We hate each other

Глава 26 : Расплата.

На стартовой решетке в Имоле воздух дрожал не от зноя, а от статического электричества, которое, казалось, вот-вот выжжет датчики на болидах. Это напряжение не имело никакого отношения к стратегии на гонку или давлению трибун. Вчерашний эмоциональный взрыв в боксах McLaren, так и не получивший официальной развязки, навис над гаражом удушливым саваном. Зак Браун молчал. Не было ни вызова «на ковер», ни принудительного рукопожатия на камеру, ни корпоративного дерьма про «командный дух». Тишина из кабинета босса была страшнее любого втыка. В этой пустоте читалось единственное, невысказанное, почти садистское указание: «Разберитесь с этим сами. Убейте друг друга или выживите — мне плевать». Они вышли на трассу абсолютно свободными. Никаких командных приказов. Никакого чёртового «Hold position». Это была свобода, замаскированная под смертный приговор и оба пилота считали этот код безошибочно. С того момента, как погасли огни, в оранжевых болидах развернулась безмолвная, жестокая и чертовски красивая война. Ландо, стартовавший девятым, превратился в хищника, чей инстинкт самосохранения сгорел еще в Майами. Он прошивал пелетон с холодной, хирургической яростью. Каждый его обгон был личным манифестом: «Это мой асфальт. Это моя команда. А ты здесь — просто досадная помеха». Оскар, ушедший в бой десятым, стал его тенью. Он больше не был вежливым новичком-отличником. Он превратился в ледяной клинок, чье мастерство было заточено глубокой, гноящейся обидой. Если Ландо обходил Aston Martin по внешней траектории в Пирателле, Пиастри кругом позже ввинчивался внутрь в Ривацце, словно говоря: «Я вижу каждое твое движение. И я сделаю лучше». К двенадцатому кругу они остались один на один. Мастер-класс по контролируемой агрессии перерос в гладиаторский бой. За пять кругов они трижды менялись позициями: безумный, на грани фола, нырок Оскара в Тамбурелло, и мгновенная, беспощадная месть Ландо на торможении в Тозе. Их машины шли в миллиметрах друг от друга, обмениваясь ударами воздушных потоков, касаясь одних и тех же поребриков. Это был диалог насилия, задрапированный в ливрею McLaren. — Невероятное зрелище! — орали комментаторы, захлёбываясь восторгом. — Чистая борьба! Именно за это мы любим гонки! Чистая? Ни хрена она не была чистой. Внутри кокпитов пахло не только жженой резиной, но и ненавистью. Радио молчало. Инженеры давали лишь сухие цифры, боясь дышать, чтобы не спровоцировать столкновение двух безумцев. Для мира это было шоу. Для Оскара и Ландо — прокси-война, где каждый успешный маневр был плевком в лицо за прошлые обиды. Клетчатый флаг зафиксировал хрупкое перемирие: они не выбили друг друга. Ландо приехал девятым, Оскар — десятым. Два очка в копилку. Жалкая подачка за тот катаклизм, что они устроили на трассе. Они вылезли из машин почти одновременно, физически выпотрошенные и эмоционально выжженные. Гонка ничего не решила. Она лишь довела их гнев до точки кипения.

***

В гараже, среди лязга инструментов и суеты механиков Оскар направился к Ландо. Адреналин все еще бил в голову, вымывая остатки здравого смысла. Ландо только что стянул балаклаву; потные волосы прилипли ко лбу, грудь ходила ходуном. — Что еще? — Ландо вскинул взгляд, в котором усталость мгновенно сменилась язвительным оскалом. — Пришел поплакаться на мой маневр в Ривацце? Он был чистым. Смирись. — Всё было нормально, — Оскар тяжело дышал, чувствуя, как внутри него что-то рвется. — Гонка была честной. Мы заработали очки. — О, браво! — Ландо швырнул балаклаву на стол с таким видом, будто это была использованная салфетка. — Дайте этому парню медаль за то, что он не впечатал нас обоих в стену! Ты за этим пришел? Потешить свое эго? — Ты ведь серьезно, да? — Оскар шагнул в его личное пространство, голос сорвался на хрип. — «Я никогда не хотел, чтобы ты был здесь». Ты вчера это сказал. Перед всеми. Ландо сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. — Ой, простите, я задел твои нежные чувства? Мы действительно собираемся разводить этот цирк прямо сейчас? — Мы закончим это сейчас! — Оскар почти кричал. — Ты сказал, что не хотел меня видеть. Но ты забыл, что говорил раньше? Ты затащил меня в тот ёбаный первый карт! Ты смотрел мне в глаза на той крыше и клялся: «Мы оба добьемся успеха. Вместе». Ты первый поверил в нас, Ландо! Ты создал это… это нечто между нами, а потом просто решил, что тебе больше не весело? Что я тебе больше не нужен? Это было уже не про гонки. Это было обвинение в нарушенной клятве, в предательстве мечты, которое сидело глубже, чем любой испорченный круг. Ландо издал резкий, надтреснутый смех — звук, от которого по коже пошли мурашки. Это была старая, гноящаяся рана, которую Оскар только что расковырял пальцем. — Даже не вздумай, сука! — прорычал Ландо, подаваясь вперед. Его глаза блестели от ярости и непролитых слез. — Не смей романтизировать это дерьмо! Думаешь, я бешусь из-за детской клятвы на мизинцах? Он ткнул пальцем Оскару в грудь, почти ударив. — Это всё из-за тебя! Из-за того, что ты месяцами ходишь тут как призрак, глядя на меня так, будто я — монстр из твоих кошмаров! Ты вычеркнул меня из жизни на четыре года, Оскар! Четыре. Гребаных. Года. Ни звонка, ни сообщения. Ты просто стёр меня ластиком. Как будто я был пустым местом. Ландо был похож на раненого зверя, который решил загрызть охотника. — И теперь ты строишь из себя обиженку, потому что я наконец-то озвучил правду? Ты не имеешь права использовать наше прошлое как оружие, когда ты сам его, блядь, и поджёг! Оскар пошатнулся, словно от физического удара. Каждое слово Ландо было пропитано ядом истины. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но звуки застряли в горле. Ландо был прав. Он был чертовски прав. — Ландо, хватит. Мягкий, но твердый голос разрезал тишину. Лили вышла из тени, её лицо было бледным, но решительным. Она подошла к Оскару и положила руку ему на плечо — жест защиты и солидарности, который в эту секунду выглядел как объявление войны. — Прекратите. Вы оба уже наговорили лишнего. Это ничего не решит, — сказала она, глядя на Ландо. Взгляд Ландо, дикий и пылающий, переметнулся на нее. Вид того, как она касается Оскара, как она прикрывает его собой, стал последним детонатором. Его ярость вдруг сменилась чем-то ледяным и бесконечно горьким. — Ты его защищаешь? — Ландо спросил это почти шепотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. — Ты понятия не имеешь, Лили. Ты стоишь здесь и держишь за руку гребаного труса. В гараже стало так тихо, что было слышно, как остывают моторы. — О чем ты говоришь? — голос Лили дрогнул. — Ландо, закрой рот... — выдавил Оскар, чувствуя, как мир начинает уходить из-под ног. Но Ландо уже сорвало с катушек. Он смотрел на нее, игнорируя Оскара, будто тот уже был мертв. — Хочешь знать, почему мы не общались? Настоящую причину? Спроси своего парня, что случилось в ночь, когда я получил контракт с McLaren. В ту самую ночь, когда он решил исчезнуть. Ландо шагнул еще ближе, его голос вибрировал от боли. — Я его поцеловал. И он ответил мне, Лили. — Это признание упало между ними как гильотина. — Он хотел меня так же сильно, как я его. У Лили вырвался задушенный стон. Её пальцы судорожно разжались, соскальзывая с плеча Оскара, будто она коснулась раскаленного металла. — А потом он сбежал, — продолжал Ландо, и его голос начал дрожать. — Он бежал четыре года. Я звонил ему. Я писал. Я стоял у его двери под ливнем, промокший до нитки, и умолял просто открыть. Просто поговорить. А он сидел там, за дверью и молчал. Он оставил меня там одного. Ландо перевел взгляд на Оскара. На его лице больше не было злости — только бесконечное опустошение мальчика, которого бросили под дождем. — В этом вся суть, Лили. Это не соперничество. Это просто страх. И он до сих пор бежит. Оскар стоял парализованный. Его самая постыдная тайна — корень его ненависти к себе и Ландо — была выпотрошена и брошена к ногам его девушки. Он чувствовал себя так, будто с него заживо содрали кожу. — Лили, нет… — Оскар потянулся к ней, но она отшатнулась, как от чумного. — Это было не так… я был напуган, я был ребенком, я не понимал… — Замолчи. — Лили сказала это тихо, но Оскар осёкся. Она смотрела на него так, будто видела впервые. В ее глазах растерянность сменялась ужасающей, ледяной ясностью, которая слой за слоем уничтожала шесть лет их отношений. — Всё это время… — прошептала она. — Твои стены, твои вечные «мне нужно время», твоя холодность… Дело было не в гонках. Дело было в этом. Она сделала еще один шаг назад, увеличивая пропасть между ними. — Ты лгал мне. Каждый Божий день. Ты смотрел мне в глаза и позволял верить, что это я недостаточно хороша. Что я не могу до тебя достучаться. Ты заставлял меня чувствовать себя виноватой в твоей отстранённости… А всё это время твое сердце было у него. Лили покачала годовой. Это движение было финальным. Никаких криков, никаких истерик — только тихая, тотальная капитуляция. Она повернулась, чтобы уйти. — Лили, пожалуйста! — Оскар рванулся за ней, схватив за запястье. — Не уходи. Позволь мне объяснить! Она остановилась. В тишине было слышно только хриплое дыхание Оскара. Она медленно повернулась, и в ее глазах он увидел не ярость, а глубочайшую, неизбывную скорбь. Скорбь по тому, чего никогда не существовало. — Что ты объяснишь, Оскар? — спросила она мертвым голосом. — Как именно ты все эти годы любил его? Вопрос разрезал воздух. Оскару нечего было ответить, потому что это была правда, которую он боялся произнести даже в темноте собственной спальни. Она мягко, но непреклонно высвободила руку. Контакт разорвался навсегда. Лили ушла и каждый её шаг по бетонному полу гаража звучал как удар молотка, забивающего гвоздь в крышку гроба его прежней жизни. Оскар остался стоять с протянутой в пустоту рукой. На другом конце гаража стоял Ландо. Он не выглядел победителем. Он выглядел опустошённым. Пепел их общего прошлого оседал на них в этой мертвой тишине.