We hate each other

Воспоминания:часть 4.

Коридоры Хейлибери представляли собой нескончаемое море бежевого линолеума, по которому плыл удушливый, едкий запах промышленного воска для пола. Этот запах всегда ассоциировался у пятнадцатилетнего Оскара с состоянием боевой готовности. Школа была для него не местом учёбы, а чередой сложных тактических манёвров. Он высчитывал время посещения шкафчика с точностью до секунды, чтобы не пересекаться с турбулентными потоками — шумными толпами учеников и довёл до совершенства искусство быть прозрачным, почти невидимым. Его взгляд привычно впивался в потрёпанные страницы учебника по физике, но мысли Оскара всегда находились на несколько сотен миль впереди. Пока палец скользил по формулам, в голове он закладывал крутой вираж на трассе в Уоддингтоне, анализировал прижимную силу своего карта и вспоминал последние телеметрические данные квалификации Формулы-1. Для тех немногих, кто решался нарушить его одиночество, Оскар казался странным: его невозмутимость, граничащая с роботизированностью, давала трещину только в моменты обсуждения преимуществ позднего торможения или состава шин. В эти моменты его голос приобретал едва уловимую глубину, а в глазах зажигался холодный, расчётливый огонь. Но сегодня его безупречная аэродинамика дала сбой. — Тебе всё ещё нечего сказать, Пиастри? Голос упал сверху, тяжёлый и вязкий, как сырая нефть. Оскар даже не пытался вспомнить имя этого старосты — в его системе координат это был просто временный объект, мешающий движению. Но сейчас тень этого объекта полностью заслонила свет ламп, падающий на его шкафчик. По обе стороны от него, словно закрылки, выросли ещё двое. Их ухмылки отражали ту непринуждённую, ленивую жестокость людей, которые упиваются своей маленькой властью в закрытом пространстве школы. Оскар не поднял глаз. Он почувствовал, как в затылке начинает пульсировать горячее, колючее напряжение, но его лицо осталось неподвижным, застывшим, как карбоновая деталь. — Я просто пытаюсь попасть на занятия, — сказал он. Его голос был тихим и ровным, лишённым всякой интонации, что для его обидчиков выглядело как вопиющее, до чёртиков бесящее безразличие. — Вы только посмотрите на него, — усмехнулся второй, сокращая дистанцию настолько, что Оскар почувствовал его мятное, несвежее дыхание. — Даже не моргает. Думаешь, эти кроличьи зубы делают тебя умным? Или просто дефектным? С таким же успехом можно разговаривать со стеной. Внезапный рывок — и чья-то рука выхватила учебник физики из его пальцев. Страницы жалобно хрустнули, когда книга улетела в конец коридора, скользя по вощеному полу. Оскар не успел даже осознать потерю, как тяжелая ладонь с размаху ударила его в плечо. Его отшвырнуло. Спина встретилась с холодными, ребристыми вентиляционными отверстиями металлических шкафчиков. Острый край ручки впился прямо под лопатку, и звук этого удара — глухой, костяной — эхом разнёсся по коридору, словно выстрел в пустом зале. Оскар закрыл глаза. Рёбра мгновенно стали тесными, воздух в лёгких превратился в колючее стекло. Он приготовился к тому, что сейчас мир сожмётся до боли в челюсти и вкуса крови во рту. Его сердце колотилось о грудную клетку в бешеном, рваном ритме, который невозможно было просчитать. Он ждал удара. Секунду. Две. Но вместо боли раздался звук, который Оскар не забудет никогда: резкий скрежет кроссовок по линолеуму, свист рассекаемого воздуха и хриплый, почти звериный возглас, от которого по коже пробежал мороз. — Убери от него руки! Оскар резко распахнул глаза. Ландо был здесь. В свои семнадцать он не был самым высоким, и в нем никогда не было той массивности, которую обычно ассоциируют с силой. Но сейчас в его движениях не осталось ничего от того лёгкого, смешливого парня, который любил шутить всегда и везде. В его теле пульсировала неистовая, дикая энергия — энергия щита, который бросается на перехват. Ландо не стал тратить время на остроты или предупреждения. Он сорвался с места, словно болид с отключённым ограничителем оборотов. Ландо замахнулся — беспорядочно, яростно, вкладывая в этот замах весь гнев, который Оскар видел лишь мельком во время самых грязных заездов на картинге. Кулак Ландо с влажным хрустом врезался в челюсть старосты. Тот отлетел в сторону, не успев даже выставить руки. — Норрис, какого чёрта?! — взвизгнул один из префектов, бросаясь вперед. Коридор взорвался хаосом. Все превратилось в кинематографичное, безумное месиво из мелькающих рук, ног и выкрикиваемых проклятий. На Ландо наседали двое, но он сражался так, словно защищал последнюю важную вещь в своей жизни. Он встал прямо перед Оскаром, физически отрезая его от нападающих, и оскалился, обнажая зубы в почти животном рыке. Оскар замер, глядя, как тяжелый кулак попадает Ландо в скулу. Голова Ландо запрокинулась, его кудри разметались и в этот момент время для Оскара замедлилось. Ландо споткнулся, его подошвы заскользили по полированному полу, но он не упал. Он сплюнул густую, тёмную кровь на бежевый пол и, не раздумывая ни секунды, бросился обратно в драку. Его костяшки были уже ободраны в кровь, рубашка выбилась из брюк, но он не отводил взгляда от парня, который секунду назад толкнул Оскара. — Не. Смей. Его. Касаться, — прошипел Ландо. Его голос вибрировал от такой концентрированной ярости, что трое парней, которые были физически сильнее его, на мгновение замерли, охваченные первобытным страхом перед кем-то, кому абсолютно плевать на собственную сохранность. Внутри Ландо в этот момент не было сомнений. Его прошибло осознанием, таким же резким и болезненным, как удар под дых. Это был инстинкт. Он готов был сжечь этот коридор, эту школу и себя самого, лишь бы Оскар больше не закрывал глаза в ожидании боли. Резкий, пронзительный свист дежурного учителя разрезал пространство. Драка мгновенно прекратилась. Хулиганы отпрянули, пытаясь на ходу разгладить одежду и принять вид невинных жертв. Ландо остался стоять на месте. Его грудная клетка ходила ходуном, плечи подрагивали от остаточного выброса адреналина. На его скуле уже наливался багровый синяк, а из разбитой губы стекала тонкая струйка крови. Он не посмотрел на подошедшего завуча. Он не видел толпу учеников, застывших в дверях классов. Ландо медленно, очень медленно повернул голову ровно настолько, чтобы увидеть Оскара. И в ту же секунду его лицо преобразилось. Вся та ярость, что только что превращала его в стихию, испарилась, оставив место такой пронзительной, обнажённой нежности, что у Оскара внутри что-то надломилось. Ландо сканировал его взглядом, судорожно проверяя, нет ли у Оскара серьёзных травм. Его зрачки были расширены до предела, занимая почти всю радужку. — Ты в порядке, Оск? — прошептал он. Его голос все еще дрожал, а кончики пальцев, которыми он потянулся к плечу Оскара, мелко вибрировали. Оскар не мог ответить. Его способность анализировать и подбирать слова была стёрта в пыль. Его выверенная, безопасная дистанция с миром рухнула. Он просто смотрел на кровь, пачкающую подбородок Ландо, на его разбитые руки и чувствовал, как в животе поселяется ужасающая, невыносимая тяжесть. Это было тепло, которое защищало его, но в то же время оно пугало больше, чем любые задиры. Это было чувство, для которого в его учебнике физики не существовало формулы. В ту секунду Оскар еще не знал, что это воспоминание будет жечь его спустя годы, когда Ландо станет тем, от кого ему захочется спрятаться за металлическими шкафчиками. Но сейчас он просто стоял, не в силах отвести взгляд от человека, который стал его личной крепостью.

***

Перед кабинетом директора тишина была плотной, почти осязаемой, пропитанной запахом старой древесины и страха. Оскар сидел на самом краю жёсткого пластикового стула, вжавшись в него так, словно пытался слиться с поверхностью. Его пальцы были сцеплены в замок с такой силой, что костяшки побелели, напоминая фарфор, а ногти впивались в ладони, оставляя глубокие багровые полумесяцы. За тяжёлой дубовой дверью, украшенной резьбой, которая казалась Оскару решёткой клетки, гремел голос директора Абернати — низкий, рокочущий бас, полный праведного гнева. И в этот рокот, как дерзкие искры в костёр, то и дело врывались реплики Ландо. Оскар не слышал слов, но узнавал интонацию: ту самую смесь мальчишеской наглости и отчаянного упрямства, которую Ландо обычно приберегал для споров с механиками после неудачного заезда. Каждая секунда тянулась, как перегретый асфальт. Оскар сверлил взглядом царапины на полу и перед его глазами разворачивались худшие сценарии: исключение Ландо, конец его карьеры, пятно на репутации, которое никогда не смоется. И всё из-за него. Из-за того, что Оскар Пиастри был удобной мишенью, тихим мальчиком со своими картами и учебниками, который привык уходить от столкновений. Холодная, острая тревога пульсировала в его висках. Если школа позвонит родителям... вся его жизнь, выстроенная на дисциплине и академических успехах ради права заниматься гонками, могла рассыпаться в прах. Он подвёл Ландо. Он позволил Ландо стать его щитом и теперь смотрел, как этот щит принимал на себя удары системы. Дверь распахнулась с резким, сухим щелчком. Ландо вышел первым. Его плечи были неестественно прямыми, словно на них лежал невидимый груз в несколько десятков килограммов, а подбородок задран вверх в немом вызове всему миру. В кулаке он сжимал листок бумаги — приговор об отстранении на неделю. Последнее предупреждение — слова, напечатанные жирным чёрным шрифтом, казались Оскару клеймом. — Ландо… — Оскар вскочил, его голос сорвался на хрип. — Только не здесь, — Ландо не смотрел на секретарей, не смотрел на проходящих мимо учителей. Его пальцы, горячие и дрожащие от остаточного адреналина, обхватили запястье Оскара. Эта хватка была почти болезненной, собственнической. Он потащил Оскара по бесконечным коридорам к самому дальнему углу школы — к старому павильону спортзала. Там, под высокими деревянными скамьями, в полумраке, пахнущем заплесневелым попкорном, мастикой и пылью десятилетий, время замерло. Это было их убежище. Место, где мир за пределами Хейлибери переставал существовать. Оскар на негнущихся ногах опустился на пыльный пол и дрожащими руками вытащил из рюкзака небольшую аптечку. Он начал носить её с собой после того, как Ландо в третий раз пришёл на занятия с содранными на картинге локтями. Но сегодня всё было по-другому. Это была не гоночная травма. Это была печать их общей тайны. — Стой смирно, — шёпот Оскара утонул в пустоте павильона. Он смочил ватный тампон антисептиком. Запах спирта ударил в нос, смешиваясь с запахом пота и чего-то неуловимого, принадлежащего только Ландо — смеси цитрусового геля для душа и адреналина. Когда холодная жидкость коснулась рваной раны на скуле, Ландо издал резкий, свистящий звук сквозь зубы. Он откинул голову назад, прислонившись затылком к холодной металлической балке трибун и прикрыл глаза. В этом скудном, пыльном свете рана выглядела пугающе сочно: багровые края, сочащаяся сукровица и челюсть, уже заплывающая густым фиолетовым цветом. Нижняя губа Ландо начала опухать, превращая его привычную улыбку в нечто изломанное. — Ты не должен был этого делать, — голос Оскара дрогнул. Вина заполнила его лёгкие, как ледяная вода. Он аккуратно промакивал кожу, его пальцы замирали в миллиметре от лица Ландо, боясь причинить еще больше боли. — Теперь у тебя проблемы. Неделя отстранения. Из-за меня. Ландо медленно приоткрыл глаза. Несмотря на пульсирующую боль, он криво, по-детски ухмыльнулся. В его взгляде не было ни капли сожаления — только мягкая, всепоглощающая теплота, от которой у Оскара в груди что-то болезненно сжалось. Этот Ландо — уязвимый, побитый, но бесконечно преданный — не имел ничего общего с тем образом звезды, который он создавал на людях. — Я бы сделал это снова завтра, Оск, — голос Ландо стал на октаву ниже, он вибрировал где-то в самой глубине грудной клетки. Он протянул руку и осторожно, почти невесомо накрыл ладонью запястье Оскара, останавливая его дрожь. Контакт был электрическим. Оскар почувствовал пульс Ландо под своими пальцами — быстрый, уверенный. — Мне плевать на Абернати. Плевать на отстранение. Я не позволю им так с тобой обращаться. Они тебя не тронут, Оск. Пока я дышу, они к тебе не подойдут. Оскар застыл. Воздух в лёгких превратился в твёрдый ком. В тусклом свете под трибунами Ландо казался ему чем-то большим, чем просто другом. Он был его персональной перегрузкой, его точкой невозврата. Ландо смотрел на него так, словно Оскар был единственной ценностью в этом Богом забытом месте. Не тихий мальчик, не статуя, а кто-то, ради кого стоит идти на костёр. — Ты идиот, — выдохнул Оскар. Это слово должно было звучать как оскорбление, но из его уст оно вышло как признание в любви, которое он ещё не решался произнести вслух. — Да, — Ландо тихо рассмеялся, тут же поморщившись от боли в разбитой губе. — Но я твой идиот. Ведь так? Оскар не ответил. Слова застряли в горле. Он просто снова потянулся к его лицу, кончиками пальцев невесомо очерчивая контур челюсти Ландо, чувствуя жар его кожи. Его сердце совершало медленные, опасные скачки — такие бывают, когда входишь в поворот на слишком высокой скорости, зная, что за ним может быть обрыв. Но в тот момент Оскару было всё равно. Он был в безопасности, пока рука Ландо сжимала его запястье.

***

Известие о том, что у Лили поднялась температура, показалось Оскару не просто удачей — это было божественное вмешательство, сбой в матрице, который он принял с благоговением. Он сидел на краю своей кровати, прижав телефон к уху так сильно, что пластик нагрелся, и слушал её сбивчивые, виноватые извинения сквозь шум собственного облегчения. Ему пришлось до боли прикусить изнутри щеку, чтобы восторженный выдох не прорвался в трубку. — Все в порядке, Лил. Серьёзно. Главное — поправляйся. Просто отдохни, — сказал он максимально ровным голосом, хотя его взгляд уже лихорадочно сканировал комнату. Как только звонок завершился, Оскар одним резким движением зашвырнул полураспакованный чемодан в самый тёмный угол шкафа. План на вечер мгновенно перестроился: тишина, конструктор Lego, полное отсутствие людей в расшитых блестками платьях и никакой необходимости выдавливать из себя светские беседы. Он быстро набрал сообщение Ландо. Оскар: У Лили грипп. Летний бал для меня официально отменяется. Честно говоря, это лучшая новость за неделю. Удачи с тринадцатиклассниками, не утоните в Pimm’s. Не прошло и тридцати секунд. Оскар даже не успел откинуться на подушки, как дверь его спальни распахнулась без стука, ударившись о ограничитель с резким, сухим звуком. На пороге стоял Ландо. Он уже был наполовину в образе: белоснежная рубашка расстёгнута на верхние пуговицы, манжеты небрежно подвёрнуты, обнажая тонкие запястья. Его кудри, еще не усмирённые лаком, торчали в разные стороны, создавая вокруг его головы нимб из чистого хаоса. Ландо выглядел не просто обиженным — он выглядел так, будто Оскар лично саботировал его карт перед стартом. — Что это значит, Пиастри? — Ландо скрестил руки на груди и этот жест только подчеркнул, как хорошо на нём сидит рубашка. — У неё высокая температура, Лан. Я не собираюсь стоять в одиночестве в павильоне, пока пьяные выпускники отдавливают мне ноги, — Оскар демонстративно упал на подушки, пытаясь вернуть себе образ человека, который уже никуда не идёт. — Я лучше останусь здесь. У меня есть новый титаник из Lego и полное отсутствие желания социализироваться. Ландо издал громкий, театральный фырк — звук, который заполнил маленькую комнату, вытесняя из неё весь воздух. Он решительно пересек пространство и мёртвой хваткой вцепился в сумку с костюмом, которую Оскар пытался спрятать под кроватью. — Ни за что. Ни в коем случае. Оскар, я купил этот костюм. Он сшит по моим меркам. Я выгляжу в нем слишком потрясающе, чтобы идти в Маркиз без своего лучшего друга. Это преступление против эстетики. — У тебя там целая толпа из тринадцатого класса, Ландо, — возразил Оскар, чувствуя, как его решимость начинает давать трещину под этим напором. — Ты популярен. Ты — душа любой вечеринки. С тобой всё будет в порядке. К тому же я в одиннадцатом. Будет странно, если я пойду с тобой как твой сопровождающий. Люди начнут судачить. — Пусть болтают, — отрезал Ландо. В его голосе зазвучала та самая упрямая, стальная нота, которую Оскар слышал под трибунами. — Они и так не закрывают рты с тех пор, как мы устроили то побоище в коридоре. Ландо подошёл вплотную, схватил Оскара за плечи и слегка встряхнул. В этот момент Оскар почувствовал его парфюм — дорогой, терпкий, с нотками сандала и чего-то острого, похожего на запах озона перед грозой. Кончики пальцев Ландо через ткань футболки казались обжигающими. — Оск, посмотри на меня. Это летний бал перед моим отъездом. Мой последний рывок в этой дыре. Ты правда позволишь мне пройти через этот ад в одиночку? — Ты не будешь один, там будет половина школы... — Мне будет одиноко, — перебил Ландо. Его глаза расширились, становясь огромными и тёмными, в них плескалась такая неприкрытая мольба, что Оскар почувствовал, как рёбрам становится тесно. Это была чистая, бесстыдная манипуляция, но она работала безотказно. — Мне будет безумно скучно разговаривать с людьми, которые мне даже не нравятся. Мне нужен кто-то, кто понимает мои шутки без объяснений. Мне нужен ты. Оскар посмотрел на него — на едва заметную желтизну на челюсти Ландо, там, где синяк почти сошёл, но всё еще напоминал о той яростной защите в коридоре. Это было как гравитационное притяжение: когда Ландо Норрис чего-то хотел, вся вселенная, включая законы логики Оскара, просто наклонялась, чтобы ему угодить. Оскар чувствовал, как его роботизированная выправка, его любовь к порядку и тишине ломаются, рассыпаясь под этим невыносимым, тёплым напором. — У меня даже нет бутоньерки, — вяло попытался защититься Оскар, понимая, что битва уже проиграна. — Если потребуется, я куплю тебе чёртов букет роз и приклею его к твоему пиджаку скотчем, — ухмыльнулся Ландо, мгновенно почувствовав капитуляцию. Он с торжествующим видом швырнул сумку с костюмом Оскару прямо в грудь. — Одевайся. У тебя десять минут. Если через десять минут ты не будешь готов, я потащу тебя туда за ноги. Прямо в этой пижаме. И поверь, я это сделаю. Оскар посмотрел на сумку в своих руках, затем на сияющего Ландо и почувствовал, как в груди разливается странное, щемящее тепло — предвестник катастрофы, которую он еще не мог назвать своим именем. Уголки его губ предательски дрогнули. — Ты просто кошмар, Норрис. — Да, но я — твой кошмар, — Ландо подмигнул ему, точь-в-точь как тогда, под трибунами, и исчез в коридоре, оставив после себя шлейф адреналина и невысказанных обещаний. — Десять минут, Пиастри! Время пошло! Секундомер запущен! Оскар остался сидеть в тишине, глядя на закрытую дверь. Его сердце совершало те самые опасные, рваные скачки. Он ещё не знал, что много лет спустя он будет отдавать всё на свете, лишь бы снова услышать этот бесцеремонный стук в дверь и почувствовать это невыносимое, спасительное гравитационное притяжение Ландо. Но сейчас он просто начал расстегивать пуговицы, зная, что пойдет за этим человеком куда угодно.

***

Школьный павильон Хейлибери в этот вечер напоминал нелепую декорацию к фильму о несбывшихся мечтах: безумная смесь дешёвого полиэстера, серебристой мишуры и тяжёлого запаха пунша. Гирлянды, хаотично развешанные на стропилах, подрагивали от басов, а пол был усеян толстым слоем мелких блёсток. Они мерцали под вращающимся диско-шаром, словно крошечные осколки разбитых надежд, впитывая в себя неоновый свет. Первый час Оскар и Ландо провели в добровольном изгнании. Они забились за угловой столик, спрятавшись за гигантским бутафорским якорем, который должен был поддерживать морскую тематику бала, но лишь подчеркивал их желание заземлиться подальше от толпы. Они были воплощением противоположностей, столкновением двух разных миров. Ландо в своем смокинге, сшитом на заказ у лучших портных Лондона, выглядел непривычно острым, элегантным, почти взрослым. Оскар же, напротив, казался маленьким и беззащитным в своем блейзере, который сидел на нём чуть свободнее, чем следовало и с копной непослушных волос, которые наотрез отказались укладываться в причёску. Они лихорадочно перешёптывались, наклонившись друг к другу так близко, что их плечи соприкасались. Это был их личный радиоканал — безжалостный, циничный и бесконечно родной. Они препарировали танцевальные движения учителей и гадали, через сколько минут первый из одноклассников прольёт липкий напиток на свой арендованный смокинг. — Посмотри на мистера Хендерсона, — Ландо хихикнул прямо в ухо Оскару, обдавая его кожу тёплым, пахнущим мятой дыханием. Ему приходилось почти кричать, чтобы перекрыть грохот колонок. — Он исполняет разбрызгиватель. На публике. Оск, я официально травмирован на всю оставшуюся жизнь. Это зрелище нельзя развидеть. Оскар рассмеялся — тот редкий, искренний смех, который заставлял его глаза морщиться в уголках, превращая его лицо из маски робота в нечто живое и пугающе красивое. — Смелый выбор траектории, Лан. По крайней мере, он настроен серьезно и не боится перегрузок на танцполе. А потом мир изменился. Бешеный ритм поп-музыки внезапно оборвался, сменяясь мягким, тягучим фортепианным вступлением. Свет из агрессивно-фиолетового стал тёплым, приглушенно-золотистым, словно павильон заполнили жидким янтарем. Из колонок зазвучала медленная песня — что-то тихое, проникновенное, от чего воздух в комнате мгновенно стал разряженным, как на вершине горы. Кислорода стало не хватать. Ландо встал. В его движениях не было ни тени привычного сомнения. Он протянул руку — ладонью вверх, пальцы чуть подрагивали, но взгляд был твердым. — Потанцуй со мной, Оск. Лицо Оскара вспыхнуло мгновенно, становясь в тон малиновым портьерам на сцене. Он лихорадочно огляделся, чувствуя, как паника ледяной иглой впивается в позвоночник. — Ландо, нет. Ни в коем случае. Ты с ума сошёл? Все смотрят.… завтра об этом будет гудеть вся школа. — Пусть смотрят, — отрезал Ландо. Его голос упал на несколько тонов, став непривычно спокойным и глубоким. В нем больше не было насмешки — только какая-то пугающая решимость, от которой у Оскара сердце сделало болезненный кувырок и застряло где-то в горле. — Я не для того заставил тебя надевать этот костюм, чтобы ты весь вечер прятался за якорем. Пойдем. Прежде чем Оскар успел выстроить линию обороны, тёплые и сильные пальцы Ландо сомкнулись на его запястье. Это была не просьба — это была смена курса. Ландо потянул его к центру зала, сквозь толпу, не обращая внимания на шепотки за учительским столом и удивлённые взгляды популярных ребят. Поначалу это была катастрофа. Они не танцевали — они сражались с пространством, неловко переминаясь с ноги на ногу, постоянно задевая друг друга коленями и нервно, сбивчиво смеясь, чтобы скрыть нарастающее напряжение. Оскар держался скованно, его руки висели на плечах Ландо, как чужеродные предметы, а взгляд был намертво прикован к узлу его галстука. — Расслабься, Пиастри, — прошептал Ландо, и его губы почти коснулись мочки уха Оскара. — Я тебя не уроню. Обещаю. Когда песня перешла к припеву, смех стих сам собой. Напряжённость момента возросла до критической отметки и они придвинулись друг к другу так плотно, что между их телами не осталось ни малейшего просвета для воздуха. Решимость Оскара, его вечный контроль и страх перед общественным мнением окончательно капитулировали. Он просто сдался. Оскар прижался лбом к плечу Ландо и закрыл глаза, позволяя звукам музыки поглотить остатки реальности. Руки Ландо, до этого едва касавшиеся талии Оскара, вдруг сжались, крепко фиксируя его поясницу, притягивая к себе почти грубо, с какой-то отчаянной собственнической силой. Разница в росте была едва заметной, но они совпали, как две детали сложного двигателя, подогнанные друг к другу с точностью до микрона. В переполненном зале, среди трёхсот человек, они внезапно оказались в вакууме. Шум толпы затих, превращаясь в фоновый гул, свет ламп превратился в размытые пятна. В эти три минуты Ландо Норрис не думал ни о гонках, ни о предстоящем выпускном, ни о том, что скажут в школе. Он чувствовал только то, как Оскар прижимается к нему всем телом, чувствовал ровный, но быстрый ритм его сердца через ткань смокинга. Он впитывал запах его мыла и ощущал, какой маленькой, хрупкой и идеально подходящей кажется рука Оскара в его ладони. Впервые в жизни Ландо почувствовал, как тектонические плиты в его душе сдвинулись. Место лучшего друга — безопасное, понятное и логичное — было занято кем-то, для кого еще не было названия в его словаре. Он смотрел на макушку Оскара и понимал: всё, что было «до», стерто. Теперь существовало только «после». Оскар идеально вписался в его жизнь, как тот самый недостающий фрагмент аэродинамики, без которого болид никогда не поедет на полную мощь. И когда последние аккорды песни стихли, оставляя их в оглушительной тишине павильона, Ландо не отпустил его сразу. Он продолжал держать Оскара за талию, глядя в его расширенные, тёмные зрачки и в голове пульсировала только одна мысль, тяжелая и неотвратимая: Я в огромной беде. В самой серьезной беде в своей жизни. Он еще не знал, что эта беда превратится в руины спустя несколько лет. Что этот же павильон он будет вспоминать с желанием вырвать себе память. Но сейчас, среди дешевых блёсток и запаха пунша, Ландо Норрис был готов отдать всё, чтобы эта песня никогда не заканчивалась.

***

Влажный, тяжёлый воздух павильона, пропитанный сладковатым, душным ароматом гвоздик и перегретых тел, сменился бодрящей, почти колючей ночной прохладой. Они не стали дожидаться финала — того самого момента, когда из колонок ударит последний зажигательный номер, а мишура начнёт окончательно осыпаться с потолка. По молчаливому, интуитивному согласию они выскользнули через боковую дверь. Хруст гравия под подошвами дорогих туфель казался в этой тишине оглушительным, словно они нарушали покой спящего зверя. Они направились к своему истинному Северу — плоской крыше заброшенного склада на окраине кампуса. Они взбирались по ржавой пожарной лестнице с той непринуждённой лёгкостью, которая приходит только с годами тренировок на картинге. Пиджаки были сброшены еще у подножия, галстуки — безжалостно ослаблены и засунуты в карманы. Ландо первым рухнул на спину, закинув руки за голову. Он уставился в небо, где сквозь рыжеватое световое загрязнение пригородов проглядывали редкие, выцветшие пятна звёзд. Оскар на мгновение замешкался, присев рядом, словно просчитывая траекторию, а затем повторил его движение. Грубый, пахнущий пылью и старым дождем брезент крыши зашуршал по его рубашке. Долгое время они молчали. Лишь отдалённый, приглушенный стук басов из павильона напоминал о том, что где-то там остальной мир продолжает свою бессмысленную пляску. Здесь же, на высоте, время застыло в вакууме. — Это было... на удивление неплохо, — наконец произнес Оскар. Его тихий голос эхом разнёсся в ночной пустоте, разрезая тишину, как скальпель. Ландо тихо усмехнулся и этот звук отозвался вибрацией в груди Оскара, так близко они лежали. — Я же тебе говорил, Пиастри. Мои плейлисты — это эталон, но эти медляки... в них тоже что-то есть. Признай, ты не так сильно страдал, как планировал. Они погрузились в ту самую непринуждённую болтовню, которая была их защитным механизмом с самого детства. Они высмеивали нелепый парик директора, обсуждали проект по физике, из-за которого Оскар не спал последние две ночи и говорили о скором отъезде Ландо после выпускного. Но сегодня их привычный юмор казался натянутым, как перегретая струна. Воздух между ними искрил от внезапного электрического напряжения, которое возникло там, на танцполе и теперь отказывалось заземляться. Ландо пошевелился. Его рука медленно скользнула по шероховатой поверхности брезента. В густой темноте их ладони разделяли считаные сантиметры, но это расстояние ощущалось как пропасть. Ландо не сводил глаз с профиля Оскара. Лунный свет очерчивал его чёткую, почти скульптурную линию челюсти, падал на веки, которые Оскар прикрыл. Он видел, как ровно, по-гоночному спокойно поднимается и опускается грудь Оскара. И тут Ландо накрыло. Прилив ясности был такой мощности, что рёбра стали тесными, а воздух в лёгких внезапно превратился в битое стекло. Это была не просто дружба. И уже давно не она. Я в него влюблён. Осознание ударило под дых, выбивая остатки кислорода. В голове вспыхнули кадры: как он бросался на задир в коридоре, как его трясло от бешенства, когда кто-то касался Оскара, как он тащил его в центр зала, просто чтобы почувствовать его вес на своих руках. Всё это слилось в одну неоспоримую, ужасающую истину. Это не симпатия. Это животный инстинкт. Потребность быть его щитом, его тенью, его всем. Сердце Ландо начало отбивать неровный, рваный ритм, который невозможно было скрыть. Он медленно, почти торжественно протянул руку. Его мизинец едва коснулся мизинца Оскара — мимолетный контакт, от которого по позвоночнику Ландо прошёл электрический разряд, заставив кончики пальцев онеметь. Он хотел большего. Он хотел переплести их пальцы так крепко, чтобы никто не смог их разъединить. Хотел повернуться к нему прямо здесь, на этой грязной крыше и выплеснуть слова, которые уже душили его, комом застряв в горле. Ландо начал медленно разворачивать ладонь вверх — немое приглашение, открытый жест, мольба о том, чтобы Оскар просто остался, просто понял. — Я устал, — вдруг сказал Оскар. Заклинание лопнуло с сухим треском. Оскар резко сел, обрывая контакт еще до того, как рука Ландо успела полностью коснуться его. Он потёр затылок, глядя на тёмный, безжизненный горизонт крикетного поля и его лицо снова превратилось в ту самую непроницаемую маску. — Наверное, мне пора. Завтра физика в первой половине дня, и, думаю, на сегодня с меня хватит... общения. Рука Ландо осталась лежать на холодной, бездушной крыше. Ладонью вверх. Пустая. Он медленно убрал её, сжав в кулак и спрятав в карман, чувствуя, как признание застревает в горле, словно птица, на полной скорости ударившаяся в лобовое стекло. Вкус железа во рту стал почти невыносимым. — Ага, — вытолкнул из себя Ландо. Собственный голос показался ему чужим, надтреснутым, словно принадлежал кому-то другому. Он выдавил улыбку, которая так и не дошла до глаз. — Иди, получай свою пятерку, ботаник. Будет обидно, если ты завалишь тест из-за того, что я заставил тебя танцевать под плохую музыку. Он смотрел, как Оскар первым спускается по лестнице, исчезая в темноте. Ландо, золотой мальчик школы, задержался еще на мгновение. Он посмотрел на свою ладонь, которая так и не дождалась ответа, и почувствовал, как внутри него что-то окончательно и бесповоротно сломалось. Он влюбился в единственного человека, потерю которого он бы не пережил.