We hate each other

Глава 10: Он знал, что я буду там

Стартовая решетка в Джидде ослепляла. Тысячи прожекторов заливали трассу мертвенно-белым светом, превращая асфальт в вибрирующее зеркало. Золотистый, вязкий жар поднимался от полотна, забиваясь под визоры шлемов, а рев двадцати моторов сплетался в единый, низкий, утробный гул, от которого дрожали внутренности. Машина Оскара замерла на тринадцатой позиции, зажатая в середине пелотона. Ландо стоял чуть впереди, на двенадцатой — совсем рядом, ровно настолько, чтобы Оскар мог видеть малейшее движение его головы. Никто из них не произнес ни слова. Радиоэфир молчал, заполненный лишь тяжелым дыханием. Но в какой-то момент, словно по невидимому сигналу, их шлемы повернулись одновременно. Взгляд, которым они обменялись через узкие щели визоров — напряженный, колючий, абсолютно нечитаемый — длился не более половины вздоха. Но воздух между ними затрещал, как оголенный провод под напряжением в десять тысяч вольт. Это была не просто гонка. Это была дуэль на выживание. Оскар до боли сжал руль, пальцы в перчатках онемели. По спине, под огнеупорным бельем, уже потекли первые струйки едкого пота. Он не видел трассу — он чувствовал только машину Ландо впереди. Она притягивала его, как мощный магнит, заставляя желать чего-то большего, чем просто зачетные очки. Сегодня речь шла не о стратегии. Речь шла о том, чтобы выгрызть право быть здесь. На этой решетке. В этой команде. Рядом с ним. Снова. Доказать, что он — не ошибка. Ландо до хруста сжал челюсти под мягкой подкладкой шлема. Этот короткий взгляд Оскара скрутил всё внутри в тугой, болезненный узел. Он ненавидел эту животную инстинктивность их связи. Ненавидел то, как резко обострились его чувства. Но больше всего он ненавидел себя за то, что до дрожи в руках ждал этого момента. Двигатели взревели на пределе, заглушая мысли. Огни погасли. Оскар рванул с места, как сорвавшийся с цепи пес. Ни тени колебания. Он вошел в первый поворот на грани фола, дерзко, почти безумно проскользнув в считанных сантиметрах от борта Альфа Ромео на одиннадцатом месте. К третьему повороту он уже локтями пробил себе путь в первую десятку. Адреналин бил в голову, превращая каждый вираж в акт чистого существования. — Хорошее начало, Оскар, — прорезался в наушниках спокойный голос его инженера. — Теперь войди в ритм. Следи за температурой, не убей шины раньше времени. Но Оскар не слышал. Потому что Ландо был там. Прямо перед ним. Всегда. Ландо лавировал между машинами, как профессиональный хирург со скальпелем, удерживая позицию, но он чувствовал это кожей. Знакомый ритм движения позади. Ему не нужно было коситься в зеркала, чтобы понять — это Пиастри. Это всегда был он. Оскар висел на заднем крыле, как тень, как неотвратимое возмездие. Оскар набирал обороты, выжимая из болида невозможное. К пятому кругу он подобрался вплотную. Седьмой поворот стал круче, опаснее. Оскар нырнул внутрь — слишком близко, на грани контакта. Ландо поймал в зеркале вспышку папайи, и у него на мгновение перехватило дыхание. Сердце пропустило удар. Только не делай глупостей, Оскар. Пожалуйста. Оскар внезапно сбавил напор. Откатился на полметра, давая Ландо пространство для маневра. Не из страха, не из осторожности. Он просто выбирал идеальный момент для удара. Обгон был неизбежен. Просто не в эту секунду. Ландо вдавил педаль газа в пол, чувствуя, как машина содрогается. Это было не просто сцепление резины с горячим асфальтом — это была связь другого уровня. Маневр Оскара что-то значил. В нем не было слепой агрессии или безрассудства новичка. Там был ледяной, хирургический контроль. В ушах инженеров McLaren в этот момент звучали почти идентичные, панические предупреждения: — Следите за температурой в задней части автомобиля, перегрев! — Ландо, стабильнее во втором секторе, ты теряешь темп на торможении! Но они оба игнорировали приказы. Они неслись вперед, подгоняемые внутренними демонами. К середине первой части заезда износ шин стал критическим. Машины начали плыть. — Боксируй сейчас, Оскар! — рявкнуло радио. — Пит-лейн открыт. Прижимайся к сопернику на выезде. Оскар резко заложил руль, ныряя на пит-лейн, идеально уложив колесо на белую линию. Механики сработали как часы — чистая, сухая остановка. Двигатель взревел и Оскар снова вылетел на трассу, словно преследуя невидимых призраков прошлого. — Контролируй круг выезда, Оскар! — предупредил инженер. — Не перегрей свежий хард, нам ехать до конца! Но Оскар пропустил это мимо ушей. Липкое разочарование и злость гнали его вперед. Каждый поворот был шансом вернуть то, что он потерял. Каждая прямая — личным вызовом. В первом секторе он установил лучший круг, выжимая из мотора истошный крик. А затем он чуть не потерял всё. Во втором секторе — слишком высокая скорость, слишком агрессивный вход. Заднюю часть машины повело, она съехала в сторону, едва не чиркнув бетонную стену. В другой машине Ландо увидел на дисплее вспыхнувший фиолетовый сектор напарника и непроизвольно покачал головой. Это не было упреком. Просто констатация факта. И, возможно, впервые за долгое время, в его душе шевельнулось что-то похожее на искреннее беспокойство. — Оскару нужно немного успокоиться, — сказал он по рации и его голос больше не звучал как голос врага. В нем слышалась… забота. Забытая, забитая в дальний угол, но живая. В боксах McLaren Макс Фьютрелл сидел, вцепившись в наушники. Его взгляд лихорадочно метался между экранами: телеметрия Ландо, данные Оскара. Две кривые, два сердца, бьющиеся параллельно, но никак не попадающие в один такт. Макс не был стратегом. Но он чувствовал это каждой клеткой тела. Они слишком сильно давят друг на друга. Это уже давно не соперничество за кубок. Это выплеск эмоций, которые не нашли выхода в словах. Макс искоса глянул на Зака Брауна и Андреа Стеллу — оба застыли, как изваяния, наблюдая за экранами, но не смея вмешиваться. Пожалуйста, только не убейтесь, — молил Макс про себя. — Пожалуйста, пусть этот заезд не разрушит то малое, что от вас осталось. Круг 21. На трассе появилась машина безопасности. Желтые флаги. Обломки. Ошметки заднего антикрыла Haas усеяли асфальт. Хаос сжал пространство, заставляя всех сбросить скорость. В наушниках Ландо раздался четкий приказ: — Держи позицию. Мы едем в паре. Оскар прямо позади. Не вступать в борьбу. Повторяю: не сражаться. Пальцы Ландо до хруста сжали руль. — Принято, — выдохнул он. Он держался. Тихий. Послушный. Зрелый. Но внутри него всё выло, потому что он чувствовал — Оскару больно. Оскар на грани. 24-й круг. Рестарт. Машина безопасности уходит в боксы. Оскар, на еще не прогретых жестких шинах, решает рискнуть всем. Он обгоняет Цуноду на торможении, машину бросает в занос и на мгновение он оказывается в опасной близости от Ландо в первом повороте. А затем — удар. Легкий, сухой контакт сзади. Williams задевает задний диффузор Оскара. Машину разворачивает. Оскар борется с рулем, инстинктивно пытаясь удержать болид на плаву, но физика неумолима. Позиции тают на глазах. Откат на 13-е место. Гонка продолжается своим чередом. Ландо ведет машину так, словно держит в руках хрупкое стекло. Умно. Точно. Проницательно. Напряжение в его плечах не спадает ни на секунду, но оно его больше не ломает. Последние круги. Ландо прорывается на 7-е место. Чистые, техничные обгоны. Ни единой ошибки. Оскар сделал всё, что мог. Выжал максимум из раненой машины. 13-я позиция. Разочарован до глубины души, но он не сошел. Он доехал. Клетчатый флаг падает, отсекая время. Ландо паркуется в закрытом парке. Выпрыгивает из кокпита, срывает шлем. Грудь ходит ходуном — и дело вовсе не в аравийской жаре. Машина Оскара замирает через три болида от него. Их взгляды встречаются на долю секунды через раскаленный асфальт и марево бензиновых паров. Никаких приветствий. Никаких слов. Но Ландо делает короткий, почти незаметный кивок головой. Признание. Оскар кивает в ответ. Зеркально. Вот и всё. На сегодня — всё. Больше сказать было нечего. Пока что.

***

Позже, в стерильной и прохладной VIP-зоне McLaren, Ландо сидел на мягком диване, утопая в свободной толстовке, которая казалась слишком большой для его осунувшихся плеч. В руке он сжимал половинку протеинового батончика — липкую, переломанную массу, к которой так и не прикоснулся. Его взгляд застыл на одной точке на полированном полу. Макс Фьютрелл коротким, точным движением бросил ему на колени бутылку воды. Конденсат мгновенно пропитал ткань штанов холодным пятном. — Вот. Пей. Ты отлично справился, — голос Макса звучал буднично, но твердо. — Седьмое место. Чистые, техничные обгоны. Ты сохранил хладнокровие, когда всё вокруг летело к чертям. Ландо едва заметно повел плечом, не поднимая головы. — Могло быть и лучше. Всегда может быть лучше. — Ты был умным, Ландо. Сдержанным. Это был идеальный, просто образцовый пример гоночной дисциплины. Гордись этим, серьезно. Наступила тишина, прерываемая лишь приглушенным гулом кондиционеров. Макс не отводил взгляда. Он видел это — эту едва уловимую, болезненную тень в выражении его лица, залегшую в уголках рта и под глазами. — Ты в порядке? — Макс задал вопрос тихо, прощупывая почву. Ландо поколебался, его пальцы еще сильнее вдавились в батончик, размазывая глазурь по обертке. — Когда он рядом... — он запнулся, голос стал тише, почти неразличимым, — становится сложнее. Всё становится чертовски сложнее. Макс сначала никак не отреагировал, просто выдержал паузу. Затем он медленно откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. — Ты же понимаешь, что он будет рядом. Весь сезон. Каждую гребаную неделю. Нельзя позволять этому присутствию отравлять твою жизнь и портить каждые выходные. Это тебя сожрет. — Я знаю. Думаешь, я этого не знаю? — Вы с ним вообще разговаривали? По-настоящему? — Я пытался, — Ландо наконец поднял взгляд и в нем на секунду вспыхнуло глухое раздражение. Макс иронично выгнул бровь, наклоняя голову. — И что это должно означать в твоем понимании — пытался? — Я попытался подойти к нему после того ужина в ресторане. Он просто… он всё запретил. Закрылся. Выставил шипы. — Правда? — Макс смотрел прямо, не давая Ландо возможности ускользнуть от ответа. — Или ты просто слишком испугался услышать то, что он на самом деле собирался сказать? Побоялся, что его правда не впишется в твою картину мира? Эти слова сработали как резкий удар под дых. Ландо ощутимо напрягся, его челюсти сомкнулись с такой силой, что на скулах заиграли желваки. Он резко отвел взгляд в сторону панорамного окна. Макс даже не вздрогнул от этого безмолвного выплеска ярости. — Ты можешь злиться на меня. Пожалуйста, злись, если тебе так проще. Но перестань, черт возьми, притворяться, что ты это пережил. Ты не пережил. Ни на йоту. Ты всё еще там, в том моменте. Просто выслушай его хотя бы раз. А потом уже реши, действительно ли ты хочешь двигаться дальше, или тебе просто слишком удобно использовать свое молчание как способ его наказать. Ландо не ответил. Ему и не нужно было отвечать. Макс попал в самую цель, туда, где под тонкой кожей пульсировала живая боль.

***

Он закончил на сегодня. Тринадцатое место не было чем-то эффектным. Оно не принесло ни одного очка в зачет, не вызвало восторгов у прессы. Но это был финиш. Тяжелый, выстраданный финиш. И после провального Бахрейна для Оскара это имело значение — почти физическое, как глоток воздуха. Он сидел на облупившейся задней ступеньке паддока McLaren, полурасстегнув гоночный комбинезон. Рукава безвольно свисали, Оскар уперся локтями в колени и смотрел в пустоту перед собой. Ночной воздух Джидды всё еще был пропитан тяжелым, удушливым запахом горелой резины и едкой пыли. Сердце в груди всё еще не желало успокаиваться, выстукивая неровный ритм. Его преследовала не сама гонка. Его преследовало ощущение «почти». Почти состоявшийся обгон. Почти удачная погоня за очками. И эта бесконечная, выматывающая встреча с Ландо, которая так и не случилась, зависнув в пространстве немым укором. Он встал, засунув руки глубоко в карманы комбинезона. Достал телефон, делая вид, что увлеченно что-то листает, просто чтобы у глаз была точка опоры, чтобы не смотреть на проходящих мимо людей. — Я и не знал, что призраки так активно листают Twitter, — раздался спокойный, чуть ироничный голос у него за спиной. Оскар не обернулся сразу. Он узнал этот голос по первой интонации. — Что? — глухо спросил он. — Я так и предполагал, что найду тебя именно здесь, в тени, — добавил Макс Фьютрелл, лениво появляясь в поле его зрения. Плечи Оскара мгновенно окаменели, превращаясь в монолит. — Ландо тебя послал? — в его тоне прорезалась колючая, защитная враждебность. Макс сухо, почти бесцветно рассмеялся. — Нет. Я не на поводке. И не его почтовый голубь. Оскар посмотрел на него — коротко, на секунду, но взгляд был тяжелым. — Меня бы это ни капли не удивило. У вас теперь общая орбита. Это вызвало у Макса странный, почти изучающий взгляд. — Ты всегда такой очаровательный и дружелюбный после гонки? Или это эксклюзив для меня? Оскар молча скрестил руки на груди, закрываясь. — Что тебе нужно, Макс? Зачем ты здесь? Макс ответил не сразу. Он просто стоял рядом, изучая профиль Оскара так, словно пытался разглядеть в нем того парня, которого знал когда-то. — Знаешь, для человека, который только что героически выдержал пятьдесят кругов в этом аду в Джидде, ты выглядишь так, будто проиграл главный бой в своей жизни. — Я пришел сюда подышать, а не для того, чтобы меня анализировали, — пробормотал Оскар, плотнее сжимая губы. Макс подошел чуть ближе, сохраняя свою подчеркнуто небрежную позу. — Я не занимаюсь анализом. Я проверяю. Раньше мне разрешали это делать, если ты еще не забыл. У нас была такая функция, помнишь? Оскар ощутимо вздрогнул и это микродвижение не укрылось от Макса. Но тот не собирался извиняться. — Ты не сильно изменился, Оскар, — добавил Макс и в его голосе промелькнула странная смесь ностальгии и горечи. — Всё так же слишком много думаешь. Слишком глубоко закапываешься в свои мысли, пока они не начинают тебя душить. Голос Оскара прозвучал тихо, но в нем отчетливо вибрировало напряжение, готовое вот-вот взорваться. — И ты тоже не изменился. По-прежнему виртуозно вписываешься туда, куда тебе удобно. Ищешь комфортные места. Этот удар достиг цели. На этот раз Макс не улыбнулся. Его лицо стало серьезным, почти жестким. — Я не пытаюсь тебя заменить, — отрезал он. — Я не говорил, что ты это делаешь, — ответил Оскар, не отрывая взгляда от гравия под ногами. — Не нужно пытаться занять место того, кого в этой системе больше не существует. Кто стерт из памяти. Тишина между ними стала почти физической, липкой и душной. Макс шумно выдохнул через нос. — Слушай. Я прекрасно знаю, что ты меньше всего на свете хочешь слышать это именно от меня. Но я тоже там был. Я помню, каково было… всё это. Тогда. У Оскара дернулась челюсть, по лицу прошла судорога. — Тогда — это когда? До того момента, как я, по-твоему, всё испортил и разрушил одним махом? — До того, как всё рухнуло, — осторожно поправил Макс. — Есть существенная разница между «испортил» и «разрушилось». Оскар наконец поднял на него взгляд. Его глаза были острыми, сухими, полными скрытого давления. — Ты правда думаешь, что я этого хотел? Что я мечтал об этом сценарии? Думаешь, я вернулся в McLaren только для того, чтобы сеять хаос и устраивать беспорядки в команде? — Нет. Я думаю, ты вернулся, потому что тебе здесь чертово место, Оскар, — сказал Макс, понижая голос. — Но ты почему-то напрочь забыл, что Ландо всё еще истекает кровью за той дверью, которую ты так и не открыл. Которую ты захлопнул у него перед носом. Оскар ничего не ответил. Слова застряли в горле колючим комом. Макс сделал небольшой шаг назад. Не для того, чтобы уйти, а просто чтобы дать этому тяжелому воздуху хоть немного разрядиться. — Я знаю, что произошло. На самом деле знаю. Я знаю, почему ты ушел тогда. Я даже… я могу это понять, если постараюсь. Но ты не можешь просто войти в ту же реку, сделав вид, что времени не существовало. Что раны зажили сами собой. — Я никогда не просил его что-то забывать, — глухо выдавил Оскар. — Нет, — Макс горько усмехнулся. — Но ты отчаянно надеялся, что он сделает это сам. Что он избавит тебя от этой ответственности. Оскар продолжал молчать, чувствуя, как внутри него всё выгорает. — Ты тоже был моим другом, знаешь ли, — добавил Макс уже совсем тихо и в этой фразе было больше боли, чем в любом обвинении. — Мне тоже было чертовски паршиво, когда ты просто исчез, не сказав ни единого слова. Просто испарился. Оскар моргнул и на его лице на мгновение отразилось чистое, неразбавленное чувство вины. Оно было коротким, но сокрушительным. — Я говорю всё это не ради того, чтобы тебя лишний раз подколоть или сделать больно, — продолжил Макс, внимательно наблюдая за его реакцией. — Я просто думаю… если ты еще не готов с ним поговорить по-настоящему, без масок — хорошо. Твое право. Но перестань хотя бы самому себе врать, что ты этого не хочешь. Что тебе всё равно. Оскар медленно перевел взгляд в сторону затемненного гаража, где техники в тишине возились с машинами. — Он не хотел слушать. Тогда, в ресторане… он просто закрылся. — Возможно, в тот момент — да, — сказал Макс, делая последний шаг к выходу. — Но, может быть, дело в том, что ты никогда по-настоящему и не пробовал достучаться. По-настоящему, Оскар. Без защитных барьеров. Эта фраза повисла между ними, тяжелая и неоспоримая. Макс бросил последний взгляд — что-то среднее между суровым предупреждением и призрачным ободрением. — Просто не позволяй вашему общему прошлому сожрать ваше будущее. Это слишком дорогая цена за гордость. Затем он ушёл, его шаги быстро стихли в глубине паддока. Оскар остался стоять на месте. Снова один. Но тишина больше не приносила покоя. На этот раз его преследовала не гонка, не секунды и не позиции. Дело было в том, что Макс по-прежнему с пугающей точностью знал, где именно находится самая глубокая рана — и он продолжал методично надавливать прямо на неё, не давая ей затянуться.

***

Оскар медленно катил свой чемодан по опустевшему паддоку, слушая, как колесики глухо грохочут по стыкам плит. Небо над Джиддой стремительно темнело, наливаясь глубоким, тяжелым фиолетовым оттенком, словно свежий синяк. Большая часть команды уже либо упаковала последние контейнеры, либо уже сидела в самолетах, летящих подальше от этого душного марева. Гоночный уикенд официально сдох. Снаряжение сложено в кофры. Гул в социальных сетях начал затихать, переключаясь на другие сплетни. Но мозг Оскара не желал затыкаться. Голос Макса всё ещё звучал у него в голове — настойчивый, липкий, бьющий точно в цель. Ты не можешь просто войти в ту же реку, сделав вид, что времени не существовало. Что раны зажили сами собой. Он тяжело опустился на парапет, наклонился вперед и упер локти в колени. Пальцы механически, почти судорожно стали листать что-то в телефоне. Оскар упорно врал самому себе, что просто проверяет время вылета. Или ждет финальный отчет от инженеров по деградации шин. Или, может быть, хочет увидеть сообщение от Лили. Но это было не то, чего он искал на самом деле. Совсем не то. Он знал это каждой натянутой струной своих нервов. И когда раздался короткий, резкий звуковой сигнал уведомления, у него внутри всё оборвалось. Сердце сжалось в каком-то предсмертном спазме ещё до того, как он успел сфокусировать взгляд на экране. Ландо : Ты хорошо вел машину сегодня. Пять слов. Простые. Голые. Почти формальные. Оскар уставился на экран, боясь моргнуть. Прочитал ещё раз. Потом ещё. Словно пытался найти между буквами скрытый код или яд. Это было не по радио, где за каждым вздохом следят тысячи ушей. Не через механика, который мог бы передать скупое «хорошая работа». Не брошенное вскользь, когда они проходили мимо друг друга, пряча глаза. Ландо отправил его сам. Лично. Прямо в руки Оскару. Тихо, без свидетелей, без камер. Это казалось неизбежным. Как столкновение, которое ты видишь за пять секунд до удара и просто ждешь, когда металл начнет рваться. Большой палец Оскара замер над виртуальной клавиатурой. Он не печатал. Он не знал, как подбирать слова для этого нового мира, где Ландо внезапно нарушил тишину. Он не улыбнулся. На его лице не отразилось ни капли триумфа. Но что-то внутри — какая-то крошечная, едва ощутимая шестеренка — со щелчком встала на место. В груди стало чуть меньше колючей проволоки. Совсем немного. Ровно столько, чтобы можно было сделать нормальный, не рваный вдох. Он поднялся, закинул вещи в машину и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в конце долгой, мучительной главы. Огни ночного города расплылись в боковых зеркалах, превращаясь в длинные золотистые нити. Оскар не ответил на сообщение. Не сейчас. Ему нужно было время, чтобы эта короткая фраза перестала обжигать ему пальцы через стекло экрана. Еще нет. Но тишина уже не была такой мертвой.