We hate each other

Глава 4: Неправильный зазор

Дверь с оглушительным, колючим грохотом захлопнулась прямо перед носом Ландо, отсекая Оскара и оставляя Норриса одного в этом стерильном, пропитанном запахом резины и антисептика коридоре. Эхо удара еще пару секунд вибрировало в костях, резонируя с чем-то таким же надломленным внутри. Ему не должно быть дела. Серьезно. Ему должно быть абсолютно, кристально плевать на то, что Оскар только что чуть не сорвался. На то, как у того дрогнул голос, когда он почти спросил — почти решился произнести это вслух : Ты ненавидишь меня? Но он не спросил. Он заронил этот вопрос и теперь тот копошился в мозгу Ландо жирным, липким насекомым. Ландо замер. Секунда, две, три — он стоял, уставившись в закрытую дверь, чувствуя, как в кончиках пальцев начинает покалывать от прилива адреналина и старой, как мир, обиды. Он сжал челюсти так крепко, что в висках запульсировала тупая боль, развернулся на каблуках и почти строевым шагом направился в свою водительскую комнату. Ноги казались чужими, тяжелыми, словно он шел по колено в гудроне. Оскар. Оскар Пиастри. Чертово имя-триггер. Он знал его слишком хорошо — до каждой буквы, до интонации, с которой оно произносится комментаторами. О чём он, блять, думал, когда подписывал этот херов контракт с McLaren? О чем он думал, ставя свою подпись на тех же бумагах, где уже красовался аккуратный росчерк британца? Прошло четыре года. Четыре года тишины, забитой ватой и фальшивыми улыбками для камер. Четыре года с тех пор, как они в последний раз по-настоящему разговаривали, а не обменивались сухими техническими сводками. Конечно, они пересекались в паддоке — тесном, шумном аквариуме, где все всё знают. Изредка кивали друг другу, вежливые, как два незнакомца в лифте. Держались на расстоянии. Дистанция, безопасная зона, санитарный кордон. По крайней мере, Ландо так себе внушал, засыпая в отелях по всему миру. Потому что всё закончилось не просто плохо. Всё закончилось катастрофой библейского масштаба, после которой остаются только руины и выжженная земля. И да, возможно, он его действительно ненавидел. Искренне, глубоко, до дрожи в коленях. Тот хлопок двери, который до сих пор звенел в ушах? Он до чертиков напоминал тот самый первый хлопок — звук захлопнувшейся двери в их общем прошлом, которую Оскар так и не попытался открыть снова. Оскар просто ушел, а Ландо остался стоять по ту сторону, глотая слёзы. Грудь сдавило тесным обручем. Ярость вспыхнула мгновенно — едкая, рыжая, как искры от днища болида на полной скорости. Ландо заставил себя вдохнуть. Раз. Два. Не здесь. Не сейчас. Он не собирался рассыпаться на куски посреди тестов, превращаясь в подарок для стервятников из прессы. Не ради команды, которой нужны результаты, а не его душевные излияния. Не ради механиков. Не ради Ос… Резкий, бесцеремонный стук вырвал его из этой воронки самобичевания. — Да? — выдохнул Ландо, понимая, что голос звучит слишком сипло, почти беззвучно. — Уилл хочет вас видеть, — раздался за дверью женский голос. Знакомый, деловой, абсолютно равнодушный к его внутреннему апокалипсису. — Хорошо. Я иду. Он судорожно натянул на себя рубашку-поло McLaren — этот оранжевый цвет сегодня казался ему особенно кричащим и неуместным. Схватил телефон так, будто это было единственное, что удерживало его в реальности и вышел. Проходя мимо кабины Оскара, он на долю секунды замедлил шаг. Глаза сами собой метнулись к двери. Рука непроизвольно дернулась, желая коснуться пластика, за которым сидел человек, превративший его жизнь в хаос. Ландо не остановился. Он пролетел мимо, едва не задевая плечом косяк.

***

Внутри инженерного блока было шумно и душно. Уилл подозвал его взмахом руки, не отрываясь от стены мониторов. Там, на экранах, в бесконечном танце ползли графики, цифры, телеметрия — холодная, логичная реальность, в которой нет места обидам. — Итак, Ландо, — Уилл наконец повернулся к нему, потирая переносицу. — Как тебе машина? — Черт возьми, Уилл, — выплюнул Ландо, даже не пытаясь подбирать слова. — Она не работает. Она не делает то, что мне нужно. Я вхожу в поворот и чувствую, что она живет своей жизнью. Уилл моргнул, переваривая этот эмоциональный выброс и коротко кивнул. — Мы работаем над еще одним вариантом настроек на вторую половину дня. Основываясь на данных... — Как думаешь, я смогу победить на этой телеге? — вопрос вылетел изо рта Ландо прежде, чем он успел его обдумать. Резкий, колючий, злой. Уилл замялся. Инженерная дипломатия вступила в бой с реальностью. — Это предсезонка, Ландо. Еще рано делать выводы. С правильными изменениями — и с учетом ваших с Оскаром замечаний — мы определенно сможем выжать из неё темп. Имя Оскара полоснуло по нервам. Опять. Снова. Везде. «Вы с Оскаром». «Твои и Оскара данные». Они были спаяны в одно целое этим контрактом, как сиамские близнецы, которые ненавидят друг друга. Ландо медленно, с присвистом выдохнул через нос, пытаясь унять дрожь в руках. Почему? Почему каждое упоминание о нем до сих пор воспринималось как удар гребаным кирпичом в грудь, выбивающий весь воздух? Четыре года прошло, а гематома так и не зажила. — Я понимаю, вы оба сейчас на взводе, — добавил Уилл и в его голосе проскользнула эта покровительственная нотка, которая обычно бесила Ландо до белого каления. — Но впереди у нас долгий сезон. Это только самое начало, парень. Ландо кивнул, хотя внутри всё кричало о том, что это начало конца. Остаток встречи прошел в тумане. Уилл что-то говорил про прижимную силу и дифференциал, цифры на экранах сливались в одно серое пятно. Ландо смотрел в одну точку, чувствуя, как под кожей нарастает зуд. Ему нужно было уйти. Ему нужно было смыть с себя этот день, этот запах и это невыносимое присутствие Оскара Пиастри в каждом вдохе. Но он знал, что завтра всё повторится. Снова та же машина, те же боксы и тот же человек, который когда-то был для него всем, а теперь стал главной причиной его бессонницы.

***

Наступила дневная сессия и жара над асфальтом Сахира стала почти осязаемой — густое, дрожащее марево превращало горизонт в зыбкую кашу. Ландо снова опустился в тесный кокон кокпита, чувствуя, как ремни безопасности стягивают плечи, словно пытаясь удержать его от неминуемого взрыва. Щелчок визора. Темнота. Обособленность. Он до боли сжал пальцы на руле, впиваясь в текстуру перчаток, и прошипел себе под нос, как мантру: Всё получится. Просто делай свою работу. Давить на газ до упора, пока подошва не срастется с педалью. Доказать им всем — а главное, самому себе — что он всё еще первый номер. Стать лучше. Стать быстрее. Стать недосягаемым для того, кто сидит во второй машине. И какое-то время это даже работало. Ярость — отличное топливо, если уметь её дозировать. Четвертое место в таблице результатов. Цифры на руле мерцали обнадеживающим зеленым. Стабильное время круга, идеальные апексы, выверенный, почти хирургический темп. Ландо начал ловить тот самый поток, когда машина и тело становятся единым целым, а мир сужается до узкой серой ленты перед глазами. Пока он не увидел впереди знакомое оранжевое пятно. Другой McLaren. Оскар. Этот парень был везде. Новичок. Наглый, тихий, невозмутимый призрак из прошлого, который теперь маячил перед ним в каждом повороте. В груди у Ландо что-то противно, скользко скрутило — смесь желчи, старой обиды и чистого, дикого раздражения. Кровь зашумела в ушах, заглушая рев двигателя. И вот так, внезапно, решение созрело само собой. Безрассудное, абсолютно ненужное в рамках тестов, преднамеренное и злое. Ландо не стал ждать подходящего момента. Он просто нажал на газ там, где нормальные люди этого не делают. Слишком близко. Непростительно близко для напарников. Обтекатели едва не чиркнули друг о друга, поток воздуха от машины Ландо ударил в болид Оскара, заставляя того дернуться. Комментаторы в боксах и на трибунах мгновенно вцепились в этот момент, как голодные псы в кость. — Ух ты! Посмотрите на это! Ландо Норрис так смело, я бы даже сказал — дерзко, обошел своего товарища по команде! — ворвался в эфир возбужденный голос. — Это было неоправданно агрессивно для практики. Всё могло закончиться в гравии для обоих. Что это было? Тонкий намек на иерархию? В наушниках Ландо затрещало. Голос Оскара по внутренней связи не дрожал, но в нем отчетливо слышалось ледяное, острое раздражение, которое он даже не пытался скрыть. — Какого черта он творит? — сухой вопрос Оскара повис в эфире, как пощечина. — Понятия не имею, Оскар, — ответил его инженер и Ландо почти физически почувствовал, как тот пожимает плечами в боксах. — Может, он тебя просто не заметил в зеркалах. Солнце, блики... — Да ладно вам. Я ехал прямо перед ним, как мишень в тире, — Оскар явно не купился на эту нелепую отмазку. — Это было абсолютно не обязательно. И опасно. Он едва не снес мне переднее антикрыло. — Ландо, — в ухе раздался вкрадчивый, почти умоляющий шепот Уилла. — Давай мы будем вести себя прилично и профессионально, ладно? Нам не нужны счета за ремонт в первый же день. Ландо не ответил. Он даже не шевельнул челюстью, чтобы выдавить «принято». Он сделал это специально. Каждая клетка его тела пела от извращенного удовольствия. Он хотел этого: увидеть, как дрогнет эта австралийская невозмутимость, как Пиастри потеряет свою ебучую дзен-выдержку. Почему? Ландо не знал. У него не было логического ответа, только клокочущее внутри желание разрушать. Он уже решил для себя: этот первый сезон для кенгурёныша не будет прогулкой по парку. Ландо устроит ему персональный ад на каждом метре трассы. В итоге он финишировал пятым. Шины поплыли, концентрация дала трещину, и Джордж Расселл, воспользовавшись моментом, обошел его на последних кругах, как стоячего. Когда Ландо заехал на пит-лейн и заглушил мотор, тишина ударила по барабанным перепонкам. Он медленно, с трудом стянул шлем, чувствуя, как пот заливает глаза, а волосы липнут ко лбу. Он вышел из машины, ощущая на себе десятки выжидающих, колючих взглядов. Механики, пресса, гости — все ждали драмы. Но его собственный взгляд, ведомый каким-то мазохистским инстинктом, уже был прикован к противоположной стороне. Оскар тоже покинул свой болид. Он стоял у понтона, шлем всё ещё был на нем, но козырек был поднят вверх, открывая глаза. И эти глаза — холодные, внимательные, пугающе спокойные — были направлены прямо на Ландо. Никакой ярости на лице. Никакой ироничной ухмылки или обиды. Просто тяжелый, изучающий взгляд, от которого по спине Ландо пробежал неприятный холодок. Оскар смотрел на него так, словно препарировал, словно видел насквозь все его жалкие попытки уколоть. А затем, не сказав ни слова, Оскар просто повернулся спиной и ушёл вглубь моторхоума, оставив после себя лишь шлейф невысказанного презрения. Ландо так и остался стоять на месте, сжимая шлем в руках до побелевших костяшек. Сердце колотилось в горле, а внутри выжженной пустыней расползалось осознание: раунд остался не за ним. И это бесило больше всего.

***

Разбор заезда тянулся мучительно долго, превращаясь в вязкую, серую жвачку из цифр и графиков. Время круга, прогрессирующий износ шин на задней оси, бесконечное сравнение телеметрии — данные накладывались друг на друга, подсвечивая разницу в пилотировании, но в комнате царил холод. Оскар сидел в одном конце длинного стола, вжавшись в спинку стула, Ландо — в самом дальнем противоположном углу, максимально дистанцировавшись. Никто не решался посмотреть друг на друга. Не прямо. Только периферийным зрением, фиксируя малейший наклон головы или движение руки, которое тут же отзывалось тошнотворным покалыванием в затылке. Но это удушающее, искрящееся напряжение чувствовали все. Воздух в брифинг-руме словно наэлектризовался, грозя выбить пробки при любом неосторожном слове. Андреа стоял во главе, его лицо было непроницаемым, пока он медленно перелистывал страницы блокнота с заметками. Инженеры по очереди подавали голос, стараясь звучать максимально буднично. Том отвечал за Оскара, Уилл — за Ландо. Это была выверенная тактика: безопасная, нейтральная, профессиональная. И чертовски натянутая, как струна, по которой вот-вот ударят ножом. И тут это случилось. Тот самый момент, которого Ландо подсознательно ждал и которого боялся больше всего. — Прежде чем мы закончим на сегодня, — произнес Андреа, с сухим шелестом перелистывая страницу на другую диаграмму, где две линии McLaren едва не сливались в одну катастрофическую точку, — давайте обсудим маневр на двадцать первом круге. В комнате мгновенно стало тише, чем в вакууме. Все подняли головы. Ландо почувствовал, как воротник рубашки стал слишком тесным. — Ландо, этот твой обгон Оскара… он был, скажем так, излишне агрессивным. — Андреа не повышал голос. В его тоне не было ярости, только холодная констатация факта, которая била больнее любого крика. — Мы сейчас на предсезонных тестах. Не в финале чемпионата и даже не в квалификации. Так что… что это было, Ландо? Расскажи нам. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудит система охлаждения в ноутбуках. Даже механики, до этого увлеченно стучавшие по клавишам, замерли, боясь пропустить хоть звук. Ландо моргнул. Один раз. Второй. Его мозг лихорадочно выстраивал баррикады, пытаясь скрыть ту первобытную ярость, которая толкнула его на этот маневр. — Я просто неправильно оценил расстояние, — вытолкнул он из себя, стараясь, чтобы голос звучал ровно, скучно, почти безразлично. Взгляд Андреа не отрывался от его лица. Он смотрел долго, пронзительно, прямо в самую суть, туда, где Ландо прятал свои разбитые надежды и старые обиды. — Это на тебя не похоже, — мягко, но твердо заметил он. Минута тянулась вечность. Ландо почувствовал, как пульс бьет в виски, а ладони под столом начинают медленно потеть. — У вас двоих… всё в порядке? Бум. Вопрос в лоб. Теперь абсолютно все взгляды были прикованы к нему. А потом — к Оскару. Пиастри сидел совершенно неподвижно, застыв, словно мраморная статуя. Он даже не дышал, казалось, превратившись в точку абсолютного покоя в этом хаосе. Ландо не вздрогнул. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он не посмотрел на Оскара — он знал, что если посмотрит, то вся эта хрупкая ложь рассыплется в прах. — Да, — спокойно, почти буднично ответил он, глядя прямо на Андреа. — У нас всё хорошо. Взгляд Андреа задержался на нём на секунду дольше, чем следовало бы по протоколу. Он явно видел трещины в этом фасаде, но, будучи профессионалом, решил не копать глубже сегодня. Он коротко кивнул. — Хорошо. Ну, в таком случае, давайте постараемся не создавать сенсационные заголовки для прессы еще до того, как сезон официально начнется. Нам не нужна эта шумиха. Совещание официально подошло к концу. Стулья со скрежетом поползли по полу, зашуршали бумаги, послышались вздохи облегчения. Все начали двигаться, заговорили о чем-то своем, но эта мертвая тишина между двумя пилотами продолжала вибрировать в воздухе, оставаясь самым громким звуком в этой комнате. Оскар поднялся и пошел к выходу. Он проходил мимо Ландо — так близко, что тот почувствовал движение воздуха. Оскар не сказал ни слова, но Ландо успел перехватить его взгляд. Быстрый, острый, совершенно нечитаемый, но такой тяжелый, что захотелось согнуться. В этом взгляде застыл немой вопрос, который Оскар не решился озвучить: Зачем ты лжешь нам обоим? Казалось, Оскар уже знал ответ. Он всегда знал ответ и это бесило Ландо до зуда в костях.

***

Позже, когда сумерки начали опускаться на автодром, Ландо наконец собрал свои вещи. Он натянул капюшон, воткнул наушники в уши и выкрутил громкость на максимум — так, чтобы басы выбивали из головы любые связные мысли. Его мозг отчаянно пытался уйти в режим гибернации, отключить все датчики. Он шел по паддоку, почти закрыв глаза от усталости, погруженный в кокон из музыки, пока не врезался в кого-то плечом. Удар был несильным, но наушник от неожиданности выскочил и упал на асфальт. — Э-э, извини… — начал Ландо, на ходу наклоняясь, чтобы поднять крошечный девайс. — Я не... Он поднял взгляд и замер. Логан Сарджент. Ландо знал его лишь поверхностно. Очередной новичок, на этот раз в Williams. Ровесник Оскара. Американец с вечно взъерошенными волосами. И они с Пиастри определенно были друзьями — Ландо то и дело натыкался в соцсетях на их совместные фото еще со времен Формулы-2. Счастливые, смеющиеся, не обремененные удушающей историей. — Всё в порядке, — сказал Логан, дружелюбно улыбнувшись. — Это я не смотрел, куда иду. Замечтался. Ландо кивнул, выдавив из себя подобие ответной улыбки — натянутой и безжизненной, как маска. Но внутри что-то щелкнуло. Что-то в этой случайной встрече казалось неправильным. Слишком небрежным. Слишком… своевременным? Он проводил Логана взглядом, а затем, обернувшись, заметил, как Оскар выходит из моторхоума McLaren прямо впереди. Оскар ждал. Конечно. Они идут куда-то вместе. Ландо не стал замедлять шаг и уж тем более не стал ждать, пока они заговорят. В этом не было ни малейшего смысла. Ему не хотелось уделять Оскару ни одной лишней секунды своего внимания — он и так сожрал весь его день, все его мысли, весь его кислород. Он резко отвернулся, почти бегом направляясь к своей машине, позволяя агрессивным битам музыки заполнить каждую пустоту, куда пытались пролезть едкие мысли о чужой дружбе и чужой близости. И всё же, когда он вышел на ночное поле, под огромный купол звезд Сахира, одна мысль всё же просочилась сквозь звуковой барьер и вонзилась в мозг: Было бы намного, намного проще, если бы Оскар просто набрался смелости и задал этот гребаный вопрос вслух.