, разрывая его изнутри. Боль была невыносимой, Спрауту казалось, что его разрывают пополам. Он кричал, но его крик был заглушён бархатом. Космо не останавливался, пока не погрузился в него полностью, до самого основания, прижав его ягодицы к себе. Космо замер, давая телу Спраута дрожать вокруг него, ощущая каждую судорожную пульсацию изнутри. Космо: Ты видишь? — снова прошептал он ему на ухо, его голос дрожал от напряжения. — Здесь нет твоего бога. Нет никакого спасения. Есть только ты и я. И моя плоть в твоей, наше соитие. Затем он начал двигаться. Сначала медленно, почти полностью выходя и снова входя, каждый раз с небольшим усилием, позволяя Спрауту прочувствовать каждый сантиметр, каждую прожилку. Постепенно ритм ускорялся, движения становились более интенсивными. Он держал Спраута за запястья, скрещенные на его спине, используя их как рычаг, чтобы притягивать его тело навстречу каждому толчку. Звуки, которые издавал Спраут, были неприличными, влажными и какими-то звериными. Он стонал с каждым движением, и уже не только от боли. Его тело, которое испытало боль и принудительное расслабление, начало приспосабливаться. Сквозь агонию начали пробиваться отголоски чего-то другого — глубокого, постыдного, физического отклика на эту абсолютную власть. Космо чувствовал это. Он изменил угол, и следующий толчок заставил Спраута взвыть по-новому. Космо: Да, — хрипло прошипел суккуб, его движения стали резкими. — Вот как звучат твои истинные молитвы. Он трахал его теперь без всякой сдержанности, только грубая, захлёстывающая потребность. Спраут был разбит, открыт, использован. Он больше не боролся. Он просто принимал, его сознание сузилось до точки трения внутри, до хриплого дыхания в его ухе, до жара, который начал копиться в его собственном низу живота, противный и неостановимый. Когда Космо наконец-то замер, входя в него в последний раз, его собственные стоны стали ещё более глубокими. Спраут ощутил горячую пульсацию, будто в нём оставили след, который пылал глубоко внутри. Суккуб оставался внутри него ещё несколько долгих мгновений, тяжело дыша. Затем он медленно покинул его, издав влажный звук. Он перевернул Спраута на спину. Связанные руки причиняли боль. Спраут не мог встретиться с его взглядом. Его глаза были пусты, щёки мокры от слёз и слюны. Космо посмотрел на него, на своё семя, уже вытекающее из покрасневшего, использованного входа. Он провёл пальцем по этому месту, собирая влагу, и засунул окровавленный палец в рох Спраута. Космо: Вот вкус твоего нового бога, — прошептал он. — Глотай. И Спраут, чувствуя опустошение внутри и слюну на губах, послушно сделал глоток. Вкус, наполнивший его рот, был горько-солёным с металлическим привкусом крови. Спраут поперхнулся, но продолжал глотать, захлёбываясь собственным унижением. Космо наблюдал за конвульсивным движением его кадыка, и в его фиолетовых глазах вспыхнуло холодное безразличие, сменившееся любопытством. Космо: Не заживёт, — сказал он, и в его голосе больше не было усталости. — Это место будет болеть ещё долго, и мне даже интересно, как ты сможешь сидеть ровно после такого. Он потянулся к прикроватному столику, где стоял кувшин. Но вылил воду не в бокал, а прямо на окровавленное, растянутое место между ног Спраута. Холодная жидкость заставила того вздрогнуть и слабо вскрикнуть — рана горела, как от спирта. Космо: Так то лучше, хоть чистым теперь стал — усмехнулся Космо. Затем его взгляд упал на лицо Спраута, на полуоткрытый, дрожащий рот. Идея, примитивная и жестокая, осенила его, отразившись в сужающихся зрачках. Космо: Ты уже принял меня в одну из своих дыр, — медленно произнес он, его пальцы крепко вцепились в волосы Спраута, резко оттягивая его голову назад. — Но у рта... у рта есть и другое предназначение. Не для того, чтобы читать твои жалкие, сопливые молитвы. Он поднялся на колени, и его член, все ещё влажный от их тел, ссадин и семени, оказался прямо перед лицом Спраута. Он был полувозбуждён, опухший, с явными следами насилия — капли крови Спраута запеклись у основания. Космо: Освяти и его. Оскверни то, что свято. Рот молитвенника преврати в лоно для греха. Спраут замотал головой, пытаясь вырваться из железной хватки. Слезы снова потекли по его щекам. Хриплый, разбитый звук вырвался из его горла: Спраут: Нет… больше не… Ответом на удар стало не нападение, а движение. Космо свободной рукой схватил его за челюсть, с силой сжав пальцы, и раздался хруст костей. Боль была настолько сильной, что ослепила его, челюсть онемела, и рот невольно открылся. Космо: Я и не спрашиваю твоего мнения, — прошипел Космо с ледяной решимостью, его лицо было искажено не гневом, а безразличием. — Ты — сосуд, и ты будешь наполняться, пока не станешь переполненным. Он наставил головку члена на сжатые губы Спраута. Она упёрлась в зубы. Космо: Открой. Иначе я их выбью. Спраут закрыл глаза, ощущая, как стремительно угасает его сопротивление. Пальцы Космо, сжимающие его челюсть, напряглись ещё сильнее, угрожая сломать кость. С хрустом и стоном челюсть поддалась, открываясь всё шире. Космо незамедлительно ввёл головку ему в рот. Ощущение было ужасным. Солёная горечь, металл и что-то тёплое, живое и чужеродное заполнили его рот, давя на язык и нёбо. Спраут задохнулся, его тело выгнулось в спазме. Слёзы и слюна потекли по его подбородку. Космо не двигался несколько секунд, позволяя себе осознать глубину своего падения: его не просто изнасиловали, его принуждали к служению. Рот, которым он читал псалмы, теперь стал местом, куда входил его насильник. Космо: Глубже, — приказал Космо и двинул бёдрами вперёд. Член скользнул глубже по языку, пока не наткнулся на спазмирующее горло. Спраут закашлялся, пытаясь отдышаться, а его живот судорожно сжался. Космо не обращал внимания на эти симптомы. Одной рукой он держал его за волосы, а другой — за челюсть, полностью контролируя глубину проникновения. Космо начал ритмичные, неторопливые движения, используя рот Спраута как влагалище. Каждый толчок был грубым, а каждый выход давал возможность глотнуть воздуха, смешанного с кровью и спермой. Космо: Вот так, — хрипло бормотал Космо, наблюдая, как его член исчезает в этом покорном, плачущем лице. — Глотай. Ты хотел вкусить плоти? Вот она, перед тобой. Хлеб жизни, чаша спасения. Он ускорился. Толчки стали резче и глубже. Спраут уже не мог даже задыхаться — его гортань была парализована, и он лишь хрипел при каждом движении, глаза закатывались. Слюна и слёзы текли по его шее, пачкая грудь. Космо тяжело дышал, его живот напрягался при каждом движении. Внезапно он вынул член почти полностью, оставив в ротовой полости лишь кончик. Космо: Посмотри на него, — сказал он, хлопнув Спраута по щеке своим членом. — Вот он, твой позор, праведник. Сквозь пелену слёз Спраут увидел свою опухшую, блестящую плоть. Он осознал свой позор и осознал, что стал орудием собственного уничтожения. Космо: А теперь верни его сам. Он ослабил хватку на челюсти, но не отпустил волосы. Спраут, с разбитым сознанием, с телом, которое больше не слушалось, сделал крошечное движение вперёд. Его губы коснулись головки. Он замер. Космо: Верни, — повторил он, но уже более тихо и с угрозой в голосе. Спраут, издав тихий сдавленный звук, похожий на предсмертный хрип, двинулся вперёд. Он сам начал брать его в рот. Медленно, с отвращением, которое сотрясало всё его существо, он скользил губами по всей длине члена, пока тот снова не упёрся в горло. Космо: Хороший сосуд, — с ледяным одобрением произнёс Космо и снова взял управление на себя. Его движения были похожи на удары молота. Он вдалбливался в рот Спраута с той же силой и беспощадностью, что и в задний проход. Спраут ощущал себя вещью, его границы растворились в этом процессе. Боль, удушье и вкус чужого тела — всё смешалось в один сплошной кошмар. Когда Космо почувствовал приближение, он не стал вынимать. Он, наоборот, вогнал себя до предела, зажав голову Спраута между своих бёдер, и излился ему прямо в горло. Густая, тёплая жидкость хлынула потоком, заливая пищевод. Спраут задыхался, пытаясь выплюнуть, но его заставили глотать, снова и снова, пока судороги не прошли по телу Космо. Только тогда он вынул член. Последние капли попали Спрауту на губы и подбородок. Спраут упал на спину, безвольный, захлёбывающийся, его грудь судорожно вздымалась, он кашлял и давился, но семя уже было внутри. Он был заклеймён снаружи и изнутри. Космо опустился рядом, окидывая его спокойным, оценивающим взглядом. Он провёл рукой по своему теперь уже мягкому члену, стирая остатки слюны, и вытер пальцы о бедро Спраута. Космо: Теперь ты цельный, — сказал он тихо, почти задумчиво. — В тебе больше нет места для твоего бога. Каждая частица твоего тела теперь принадлежит мне. Он наклонился, и его губы почти коснулись уха Спраута, который лишь хрипел, уставившись в багровый полог. Космо: Молись теперь, монах. Попробуй. Посмотрим, услышит ли он тебя, когда моё семя будет в твоём горле, а моя печать — в твоих внутренностях. Он откинулся на подушки, оставив Спраута лежать в луже собственных слёз, слюны, крови и семени. Работа была выполнена. Личность стерта. От человека осталась лишь дрожащая оболочка, которую можно использовать многократно. И эта оболочка принадлежала суккубу. И это был не конец. Багровый полог, удушливый запах мускуса, давящий вес чужого тела — всё растворилось, как дурной сон. Но не до конца. В воздухе еще висел шлейф, мираж, который не хотел рассеиваться. Спраут открыл глаза. Знакомый мир встал на место, костяшками вдавив сон в небытие: потрескавшаяся штукатурка кельи, скупой свет в окне, грубая простыня под спиной. Сухой воздух, пропахший воском и вековым камнем. Он лежал неподвижно, слушая, как бешеный стук сердца замедляется, встраиваясь в размеренный, бездушный ритм монастырского утра. Он осматривал себя с методичностью, словно проверяя оружие перед боем. Но не находил ничего необычного: ни следов укусов на шее, ни синяков на бёдрах, ни верёвок на запястьях. Однако в памяти всплывали яркие, как ожог сетчатки, подробности, которые вызывали отвращение. Он помнил боль, унижение, солёный вкус чужой кожи на языке и это чувство, будто его вывернули наизнанку. Он медленно поднялся на ноги. Суставы были послушны, мышцы не болели. И эта безупречная функциональность тела была хуже любой боли. Это было новое проявление кошмара. Если на коже нет следов, значит ли это, что ничего не произошло? Или же раны были нанесены гораздо глубже — туда, куда не проникает ни взгляд, ни самая целебная мазь? Он переоделся в чистую сутану. Грубая ткань, знакомая до боли, показалась ему чужой, словно он совсем не чувствовал её на своём теле. Он застегнул пояс, и холодная металлическая пряжка приятно коснулась живота. В руках он держал нательный крест, и его тёплое дерево словно ожило в его ладони. Однако пальцы, которые помнили прикосновение других губ, предательски дрогнули. Он шагнул в коридор. Каждый его шаг был твёрдым и уверенным, пол под ногами был реальным, но от этого он казался невыносимо фальшивым. Он слышал скрип половиц, пение псалмов и звон посуды. Мир, казалось, вернулся к своей привычной гармонии. Однако внутри него самого всё было не так: мир вращался вокруг двух немых точек. Он стоял в храме, окружённый собратьями. Его взгляд был устремлён к лику Спасителя, а губы произнесли слова молитвы, которые он выучил наизусть. И тогда оно вернулось. Не боль. Её идеальная, кристаллизованная копия. Она вспыхнула изнутри в двух местах, которые глаз бы признал нетронутыми. Первое — глубоко в горле. Внезапный спазм, точная калька того мгновения, когда дыхание перехватило, будто там снова застряло что-то живое и тёплое, заставляющее давиться. Он сглотнул. Спазм отпустил, оставив на языке солёную горечь. Слова молитвы застряли, стали беззвучными. Второе — ощущение между ног, в самой глубине. Не боль, а её противоположность — болезненная пустота. Глухое, пульсирующее напоминание о растяжении. Кажется, что внутри появилась какая-то форма, отпечаток, который не принадлежит ему. Невидимый шрам. Спраут не дрогнул и не прервал молитву. Он стоял прямо и неподвижно, словно колонна, но внутри него бушевала тихая, леденящая буря. Он смотрел на пламя свечи и видел в нём призрачное сиреневое мерцание. Он был здесь. Но Спраут уже знал, что это не убежище. Келья казалась ему лишь тонкой ширмой, натянутой над бездной. Его молитвы звучали не как мольбы, а как глухой стук в запертую дверь. Святая вода в кропильнице была просто водой. Космо сдержал своё обещание. Он помог ему на время забыть о своих обязанностях священника. В этом и заключалась суть пытки: его вернули в привычный мир, но теперь каждый его атом казался ненастоящим. Каждый камень, каждый взгляд, каждый вздох словно говорил ему: под тонким слоем привычной действительности скрывается иная правда. Багровая, шелковистая, единственная настоящая. Спраут опустил взгляд на свои сложенные для молитвы руки. Они были чисты. Он сжал их так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он больше не чувствовал себя священником. Он ощущал себя надгробием. Надгробием для той части себя, которая осталась там, в плену, под бездонным фиолетовым взглядом, который теперь навсегда заменил ему лик бога. Служба подошла к концу, и прихожане начали расходиться. Спраут стоял ещё мгновение, наблюдая, как гаснут свечи. Он развернулся и пошёл прочь, его походка была ровной, а лицо — невозмутимым. Идеальная маска. Спраут хранил в себе тихую, завершённую тайну. Не рану, а дыру. Отсутствие веры. Отсутствие самого себя. От них остались только два шрама — на горле и ниже, — словно метки на карте личного ада, о котором забыли все, кроме него самого. И он знал: суккуб не забыл. Он ждал. А пока Спраут будет жить здесь, в этой искусственной, хрупкой реальности, с холодом вместо души и с памятью о багровом бархате — как о последней истине, которую он познал.