We hate each other

Глава 8: Он бы остался

Ландо был в Монако. Святое место для всех, кто привык жить на скорости триста километров в час, но сейчас эта тишина буквально ввинчивалась в уши. Он должен был отдыхать. Он просто обязан был это делать, черт возьми. Так было написано в его гугл-календаре, девственно чистом на ближайшие семь дней: Неделя отдыха. Никаких поездок. Никаких контактов со СМИ. Время восстанавливаться. Каждое слово — как издевка. Время восстанавливаться? Его разум не отключался, не замедлялся и не давал по тормозам с тех самых пор, как он покинул раскаленный асфальт Бахрейна. А если быть до конца честным с самим собой — что в Монако удавалось особенно паршиво — этот обратный отсчет начался задолго до первой гонки сезона. Всё посыпалось к чертям в тот момент, когда черные буквы на белом фоне пресс-релиза сложились в приговор: Оскар Пиастри подписал контракт с McLaren. После этого всё просто… пошло по течению. Ну, или Ландо так себя убеждал. Он строил из себя скалу, профессионала до мозга костей, твердил зеркалу каждое утро, что ему плевать. Это бизнес. Просто новый парень в соседнем боксе. Просто очередной напарник, которого нужно съесть на завтрак, чтобы остаться альфой. Но внутри, где-то под ребрами, всё стягивалось в тугой узел. Ему было не всё равно. Он ненавидел то, как отчаянно, до дрожи в пальцах, ему было не всё равно. Первая гонка прошла не так уж плохо. Десятое место. Один жалкий балл на табло — крошечная подачка от судьбы, но всё же не ноль. Не блестяще, конечно, не подиум, о котором он грезил в межсезонье, но и не катастрофа. Оскар, однако… Оскар даже не успел по-настоящему почувствовать вкус борьбы. DNF. Отказ блока питания. Его машина просто сдохла, превратившись в дорогую груду оранжевого пластика и карбона. И Ландо видел его реакцию. Видел, как этот обычно невозмутимый, почти роботизированный австралиец выглядел после схода. Казалось, Оскар проиграл не просто гонку — он проиграл титул, жизнь и веру в человечество разом. Как будто дело было не в одном паршивом заезде, а в чем-то гораздо более глубоком и надломленном. После финиша Ландо пошел к нему. Он помнил это отчетливо: запах жженой резины, шум толпы, адреналин, еще не выветрившийся из крови. И он сказал что-то… холодное. Продуманное. Жесткое. Что-то, что, как он думал, должно было закалить новичка, облить его ледяной водой реальности. Но теперь, сидя на своем дурацком, запредельно дорогом дизайнерском диване в своей дурацкой, стерильно тихой квартире, глядя на закат над гаванью, он знал правду. Если бы это Ландо сошел с дистанции в своей самой первой гонке за топ-команду, раздавленный ожиданиями и техническим провалом… Оскар обязательно был бы рядом. Без малейшего сомнения. Он бы не выдавал расчетливых фраз. Он бы просто был там. Обнял бы за плечи, наплевав на камеры и протоколы. Сел бы рядом прямо на грязный пол в гараже, если бы Ландо не нашел в себе сил подняться. Сказал бы какую-нибудь нелепую шутку, от которой захотелось бы одновременно рассмеяться и ударить его, или выдал бы что-то странно поэтичное в своей тихой манере. Потому что Оскар всегда был рядом. Ландо закрыл глаза и воспоминания хлынули обжигающей волной. Формула-4, Формула-3, Формула-2… Оскар был свидетелем каждого его триумфа и каждого позорного финиша. В те дни Ландо даже не всегда заезжал в очки. Он просто пересекал черту — запыхавшийся, взвинченный, с колотящимся сердцем, мокрый от пота под тяжелым комбинезоном. И каждый раз, едва он выбирался из кокпита, его уже ждал Оскар. Всегда. Руки уже распахнуты, на лице — его мягкая, почти светящаяся улыбка. — Я так горжусь тобой, Ландо! — голос Оскара звучал тогда без тени сомнения. Он говорил это так, словно Ландо только что выиграл Гран-при Монако, а не приехал седьмым в молодежной серии. Словно ничто другое в этом гребаном мире не имело значения, кроме того, что Ландо справился. Он утыкался лицом в изгиб шеи Ландо и это было так… естественно. Так правильно. Ландо до сих пор, кажется, чувствовал кожей, как волосы Оскара щекотали его челюсть. Помнил, как пальцы Оскара мертвой хваткой вцеплялись в плотную ткань гоночного костюма на его спине. Жара. Общая тяжесть тел. Липкий пот и абсолютное, нефильтрованное счастье. Это значило для него всё. Это было его топливом. А теперь? Теперь Ландо Норрис — первый пилот, лидер команды, «золотой мальчик» — превратился в того, кто не может даже просто по-человечески обнять напарника после провала. Он ненавидел это чувство. Оно ворочалось внутри, скручивая желудок в тугой узел, как будто он съел что-то ядовитое. Что это было? Ревность к тому, как легко Оскару дается искренность? Густая вина за свою холодность? Или застарелая обида на то, что время их беззаботной близости безвозвратно ушло, сменившись контрактами и иерархией? Наверное, всё сразу. Ландо дернулся и схватил телефон со столика. Пальцы рефлекторно заскользили по экрану — привычный жест, попытка утопить тревогу в бесконечной ленте новостей. Тщетно. Первое же видео в ленте: повтор момента, где Оскар вылезает из болида в Бахрейне. Замедленная съемка. Кто-то наложил сверху надрывные скрипки — типичный фанатский эдит, бьющий точно в цель. Оскар снимает шлем и его лицо… оно такое потерянное. Ландо, сжав челюсти так, что зубы заскрипели, открыл комментарии. Он ждал яда. Ждал критики в духе «зачем его вообще взяли» или «типичный переоцененный новичок». Но вместо этого он увидел океан поддержки. Люди не жрали его заживо. Они строили вокруг него живой щит. Тысячи комментариев, тысячи слов утешения. Они создавали ему «мягкую посадку», объясняя всему миру, что это не его вина. Что он — будущее. Что он вернется сильнее. Я так горжусь тобой, Оскар, ты покажешь всем на следующей гонке, маленький принц! — прочитал Ландо, и в груди что-то болезненно лопнуло. Он заблокировал телефон и швырнул его на другой конец дивана. Прибор ударился о подушку и глухо затих. Он должен радоваться. Серьезно. Он доехал. Он принес команде очки. Его репутация чиста. Но внутри не было ни капли триумфа. Ощущение было такое, будто он выиграл в лотерею, но все аплодисменты и любовь достались парню, который потерял билет. Создавалось стойкое, удушающее впечатление, что люди по-прежнему любят Оскара больше. Несмотря на сход, несмотря на нули в графе «очки». И это его бесило. До белых костяшек, до безумного желания что-нибудь разбить. Весь мир сопереживал именно Пиастри. Весь мир жалел именно его раненую душу. Было ощущение, что пострадал — по-настоящему, трагично и красиво — именно Оскар. А Ландо… Ландо просто был там. Стоял в тени, правильный, эффективный и абсолютно забываемый. И вот это не нравилось ему больше всего на свете.

***

— Ну же, Ландо. Двигай задом. Это гарантированно поднимет тебе настроение. Твоя любимая углеводная бомба — за мой счёт, — Макс Фьютрелл уже почти вытаскивал его за порог, буквально выламывая из уютного плена диванных подушек. Ландо помедлил ровно полсекунды, борясь с желанием окончательно врасти в мебель, а затем сдался с демонстративным, полным вселенской боли ворчанием: — Ты меня дико раздражаешь. Слышишь? Просто невыносимо. Макс осклабился в своей фирменной манере, поправляя куртку: — Да-да, конечно. Но ты же меня любишь. Пошли, нытик. В итоге они оказались в том же самом китайском ресторанчике, в который ходили годами. Это было их убежище — укромное место, скрытое от назойливых глаз туристов и блеска Монте-Карло, где всё казалось до тошноты знакомым, обычным и приземленным. Именно тем, что Ландо сейчас было жизненно необходимо. Место ничуть не изменилось. Те же заляпанные, потертые меню с картинками, которые выглядели несъедобно. То же ужасное, мертвенно-желтое освещение, под которым каждый выглядел так, будто не спал неделю. Тот же маленький, раздражающий колокольчик над дверью, который звенел каждый раз, когда они заходили, заставляя Ландо чувствовать себя персонажем затянувшегося ситкома. Макс Фьютрелл был, пожалуй, единственным существом на планете, способным выкурить Ландо из его норы, когда тот уходил в глухую оборону. Так было всегда, с самых низов. Они познакомились ещё в Формуле-2. Бесконечная грызня на трассе, столкновения, едкие шуточки по радио в разгар гонки, а потом — общий хохот в паддоке, когда адреналин остывал. Макс был чертовски быстр. И куда умнее, чем о нём привыкли думать фанаты. Но в какой-то момент он просто сменил курс. Выбрал другой путь, оставив изматывающую гоночную рутину ради стриминга и создания контента. Он всё ещё был здесь, в этой тусовке, появлялся на Гран-при, мелькал в боксах, но теперь он был свободен. Он никогда не осуждал Ландо за то, что тот продолжал грызть этот кактус и не сдавался. И Ландо никогда не осуждал его за то, что он ушел. Наоборот, эта дистанция сделала их дружбу только прозрачнее. Проще. Настоящее. Без подковерных игр за место в кокпите. Они сели друг напротив друга за свой «законный» столик в углу. Ландо, не раздумывая, заказал неприлично много. Спринг-роллы. Четыре порции. Он даже не открыл меню — просто ткнул пальцем в официанта, словно пытаясь заглушить дыру в душе жареным тестом. Макс иронично выгнул бровь, наблюдая за этим кулинарным безумием: — Решил устроить сеанс спокойной еды? Заедаешь депрессию? — Они мне просто нравятся, Макс. Отвали, — буркнул Ландо, избегая взгляда друга. — Чувак, ты заказал столько еды, что её хватило бы на средних размеров свадьбу. Ты собрался впадать в пищевую кому? Ландо, вместо ответа, просто запихнул один ролл в рот целиком, что-то невнятно и агрессивно промычав в ответ. Макс подался вперед, скрестив руки на столе и впиваясь в него внимательным взглядом. Весь юмор мгновенно испарился из его позы. — Ну и что? Выкладывай. Как дела на самом деле, дружище? Ландо замер. Жевание замедлилось. Этот вопрос. Этот специфический, мягкий, но проникающий под кожу тон. Макс всегда безошибочно знал, когда Ландо нужно было вскрыть, как консервную банку. — Со мной всё в порядке, — выдавил он, выбирая самый безопасный, самый картонный ответ из методички McLaren. — Первая гонка прошла не очень гладко. Машина вела себя… специфически. Баланс, аэродинамика, всё такое. Но я думаю, что на следующем этапе мы сможем… Макс резко перебил его, не давая договорить: — Нет. Заткнись. Я притащил тебя сюда не для того, чтобы слушать этот корпоративный бред. Ландо нахмурился, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение: — Что? О чем ты? — Я вытаскивал тебя из твоей драгоценной Бэтпещеры, не для того, чтобы ты читал мне лекции о деградации шин и балансировке шасси. Мы не будем заниматься этой херней сегодня. — И о чем мы тогда, по-твоему, будем говорить? — Ландо вызывающе вскинул подбородок. Макс откинулся на спинку стула, сохраняя абсолютно невозмутимое выражение лица: — Мы поговорим об Оскаре. Ландо застыл на полуслове. Воздух в легких внезапно стал густым, как клейстер. Он с трудом сглотнул, чувствуя, как кусок ролла встал поперек горла. — Я думал… мы договорились не обсуждать гонки. — Я сказал — не гонки. А ваши отношения с Оскаром — это совершенно отдельная, уникальная категория катастроф. Это уже не спорт, Ландо. Это драма. Ландо с резким, сухим грохотом уронил палочки для еды на тарелку. Звук показался оглушительным в тишине ресторанчика. — Это не катастрофа, — прошипел он, чувствуя, как уши начинают гореть. Макс просто молча посмотрел на него. Долго. Пронзительно. С тем самым выражением лица, которое говорило: Серьезно? Ты это сейчас мне втираешь? Ландо шумно выдохнул, сдуваясь, как проколотая шина. — Ладно. Хорошо. Хватит так смотреть. Это полный бардак. — Вот оно, — Макс расплылся в торжествующей, почти ехидной ухмылке. — Я знал, что ты всё ещё способен на честность. Но Ландо не улыбнулся в ответ. В его глазах полыхнуло что-то темное, старое, тщательно скрываемое. — Не я начинал этот цирк, Макс, — сказал он и голос его дрогнул от подавляемой злости. — Не я решил ввалиться в команду и вести себя так, будто между нами ничего не произошло. Не я сначала всё разрушил к чертям, а теперь пытаюсь приклеить пластырь и улыбаться в камеры, делая вид, что теперь всё окей. — Ты серьезно думаешь, что он занимается именно этим? — спросил Макс. Тон оставался мягким, но в нем прозвучал вызов. — Он прекрасно знал, что делает! — Ландо почти сорвался на крик, но вовремя прикусил язык. — Подписание контракта с McLaren. Он знал, что это снова взорвет всё наше прошлое. Он знал, на какой медийный цирк он нас обрекает. Он знал, что мне будет больно. — И ты ни на секунду не допускаешь, что он просто… хотел получить шанс? — Макс смотрел прямо в глаза Ландо. — Самый обычный, честный шанс в Формуле-1? О котором мечтает каждый из нас с пяти лет? Ландо резко отвернулся к окну, разглядывая пустую улицу. — Я думаю, он хотел что-то доказать, — тихо, почти шепотом сказал он. — Мне. Всем. Себе. Не знаю. Это как будто был вызов. — Возможно, он просто хотел сесть за руль лучшей машины из доступных, Ландо. Без двойного дна. Норрис упрямо покачал говолой, чувствуя, как в груди разливается горькая желчь. — Нет. Для Оскара ничего никогда не бывает просто. Это слишком примитивно для него. Макс замолчал на минуту, давая словам осесть, давая Ландо перевести дыхание. Воздух между ними вибрировал от напряжения. Затем Макс произнес, чеканя каждое слово: — Слушай. Тебе не обязательно мириться с тем, как всё тогда закончилось. Ты имеешь право злиться. Но, ради всего святого, перестань притворяться, что тебе на него плевать. Это выставляет тебя в абсолютно глупом свете. Все всё видят, Ландо. Ландо ощутимо вздрогнул, словно его ударили током. В этих словах не было яда. Не было желания уязвить. Это была просто голая, неприкрытая правда, которую он так старательно прятал за дорогими часами и фальшивыми улыбками на стримах. Ему хотелось огрызнуться. Бросить что-то колкое, язвительное, защититься привычным юмором. Но горло перехватило, и ни один звук не вырвался наружу. Вместо этого он сидел, парализованный собственной беспомощностью. Он медленно взял очередной блинчик и начал жевать его — механически, безвкусно, словно это было назначенное ему наказание за трусость. Макс больше не давил. Он всё понял. Он просто подозвал официанта коротким жестом и попросил счет. Они шли обратно почти в полной, ватной тишине. Монако шумело вокруг них — плеск воды в гавани, далекий гул моторов, смех из баров. Ландо зарылся руками глубоко в карманы своей безразмерной толстовки, пытаясь сжаться, стать меньше. Макс шел рядом, лениво потягивая какой-то лимонад из бутылки. Когда они подошли к роскошному жилому комплексу, где жил Ландо, Макс остановился на ступенях у входа. Он повернулся, глядя на друга с какой-то странной, почти отеческой грустью. — Просто… поговори с ним когда-нибудь. По-настоящему, — сказал он. — Или не говори, если гордость дороже. Но, блин, Ландо. Хватит врать самому себе, что это не имеет значения. Ты же сам в это не веришь. Ландо не кивнул. Он не выдавил ни единого слова. Но он и не ушел сразу. Он продолжал стоять на пороге своего золотого убежища, глядя вслед уходящему Максу.

***

Разговор с Максом не помог. Не совсем так. Он, конечно, что-то вскрыл внутри, содрал тонкую корку со старой раны, пустив свежую кровь, но Макс совершенно не подсказал, как закрыть это всё обратно. Как спрятать это месиво из боли и привязанности за профессиональной улыбкой. Как снова стать тем Ландо, у которого всё под контролем. Ландо понятия не имел, как выбираться из этой ямы. Вырваться из вязкого киселя собственных мыслей. Вырваться из этой тихой, изматывающей войны, которую он вел с Оскаром каждый раз, когда они оказывались в одной комнате, когда их плечи случайно соприкасались на брифинге, заставляя кожу под тканью гореть. Но если бы он был честен с самим собой… хотя бы сейчас, в этой удушающей роскоши Монако… Он вообще хотел уходить? Хотел ли он этой свободы, если она означала отсутствие Оскара в его личной вселенной? Он снова лежал в постели. Огромная кровать казалась аэродромом для одного потерянного пилота. Свет был выключен, тяжелые шторы отсекали огни города и только холодный синеватый свет телефона, лежащего на груди, подсвечивал его лицо. Его большой палец, как и каждую ночь, когда сон обходил его стороной, словно проклятого, привычно завис над экраном. Он открыл телефон. Пальцы двигались сами, по мышечной памяти, которая была сильнее разума. Сообщения. Прокрутка. Вниз. Ещё ниже. Сквозь сотни рабочих чатов, переписок с инженерами, поздравлений от фанатов и мемных картинок от друзей. Ниже, пока он не нашел то, что искало его сердце. У контакта даже не было имени. Никаких «Оскар», никаких смайликов. Имени не было уже очень давно. Просто голая, безликая цифра номера. Но Ландо точно знал, чей это номер. Он помнил эти цифры лучше, чем дату собственного рождения. Он коснулся экрана. Вот оно — кладбище их прошлого. Четыре года ледяного молчания, застывшие в облаке данных, как музейная экспозиция их общей катастрофы. Последние сообщения, отправленные в пустоту, всё еще висели там, клеймом позора и отчаяния: Пожалуйста, ответь. Оскар, черт возьми, не отталкивай меня. Просто поговори со мной. Пожалуйста, Оскар… умоляю, ответь. Ландо уставился на эти строчки, пока белые буквы на экране не начали плыть и двоиться, превращаясь в нечитаемые пятна. У него перехватило дыхание. Ребра будто сдавило стальным обручем. И дело было не в самих словах — они были простыми, почти жалкими. Дело было в том, что последовало за ними. В том вакууме, который поглотил его жизнь. Эта сцена навсегда, кадрами из дешевого триллера, запечатлелась в его памяти. Дверь. Массивная, безразличная дверь. Дождь. Тот проклятый английский дождь, который пробирал до костей. Его собственный голос — он помнил, как тот дрожал, ломался, даже когда Ландо изо всех сил пытался звучать уверенно, по-мужски, по-взрослому. — Оскар, черт возьми! Если ты сейчас не откроешь эту ёбаную дверь, нам конец. Слышишь? Конец! Тишина. Никаких шагов за дверью. Никакого поворота замка. Никакого ответа. Открыть не удалось. Дверь осталась закрытой, как и сердце человека за ней. Только шум дождя, запах мокрого асфальта и этот тотальный, окончательный отказ. Это чувство ненужности никогда по-настоящему его не покидало. Ни в ту ночь, ни все последующие годы. Оно въелось в его ДНК, изменило его, сделало циничнее и злее. Ему и раньше приходилось сталкиваться с предательством. Его кидали незнакомцы, его подставляли из-за внутрикомандных интриг, о нем лгали в прессе, превращая его жизнь в шоу. Но никогда это не было так больно. Никогда это не было в таком виде. И уж точно — никогда это не исходило от него. Его пальцы, мелко подрагивая, зависли над строкой ввода текста. Он даже не осознавал, что делает, не контролировал процесс — слова просто выплескивались на экран, как гной из вскрытого нарыва. Ландо : Да, ты прав. Я тебя ненавижу. Всем сердцем ненавижу. А теперь ты просто берешь и пытаешься снова войти в мою жизнь, в мой бокс, в мои мысли, как будто ничего не произошло. Как будто не было того дождя. Ты чертов трус, Оскар Пиастри. Ты самое трусливое существо, которое я когда-либо знал. Его большой палец замер в миллиметре от кнопки отправки. Всего одно микродвижение. Всего один релиз накопившейся ярости и боли. Ландо сжал челюсти так сильно, что в ушах зашумело. Он дышал тяжело, через нос, пытаясь унять дрожь в руках, стараясь стабилизировать мир вокруг себя. Он смотрел на эти слова и ему казалось, что они живые. Что они сейчас сами сорвутся в эфир и подожгут всё вокруг. А потом… Удалил. Всё это безумие исчезло в мгновение ока. Курсор безжалостно съел букву за буквой, возвращая экран к девственной, мертвой пустоте. Он заблокировал телефон резким движением. Выбросил его на другой край кровати, словно гаджет внезапно раскалился до тысячи градусов и прожег ему ладонь. Ландо лежал в абсолютной темноте. Тихий. Неподвижный. Слезы навернулись на глаза внезапно — горячие, едкие, обжигающие виски. Они потекли сами собой, прокладывая влажные дорожки к подушке. Он их не вытирал. Не было смысла. Он не двигался, боясь, что если он шевельнет хотя бы пальцем, то просто рассыплется на куски, как некачественный карбон после аварии. Он не знал, на кого в этот момент он злился больше — на Оскара, который разрушил его тогда, или на себя самого за то, что спустя столько лет он всё еще позволяет этим обломкам ранить себя так глубоко.