We hate each other

Глава 7: Полезно для тебя

Гонка начинается. Оскар резко вжимает педаль газа в пол и в ту же секунду его тело вдавливает в спинку кресла. Он чувствует это каждой клеткой, каждым нервным окончанием — запуск. Оглушительный, первобытный рёв мотора за спиной, от которого вибрируют даже кости. Внезапное ощущение невесомости в желудке, когда мечта, которую он годами бережно лелеял в темноте своих мыслей, наконец-то обретает плоть, кровь и запах жжёной резины. Он здесь. Он по-настоящему здесь. Он участвует в гонке Формулы-1. Весь мир за пределами кокпита мгновенно перестаёт существовать. Пространство сужается до узкой полоски асфальта, летящей навстречу. Остаётся только трасса, яростный шум ветра, бьющий в шлем, и пульс, бешено отдающий в кончики пальцев через руль. Он плавно, почти хирургически проходит первые повороты. Всё под контролем. Каждое движение выверено, каждый вдох синхронизирован с оборотами двигателя. Максимальная, звенящая сосредоточенность. Четырнадцатая позиция осталась позади. Мысли лихорадочно выстраивают цепочку: что дальше? Где зазор? Где возможность? Десятое место. Он видит его впереди, чувствует его запах. Очки. Всего одно очко, малая кроха, но сейчас оно значит абсолютно всё. Это тот трофей, который он обязан забрать домой. То самое доказательство, которое заткнет рты скептикам и подтвердит — он заслуживает это место по праву. Круг 26. И тут всё ломается. Мир дает трещину. Машина под ним внезапно дергается, как раненый зверь. Педаль газа, еще секунду назад упругая и отзывчивая, вдруг становится пустой, ватной, бесполезной. Мощность падает, вытекая из болида, как кровь из открытой раны. Выкл. — Похоже, у меня проблема, — говорит Оскар в рацию. Его голос звучит странно — слишком ровно для человека, у которого только что рухнула вселенная, но в этой ровности сквозит ледяное напряжение. В наушниках зависает тяжелая, вакуумная тишина. Затем раздается голос инженера, сухой и приговоренный: — Да, Оскар. Мы видим. Обнаружили критическую проблему с силовым агрегатом. Нам... нам нужно остановить машину. Сворачивай. Оскар никак не реагирует. Его мозг отказывается обрабатывать информацию. Он продолжает до боли давить на педаль газа, втискивая подошву в пол, словно надеясь, что если он приложит достаточно воли, машина одумается и оживет. Ничего. Механическое сердце McLaren глохнет под ним, превращаясь в груду дорогого, мертвого углеволокна. Комментаторы в прямом эфире подхватывают трагедию, обсасывая её со всех сторон: — Посмотрите на Оскара Пиастри, он стремительно теряет темп... похоже, технический сход. Какая невероятная досада для новичка McLaren. Так больно и несправедливо заканчивать свой долгожданный дебют в боксах. Он медленно сворачивает с траектории и, двигаясь по инерции, закатывается в техническую зону у ограждений. Двигатель окончательно затих. Тишина в ушах оглушает сильнее, чем рев мотора. Гонка для него окончена. Оскар начинает отстегивать ремни с пугающей, механической точностью. Движения отточены до автоматизма. Он выходит из машины, не снимая шлема — сейчас визор его единственная защита от мира. Обратный путь в гараж кажется бесконечным. Слишком долгим. Слишком тихим. Слишком стыдным. Толпа на трибунах всё еще беснуется и гудит, поглощенная борьбой лидеров, совершенно не замечая, что прямо сейчас внутри одного парня в оранжевом комбинезоне что-то с тихим хрустом ломается пополам. Он не плачет. Он не швыряет перчатки в стену и не бьет по рулю. Но глаза за темным забралом начинает невыносимо щипать, а в горле встает колючий ком. Внутри гаража воздух ощутимо прохладнее. И тише — здесь царит атмосфера похорон. Некоторые механики, пряча глаза, неловко похлопывают его по спине, бормоча стандартные, пустые фразы: — Ты молодец, Оскар. — Ты тут ни при чем, парень. — Просто чертово невезение, ничего не поделаешь. Оскар послушно кидает в ответ, но внутри у него абсолютный вакуум. Он не чувствует ничего, кроме тупого онемения. Он медленно снимает перчатки, палец за пальцем. Стягивает шлем. Его лицо застыло, челюсти плотно сжаты. Ни слез, ни ярости. Просто выжженная земля. Полностью онемевший. И вдруг он чувствует чье-то присутствие за спиной. Теплые, мягкие руки ложатся на его плечи и смыкаются на груди, обнимая со спины. Знакомая, родная тяжесть прижимается к нему, пытаясь согреть его холодный, колючий кокон. Он на мгновение инстинктивно напрягается, замирая, а затем делает глубокий, судорожный вдох. Жасмин. Тонкий аромат мягкого шампуня. Воспоминание о доме, о нормальной жизни, где нет телеметрии и сломанных двигателей. Он бессильно опускает плечи и буквально погружается в эти объятия, позволяя себе на секунду перестать быть железным Оскаром. — Это не твоя вина, — тихо, почти в самое ухо шепчет она. — Слышишь? Ты отлично справился. Ты сделал всё, что мог. Оскар выдыхает — медленно, с отчетливым привкусом горечи во рту. — Спасибо. Но это просто ужасно, Лили. Всё должно было быть не так. Она чуть отстраняется, ровно настолько, чтобы поймать его взгляд. Её лицо спокойное, доброе и какое-то непоколебимо надежное. Как якорь в шторм. — Я знаю, что ты хотел идеального старта, — говорит она, поглаживая его по руке. — Знаю, как ты гнался за этим результатом. Но этот сход ничего не определяет. Это просто первая глава, Оскар. И всё. Книга только началась. Оскар кривит губы в слабой, бесконечно усталой улыбке. Он даже не подозревал, до какой степени ему нужно было это услышать, пока она не оказалась здесь, в этом шумном, чужом гараже. — Ты всегда находишь нужные слова, — признает он. — Это только потому, что ты никогда не слушаешь меня с первого раза, приходится тренироваться, — подмигивает она, пытаясь разрядить обстановку. Он смеется — коротко, всего один раз, но этот звук разбивает лед в его груди. Лили. Она была рядом с ним последние шесть лет. Они познакомились еще в старшей школе — учились в одном классе, но вечно оказывались в разных группах. Она была милой, до чертиков умной и какой-то удивительно настоящей. Оскар поначалу вообще не обращал на нее внимания. Честно говоря, он тогда вообще ни на кого не смотрел (кроме Ландо) Девушки в то время были для него чем-то вроде инопланетной формы жизни — загадочные и абсолютно не вписывающиеся в его график тренировок. Его не интересовало ничего, кроме гонок и одного невыносимо шумного парня с вечно спутанными кудрями, который умудрялся занимать всё свободное пространство вокруг себя. Именно этот парень однажды и просветил его. — В другом классе есть девчонка, которая по тебе сохнет, — заявил Ландо как-то днем, развалясь на траве и глядя в небо. Оскар тогда только нахмурился, не отрываясь от изучения схемы трассы. — С чего ты это взял? Бред. — Ой, да ладно тебе, — Ландо лениво пожал плечами. — Я же вижу. По глазам сразу понятно, когда кто-то влип по уши. Оскар ему не поверил. Но у Ландо было это странное, почти звериное чутье на подобные вещи. И прежде чем Оскар успел выстроить линию защиты, Норрис уже взял командование на себя. Он втянул Лили в их компанию, пригласил её пообедать вместе, а на полпути внезапно — с грацией слона — «вспомнил» о каких-то неотложных делах и бросил их вдвоем. Было мучительно неловко. Оскар и флирт были понятиями из разных галактик. Он не знал, куда деть руки, постоянно ляпал какие-то глупости, запинался и смеялся в моменты, когда нужно было молчать. Однажды он даже со всей силы пнул Ландо под столом, прошипев: «Вернись сейчас же, идиот!», пока Лили подчеркнуто внимательно изучала свой салат, делая вид, что абсолютно ничего не замечает. И всё же — вопреки законам логики — это сработало. В один из совершенно обычных вторников Оскар, краснея до корней волос и путаясь в собственных словах, предложил ей стать его девушкой. Наверное, со стороны это выглядело жалко, а его речь была лишена всякого смысла. Но она просто улыбнулась ему — той самой улыбкой, от которой в животе становилось жарко — и сказала «да». Так легко, будто это было самое естественное решение в мире. На следующее утро Оскар первым делом потащил Ландо в сторону, чтобы поделиться новостями. — Наконец-то, — выдал Ландо и его ухмылка показалась Оскару слишком поспешной, почти натянутой. А потом наступила пауза. Достаточно долгая и тяжелая, чтобы почувствовать, как в воздухе между ними что-то натянулось и завибрировало. Ландо резко отвел взгляд в сторону, изучая носки своих кроссовок. — Повезло тебе, Оск. Реально повезло. Он сказал это таким тоном, будто действительно в это верил. Или очень хотел заставить себя поверить.

***

Ландо финишировал на десятом месте. Едва-едва. С мясом вырванное, единственное, жалкое очко, которое ощущалось на языке не как победа, а как горсть холодного пепла. — Поздравляю, Ландо. Это одно очко на табло. Хорошая работа в защите, — раздался в наушниках спокойный, почти механический голос Уилла. Ландо шумно выдохнул, чувствуя, как пот заливает глаза под шлемом. — Да… извините. Получилось грязно. Криво. Надо было сделать лучше. Я должен был выжать больше. Он свернул на пит-лейн, завел машину в стойло и с отработанным до автоматизма, выверенным ритмом выбрался из кокпита. Каждое движение было резким, пропитанным остаточным адреналином и глухим раздражением на самого себя. Взвешивание. Сбор данных. Короткие отчеты инженерам. Бесконечное подведение итогов. Всё как обычно, по кругу, год за годом. Он стоял в гараже, безучастно уставившись на мерцающий экран телеметрии, пока Уилл быстро, скороговоркой зачитывал ключевую информацию по кругам и износу. Ландо механически кивал в нужных местах, но его взгляд был прикован вовсе не к кривым графикам. Глаза блуждали по пустой половине гаража, где еще недавно стояла машина Оскара. Его тело двигалось само по себе, на чистом автопилоте, когда он наконец покинул гараж, на ходу стягивая перчатки. Мысленно он уже был в душе, под ледяными струями воды, или, что еще лучше — в той спасительной, ватной тишине своей комнаты, где не нужно ни перед кем оправдываться за десятое место. А потом — голос. — Эй, Ландо! Отличная гонка! Он резко обернулся, едва не споткнувшись. Лили. Она стояла у входа в коридор для прессы, всё еще с аккредитацией на шее. Волосы были слегка растрепаны ветром, вид непринужденный, но в этой позе сквозила уверенность человека, который точно знает, что имеет право здесь находиться. Ландо даже не знал, что она прилетела. Впрочем, чему он удивлялся? Конечно, она была здесь. В такие моменты она всегда была рядом с ним. Рядом с Оскаром. Ландо заставил свои губы растянуться в подобии улыбки. — Спасибо, Лил. Он замялся. Колебался, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как под комбинезоном чешется кожа. Он не понимал, что его держит. Какая-то нелепая, зудящая сила внутри не позволяла ему просто кивнуть и уйти, оставив её одну. — С Оскаром всё в порядке? Ну… после того, как он сошел? — слова вылетели раньше, чем он успел их отфильтровать. Лицо Лили мгновенно смягчилось, в глазах промелькнула тень сочувствия. — Он расстроен, — тихо произнесла она, качнув головой. — Очень сильно разочарован. Ты же его знаешь… Он хотел, чтобы этот дебют был безупречным. Чтобы всё было идеально с первого же круга. Она сделала паузу, внимательно вглядываясь в лицо Ландо, словно искала в нем что-то скрытое. — Но с ним всё будет в порядке. С ним всегда всё будет хорошо, он умеет справляться. Ландо коротко, отрывисто кивнул. — Хорошо. Это… это очень хорошо. Она мимолетно улыбнулась ему и направилась в сторону гостевой зоны McLaren. Ландо не стал смотреть ей вслед. Он просто развернулся к кабинам пилотов, так сильно сжав челюсти, что в ушах зазвенело. В груди, где-то в самом центре, что-то невысказанное, тяжелое и острое, скрутилось в тугой узел. Через полчаса он уже стоял под слепящим светом софитов в комнате для прессы, заложив руки за спину. Пот еще не успел окончательно высохнуть на шее, липкая футболка неприятно холодила кожу. Место, где обычно роились журналисты, сегодня казалось ему захлопнувшейся ловушкой. Первые вопросы были предсказуемыми и пресными, как овсянка на воде: — Расскажите о старте, Ландо? — Довольны ли вы балансом на жестких шинах? — Десятое место — это максимум, который сегодня можно было выжать из болида? Он отвечал коротко, четко, без лишних слов. Режим идеального профессионала был включен на полную мощность. А затем последовал удар под дых. — Не повезло твоему напарнику, Оскару. Есть какие-то комментарии по поводу его технического схода? Как это повлияло на стратегию команды? Ландо медленно моргнул. Наступила пауза. Она была длиннее, чем положено по этикету. Всего на пару секунд, но в мире Формулы-1 это вечность. — Да, — наконец выдавил он из себя. — Это ужасно. Это просто дерьмово, если честно. У него всё получалось, он шел в отличном темпе. Репортер замер с микрофоном, ожидая продолжения. Ожидая каких-то более глубоких слов, сочувствия или, может быть, подробностей. Но их не было. Ландо просто выгорел. Он коротко кивнул, бросил сухое «спасибо» и поспешил к следующему микрофону, чувствуя, как внутри него всё выжжено дотла. Он правда не знал, что еще он должен был сказать. И, что пугало его больше всего, он не знал, хотел ли он вообще говорить об Оскаре вслух.

***

Ландо не видел Оскара с той самой секунды, как оранжевый болид под номером восемьдесят один замер в технической зоне. Его не было в гараже во время дебрифинга. Его не было в паддоке, где обычно мелькали пилоты после финиша. Он не прошел мимо, как делал это все последние дни, превращаясь в призрака, который старательно не замечает существования Ландо. Он решил просто запереться от всех? Избегать мира, пока тот не забудет о его неудачном дебюте? Возможно. Но если Оскар всерьез полагал, что сможет вот так просто раствориться в воздухе после схода в своей первой чертовой гонке, то он плохо знал Ландо Норриса. Ландо не собирался оставлять это без внимания. Только не теперь. Уже нет. Он стоял у двери личной комнаты Оскара, чувствуя, как мелко дрожат костяшки сжатых кулаков. На мгновение внутри вспыхнуло малодушное желание развернуться и уйти, сбежать в прохладу кондиционированного холла. Но Ландо подавил его и резко, почти зло постучал. Тягучая, вязкая пауза. — Да? — раздался голос Оскара. Тихий, лишенный красок, до странности отстраненный. Ландо не стал ждать приглашения и толкнул дверь. Оскар сидел на краю узкой скамейки. Он уже успел переодеться в свою обычную одежду, но всё еще выглядел так, будто только что вылез из огненного ада Сахира. Волосы были влажными, лицо — мертвенно-бледным, а взгляд уперся в пол с такой силой, словно он пытался разглядеть там трещины в мироздании. Он медленно поднял голову, когда Ландо вошел. В его глазах не было ни удивления, ни раздражения. Просто глухое, серое «ничего». Ландо захлопнул дверь за спиной, отсекая шум паддока. — У тебя всё в порядке? — вопрос прозвучал резче, чем он планировал. Оскар моргнул, фокусируясь на нем. — Со мной всё нормально, Ландо. — Выглядишь паршиво. Словно тебя переехал тягач. Оскар издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. Скорее, это был звук ломающегося пластика. — Не знал, что после финиша мне полагается еще и визуальный осмотр от напарника. Ландо пропустил колкость мимо ушей. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию и вызывающе скрестил руки на груди. Он всё еще был в своей командной рубашке, кожа ощущалась липкой от пота, а в голове до сих пор пульсировал ритм гонки. — Я слышал, как Лили сказала, что ты в полном ауте. Решил зайти и убедиться, что ты тут не собираешься вскрывать вены пластиковой вилкой. Оскар медленно, тяжело кивнул, словно голова весила целую тонну. — Да. Сход в первой же гонке — отличный способ поднять настроение. Прямо предел мечтаний. — Это всего лишь одна чертова гонка, Оскар. Очнись. — Это был мой первый раз! — голос Пиастри внезапно обрел силу, в нем лязгнуло железо. Ландо уставился на него в упор, его челюсть напряглась. — И что? Думаешь, это твой последний сход? Если ты рассчитываешь всегда доезжать до клетчатого флага, то ты выбрал не тот вид спорта. — Спасибо, Ландо. Невероятно утешительно. Ты прямо мастер психологической поддержки. Что-то в этом ядовитом тоне Оскара заставило Ландо сорваться. Ему вдруг захотелось встряхнуть его, выбить эту меланхоличную дурь. — Я просто пытаюсь донести до тебя одну простую вещь: если один технический сход выбивает тебя из колеи настолько, что ты забиваешься в угол, то в Формуле-1 тебе будет не просто тяжело. Тебе будет невыносимо. Брови Оскара сошлись у переносицы, взгляд стал колючим. — Я не просил тебя читать мне нотации, — процедил он сквозь зубы. — А я не нанимался смотреть, как ты дуешься все выходные с таким лицом, будто весь этот паддок тебе что-то задолжал! Оскар резко встал, и теперь они стояли почти вплотную. Напряжение между ними стало осязаемым, густым, как моторное масло. — Я имею полное, законное право быть разочарованным, — выговорил Оскар, и его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Разочарованным? Конечно. Но то, что ты сейчас разыгрываешь… это уже что-то другое. — И что же это, Ландо? Ну же, просвети меня. Голос Ландо сорвался на крик, эхом отразившись от голых стен кабины. — Это напоминание о том, что Формула-1 — это не прогулка в парке и не попытка просто добиться успеха! Это грёбаная мясорубка под давлением в миллион атмосфер! Если ты не можешь пережить один сход, не ломаясь психологически, значит, ты просто не готов к этому уровню! Лицо Оскара застыло, превратившись в восковую маску. Наступила долгая, удушающая пауза. Тишина в комнате стала такой громкой, что в ушах зазвенело. — Ты пришел сюда именно за этим? — наконец тихо спросил Оскар. — Просто чтобы выставить мне оценку? Составить мой психологический портрет? — Я пришел тебя проверить. — Нет, — Оскар горько усмехнулся. — Тебе просто стало слишком хорошо от того, что ты приехал десятым. И тебе нужно было почувствовать себя еще выше, глядя на меня. У Ландо желваки заходили под кожей. — Дело вообще не в этом и ты это знаешь. — Разве? — Оскар покачал головой, и в его взгляде на мгновение промелькнула такая хрупкость, что Ландо стало не по себе. — Забавно слышать это именно от тебя. От парня, который устраивает в радиоэфире форменную истерику каждый раз, когда кто-то смеет дышать рядом с его апексом. — Это… это совсем другое дело! — Конечно другое. Потому что когда ты разваливаешься на части — это называют страстью и волей к победе. А когда это происходит со мной — ты называешь это слабостью. Удобная позиция. Ландо открыл рот, чтобы выдать очередную резкую отповедь, но слова застряли в горле. Он так и не смог выдавить из себя ни звука. Оскар снова рассмеялся — тихо, беззвучно, одними плечами. — Ты правда думаешь, что я этого не хочу? Что я не вкалывал до кровавых мозолей? Я рос с этой мечтой, я дышал ей точно так же, как и ты. Единственная разница между нами в том, что ты пролез в эту дверь первым. Ландо молчал, глядя на свои ботинки. Ему нечего было крыть. Оскар отступил на шаг, увеличивая пропасть между ними. — Знаешь, я наивно полагал, что ты — единственный человек здесь, который поймет. Поймет всё. Но ты не понимаешь, правда? Или просто не хочешь. — Нет, — глухо отозвался Ландо. — Я понимаю. И да… именно в этом заключается вся проблема. И это признание отозвалось в нем острой, колющей болью. Оскар долго смотрел на него. Глаза его казались бездонными от усталости, а плечи выглядели неестественно тяжелыми, словно на них давил весь груз этого чертового Гран-при. — Теперь ты можешь идти, — тихо сказал он. — Уходи, Ландо. Ландо не стал спорить. У него просто не осталось сил. Он молча вышел в коридор, прикрыл дверь и замер там на секунду, глядя в пустоту, не понимая, как он вообще умудрился всё так испортить. Он убеждал себя, что пришел ради Оскара. Что хотел помочь. Но в итоге всё, как обычно, свелось к его собственному эго. К его страхам. К его неспособности просто быть рядом.

***

Вернувшись в отель, Оскар рухнул на кровать, не раздеваясь. Смартфон тяжелым, холодным слитком покоился на его груди, придавленный ладонью, словно он боялся, что тот вдруг оживет и выплюнет очередную порцию телеметрии или язвительное сообщение. В комнате царила вязкая темнота, густая и липкая, которую лишь изредка прорезали блики уличных фонарей сквозь щель в занавесках. Единственным звуком в этой пустоте было монотонное, почти гипнотическое жужжание кондиционера, гоняющего по кругу остывший воздух. Толстовка McLaren всё еще прилегала к его телу, обхватывая плечи жесткой командной тканью. Она ощущалась как вторая кожа, которую он никак не мог содрать, — вечное напоминание о том, что гонка, закончившаяся в боксах, на самом деле всё еще продолжается в его голове. Лили была в ванной. Оттуда доносились приглушенные звуки её привычных вечерних ритуалов: она что-то тихонько напевала себе под нос, сбиваясь с ритма, когда сосредотачивалась. Журчание крана. Короткий, сухой звон крышки косметического флакона. Глухое захлопывание выдвижного ящика. Самые обычные, земные вещи, которые сейчас казались Оскару сигналами с другой планеты. Он неподвижно уставился в потолок, вглядываясь в серые тени, словно среди побелки и углов могли быть спрятаны ответы на вопросы, которые он даже не решался сформулировать. Но потолок оставался немым и холодным, как и его собственное сердце. Когда она наконец вернулась, матрас под её весом слегка прогнулся, пуская по постели мягкую волну. Лили осторожно забралась под одеяло, принося с собой тепло и слабый аромат жасмина. Она придвинулась ближе и её голова легла на его плечо — привычно, правильно, так, как это было сотни раз за эти шесть лет. На мгновение повисла тишина. Тяжелая, как непрогретые шины на первом круге. Ни один из них не решался нарушить этот хрупкий вакуум. Затем она заговорила — тихо, мягко, едва касаясь дыханием его шеи: — Ты весь этот выходной был где-то в другом месте, Оскар. Совсем не здесь. Хочешь… хочешь поговорить об этом? Оскар не шелохнулся. Он не стал врать, не стал выдавливать из себя дежурное «всё нормально», но и не ответил. Мышцы его шеи затекли, а в груди ворочалось что-то колючее, мешающее сделать полноценный вдох. Лили ждала. Она знала его слишком хорошо, чтобы давить, но её молчание само по себе было вопросом. — Это из-за Ландо? — спросила она так прямо и просто, что у Оскара внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Его сердце непроизвольно дернулось. Он едва заметно вздрогнул, почти микроскопическое движение лопатки под тканью толстовки, но она это почувствовала. Конечно, она это почувствовала. — Это просто гонки, Лил, — выдавил он, наконец, не отрывая остекленелого взгляда от потолка. Его голос звучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Правда? — переспросила она и её голос был настолько тихим, что почти затерялся в складках простыней и подушек. В этом коротком вопросе было слишком много понимания. Слишком много правды. Оскар медленно, с содроганием выдохнул. Этот выдох был похож на капитуляцию, на признание того, что если он сейчас заговорит честно, то что-то внутри него окончательно и бесповоротно сломается. — Я просто… — начал он и тут же замолчал. Пауза затянулась, становясь невыносимой. Он с трудом сглотнул, чувствуя, как горло сковывает спазм. — Я просто хотел, чтобы моя первая гонка имела смысл. Понимаешь? Чтобы она была… настоящей. А получилось… Лили медленно протянула руку и накрыла его ладонь своей. Её кожа была теплой, живой. Он не отстранился, не выдернул руку, но и не сжал её пальцы в ответ. Его ладонь осталась лежать на груди безвольным, онемевшим грузом. Он был здесь, физически, в этой комнате. И она была здесь, в нескольких сантиметрах от него. Но в этот момент между ними возникло нечто тихое, невидимое и пугающе плотное. Это не был гнев, который можно выплеснуть в ссоре. Не было это и сомнением, которое можно разрешить объяснениями. Это было… отчуждение. Стеклянная стена, которая выросла в темноте, разделяя их на две разные вселенные. Она это чувствовала — каждой клеткой, каждым ударом сердца. И он тоже это чувствовал. Оскар лежал рядом с женщиной, которую любил годами, но мыслями всё равно возвращался в тесную кабину водителя, к тяжелому взгляду Ландо и к тому необъяснимому жжению под ребрами, которое не имело никакого отношения к техническим неисправностям.