We hate each other

Глава 27: Тело не лжет

Мир Оскара схлопнулся до размеров того пустого пространства, где еще мгновение назад стояла Лили. Сухой щелчок её удаляющихся каблуков по бетонному полу гаража прозвучал как выстрел в упор — окончательный, суровый приговор, эхом отозвавшийся в ледяной пустоте его груди. На долгий, застывший миг он превратился в пустую оболочку, в манекен в гоночном комбинезоне. Вся борьба, вся ярость и жизнь вытекли из него, оставив после себя лишь выжженную землю. Но затишье было обманчивым. Спустя секунду пустота заполнилась раскалённой лавой. Всё началось с едва заметной дрожи в пальцах, с колючего, жгучего разряда электричества, прошившего позвоночник. Онемение отступило и на его месте извергся фонтан чистой, ничем не разбавленной ярости. Это пламя было слишком масштабным, слишком хаотичным, чтобы его сдержать. Лесной пожар без эпицентра, питаемый горем, стыдом и животным ужасом. Ему нужна была цель. Ему нужно было направление. Оскар резко повернул голову. Его взгляд обострился, став взглядом хищника, выискивающего жертву среди механиков, инженеров и разбросанных обломков гоночного дня. Взгляд замер на единственной неподвижной точке в этом оранжевом аду. Ландо. Вот он, великий архитектор хаоса. Человек, который только что зажёг спичку и хладнокровно бросил ее в облитый бензином дом Оскара. Ландо стоял в стороне, наблюдая, как рушится жизнь напарника, с этим своим чёртовым, опустошенным, безутешным выражением лица. Будто он здесь — жертва. Эта несправедливость ударила Оскара под дых. Гараж стремительно пустел, суета после гонки сменялась методичной уборкой. Путь был свободен. Оставалось только одно место, где этот ублюдок будет зализывать свои раны. Ноги Оскара двинулись сами собой прежде, чем мозг успел сформировать хотя бы одну связную мысль. Тело сдалось первобытному инстинкту — найти и уничтожить. Он пронесся по стерильным белым коридорам автодома McLaren. Гоночный комбинезон, пропитанный потом, горелым топливом и запахом фиаско, лип к коже. Кондиционер работал на полную мощность, вызывая мурашки, которые не имели никакого отношения к холоду. Каждый вдох ощущался как глоток битого стекла. Оскар не сомневался. Он подошёл к знакомой двери и не стал стучать. Вежливость его прошлой жизни сгорела в гараже. Он замахнулся и со всей силы — всей яростью четырехлетнего молчания, всей болью за изувеченное лицо Лили — ударил кулаком в хрупкое дерево. Резкий звук, похожий на выстрел, разорвал тишину коридора. Объявление войны. Дверь не просто открылась — ее вырвали внутрь с такой силой, что стало ясно: по ту сторону бушует шторм не меньшей силы. На пороге стоял Ландо. Живое воплощение прерванного одиночества. Он был без рубашки, его кожа еще блестела от влаги после яростного, поспешного душа. Тонкое серое полотенце опасно низко держалось на бедрах, подчёркивая четкую V-образную линию, уходящую в неизвестность. Его кудри, темные и мокрые, хаотичными прядями липли ко лбу. А глаза… Боже, его морские зеленые глаза были двумя озерцами разбитого стекла — покрасневшие, воспалённые, пылающие такой глубокой яростью, что ее можно было перепутать с агонией. Из комнаты потянуло паром и резким ароматом цитрусового геля. Этот чистый запах издевательски контрастировал с той грязью, что тлела между ними. Грудь Ландо тяжело вздымалась. — Какого хрена тебе… Оскар не дал ему договорить. Звук этого голоса, даже пропитанного ядом, стал искрой в бочке с порохом. Пиастри двигался необдуманно, как зверь, ведомый неприкрытой болью. Он с силой впечатал ладони в голую грудь Ландо, отшвыривая его вглубь комнаты. В этом толчке не было спортивного интереса — только отчаянное желание уничтожать. Ландо отшатнулся, босые ноги скользнули по гладкому полу. Из легких вырвался резкий хрип. Секунду он беспомощно ловил руками воздух, прежде чем восстановить равновесие. Его тело напряглось, сжимаясь от шока и вспыхнувшего встречного бешенства. — Ты просто не мог промолчать, да?! — прорычал Оскар, врываясь в логово льва. Он захлопнул за собой дверь с оглушительным грохотом, запечатывая их в гробнице, которую они рыли друг другу годами. В минималистичной комнате мгновенно стало душно. Гул кондиционера превратился в насмешливый шепот. — Ты должен был вывалить ей это всё! Ты должен был выжечь паяльником единственное, что у меня еще работало, ублюдок! Ландо выпрямился, расправляя плечи. Его взгляд заискрился обжигающей ненавистью. — Кто-то должен был это сделать! — выпалил он низким, ядовитым голосом, бьющим наотмашь, как кнут. — Ты бы никогда не решился! Ты бы так и позволил ей жрать свою ложь, позволил бы строить жизнь на твоих чёртовых зыбучих песках, эгоистичный, бесхребетный ты кусок дерьма! Ты бы довел её до алтаря, пока она гадала бы, почему ее муж смотрит на нее как на призрака! Удар попал в самый центр воспалённого нерва. Высшие функции мозга Оскара отключились. В голове остался только белый шум и первобытное желание заставить Ландо почувствовать хотя бы крупицу той боли, что раздирала его самого. — Это была не твоя правда! Не тебе было ее рассказывать! — взревел Оскар, и из его горла вырвался хриплый, гортанный звук. И он бросился в атаку. Это не был честный бой. Никакой техники, никакой грации — только неуклюжее, отчаянное сплетение конечностей. Физическое воплощение четырех лет гнилой тишины. Оскар нанес дикий удар, который смазал челюсть Ландо и пришелся в твердую мышцу плеча. Глухой, тошнотворный звук столкновения плоти о кость эхом отдался в руке самого Оскара. Ландо застонал от боли, но не отступил ни на сантиметр. Напротив, он рванулся вперед, используя свой вес как таран, и сшиб Оскара с ног. Спина Оскара с грохотом встретилась со стеной. Зубы лязгнули, перед глазами поплыли искры. Бутылка воды на полке пошатнулась и с дребезгом рухнула, крышка отлетела в угол — жалкий свидетель их безумия. — Ты всё испортил! — кричал Оскар. Голос дрожал, непролитые слезы застилали зрение, смешиваясь с ослепляющей яростью. Он вырывался из хватки Ландо, его пальцы впивались в сильные предплечья, которые прижимали его к стене. Тело Норриса теперь казалось ему клеткой. — Ты разрушил всё, что у нас было! Всё, чем мы когда-то были! Ландо придвинулся вплотную. Его лицо оказалось в сантиметрах от лица Оскара. Его горячее, рваное дыхание обжигало губы. Запах мыла, чистого пота и самого Ландо — неразбавленного, концентрированного — стал пыткой. Глаза Ландо были безумными, зрачки расширились от адреналина, а боль в них была настолько древней, что казалась священной. — У нас НИЧЕГО не было! — проорал Ландо прямо ему в рот, брызгая слюной на щеку. Его слова звучали как рваная исповедь. — Ты сам об этом позаботился! Ты всё кончил в ту секунду, когда сбежал от меня! Ты всё убил, когда не открыл ту ебучую дверь! — Он навалился на Оскара всем телом, превращаясь в монолит из жара и мышц. — Ты трус, Оскар! Сраный трус, который боится взять то, чего хочет! Слова повисли в воздухе, замерзая между их вздымающимися грудными клетками. Они больше не выкрикивали обвинения. Они дышали одним воздухом, их сердца колотились друг о друга в бешеном, рваном ритме взаимного уничтожения. Эта схватка раздела их донага — не физически, а эмоционально, оставив только обнаженную правду. Борьба превратилась в жестокий, интимный танец. Мысли исчезли, остался только животный инстинкт: доминировать, причинять боль, заставить другого содрогнуться от того же разлома, что расколол мир. В какой-то момент хаос кристаллизовался, обретая форму смертельного захвата. Ландо, используя преимущество в массе и рычаг, окончательно впечатал Оскара в стену. Его предплечье, твердое как стальной трос, резко вжалось в грудь напарника чуть ниже ключиц, перекрывая доступ кислороду. Это была не просто потасовка — это было тотальное подавление. Их бедра столкнулись с глухим стуком, прижимаясь друг к другу в яростном, почти интимном замке. Яростная борьба за лидерство в мгновение ока переродилась во что-то чудовищное, первобытное и пугающе иное. Руки Оскара всё еще мертвой хваткой сжимали бицепсы Ландо, но вектор силы изменился. Он больше не отталкивал. Пальцы судорожно впивались в горячую кожу, ища опору в этой головокружительной, бушующей близости. Тонкая, пропитанная солью и потом ткань огнеупора была единственной призрачной преградой между его телом и обнаженным торсом Ландо. Он кожей чувствовал сумасшедший стук сердца Норриса — дикий, синкопированный ритм, который резонировал в его собственной груди, сливаясь в единый гул. Оскар всё еще пытался вырваться, дёргаясь в бессильной попытке вернуть контроль, но Ландо держал его мертво. Его прерывистые, рваные вздохи затуманивали пространство между их губами, обжигая лицо Оскара. Воздух в комнате стал вязким, пропитавшись запахом их общих усилий, мускуса и едва уловимым, сводящим с ума ароматом шампуня Ландо. И тут, в этот внезапный, кристально чистый и ужасающий момент, который прорезал пелену ярости, как ледяной осколок, Оскар это почувствовал. Разряд тока, раскаленный добела и абсолютно предательский, прошил его насквозь, выжигая вены. Это был жар, не имеющий ничего общего с гневом. Жесткая, неоспоримая линия тела Ландо, вжатая в его член, вызвала мгновенную, неконтролируемую реакцию. Непроизвольно, неоспоримо и позорно — его член, налившийся свинцовой тяжестью, безошибочно и твердо упёрся в плотную мышцу бедра Ландо сквозь мучительно тонкую ткань гоночного трико. Это была правда, которая била больнее любого кулака. Истина, которая была громче любого крика о ненависти. Драка прекратилась. Не по чьей-то команде, не из-за капитуляции — их поглотила мертвая, бездыханная тишина. Будто кто-то вырвал кабель питания у всей вселенной. Сопротивление Оскара исчезло в миг, сменившись парализующим ужасом. Его тело задеревенело. Хватка Ландо ослабла, его руки обмякли, но он не отстранился — он замер, скованный шокированным недоверием. Они стояли, впечатанные друг в друга среди руин комнаты, и Оскар чувствовал, как его собственное возбуждение предательски пульсирует, выдавая его с каждым ударом сердца. Характер контакта изменился бесповоротно: теперь это был контакт хищника и того, кто только что полностью разоружился перед ним. Оскар, с глазами, расширенными от запредельного, выжигающего душу стыда, поднял взгляд. Он увидел всё в зрачках Ландо: первоначальный шок, медленное, тягучее осознание и мимолетный, пугающий проблеск чего-то, похожего на триумфальное благоговение. Губы Ландо непроизвольно приоткрылись, выпуская тихий, потрясенный выдох, который Оскар ощутил кожей как признание. Он. Это. Почувствовал. Это знание выжгло клеймо на самой сути Оскара. Скрыться было невозможно. Никакой лжи, никакой имитации ненависти больше не существовало. Его тело на самом примитивном, животном языке только что выкрикнуло правду, от которой он бежал половину жизни. — Блядь... — выдохнул он. Это не было ругательством. Это был звук окончательного крушения. Заклятие рассеялось. Оскар с силой оттолкнул Ландо, но на этот раз в его движениях не было ярости — только омерзение к самому себе и отчаянная потребность сбежать от улик, которые он сам предоставил. Ландо отшатнулся, его босые ноги шуршали по полу, а на лице застыла маска онемения. Не говоря ни слова, Оскар рванул дверь. Он бежал по коридорам моторхоума, как раненый зверь. Ворвавшись в свою комнату, он со звуком окончательности запер дверь и сполз по ней на пол. Спиной к дереву, словно пытаясь физически отгородиться от мира и самого себя. Холод пола проникал сквозь комбинезон, но не мог унять пожар в крови. Он всё еще был возбужден. Предательская пульсация между ног была унизительным напоминанием. Мятежная часть его самого объявила войну разуму. — Я должен это остановить, — прохрипел он, поднимаясь и шатаясь, заходя в ванную. Сорвав с себя комбинезон, он остался в одном нижнем белье под резким светом флуоресцентных ламп. Эрекция была отчетливо видна, живое доказательство его позора. «Просто покончи с этим», — диктовала холодная часть мозга. — «Сними напряжение. Докажи, что это всего лишь биология». Он прислонился к холодной раковине, закрыл глаза и отчаянно попытался вызвать в памяти образ Лили. Он пытался представить её улыбку, её нежность, её непоколебимую веру в него. Но образ был размытым, далеким, как выцветшая фотография. Он вызывал не тепло, а острую боль вины. В отчаянии он попытался вспомнить других: моделей с мероприятий, случайные поцелуи — всё казалось картонным, лица стирались, не вызывая ни капли отклика. Его рука двигалась решительно, механически, пытаясь выжать разрядку из пустых фантазий. Но разум был истинным предателем. Вместо Лили он внезапно увидел Ландо. Не того язвительного гонщика, а Ландо здесь и сейчас: его влажную кожу, капли воды, стекающие по четким мышцам пресса, яростный блеск его сине-зеленых глаз. Тьма за веками взорвалась воспоминанием о том, как бедро Ландо давило на него, как их грудные клетки бились в одном ритме. Оскар обхватил себя рукой. Его движения стали резкими, злыми, почти карающими. — Твою мать, Ландо... — простонал он, вжимаясь лбом в холодный кафель. Он представлял, как эти сильные руки, которые только что прижимали его к стене, теперь обхватывают его шею, как Ландо впивается в его губы тем самым поцелуем из прошлого. Рука двигалась всё быстрее, грубо и яростно. Он использовал фантомное ощущение тела Ландо, его жара и силы, чтобы сойти с ума. Это был самый жалкий поступок в его жизни и это работало слишком хорошо. Воспоминание о шокирующем моменте контакта стало детонатором. Оскар выгнулся, его бедра судорожно задвигались в такт рваным движениям руки. Он дрожал, захлёбываясь собственным дыханием, а в голове эхом гремело обвинение Ландо: «Трус!». Кульминация накрыла его не как волна удовольствия, а как сокрушительный удар цунами. Он кончил, содрогаясь всем телом, срываясь на хриплый, надрывный крик, который утонул в тишине стерильной ванной. Когда всё закончилось, он остался стоять, опустошенный и уничтоженный, глядя на свое отражение. Он не доказал, что контролирует себя. Он доказал своё полное пленение. Он пытался убежать от истины, а в итоге сам же запечатал её в своей плоти. Не было никого другого. Только Ландо. Всегда был только он.