We hate each other

Испанское солнце не просто светило — оно вгрызалось в паддок, обрушиваясь на Барселону тяжелым, сухим и невыносимым жаром. Асфальт под ногами плавился, превращаясь в зеркальную ловушку, источающую марево, в котором дрожали очертания моторхоумов. Но для Оскара настоящим пеклом была не погода. Настоящий ад выстроился перед ним стеной из сотен стеклянных зрачков-объективов и частоколом микрофонов, жадно тянущихся к его лицу, словно щупальца глубоководных тварей. В Барселоне всегда было чертовски шумно, но сегодня воздух вибрировал от предвкушения катастрофы. Испанская пресса не просто работала — она вышла на охоту и ей была нужна кровь. Свежая, молодая, австралийская кровь. Их не интересовал новый диффузор, их не волновал аэродинамический баланс в скоростном девятом повороте или то, как McLaren собирается беречь резину. Им нужно было шоу. Им нужна была драма. — Оскар! Сюда, чёрт возьми! — взревел один из репортёров и красный огонёк камеры на его плече вспыхнул, как глаз голодного хищника, загнавшего добычу в угол. — Авария в Монако! Ландо заявил, что всему виной давление, с которым вы не справились. Теперь, когда вы здесь, в Испании, вы готовы признать это? Или в гараже McLaren висит такая напряжённость, что мы просто её еще не учуяли? Пиастри почувствовал, как мышцы челюсти превращаются в стальные тросы. Он застыл, заложив руки за спину, демонстрируя безупречную, почти солдатскую выправку. Внутри всё клокотало от желания послать их всех к чёрту, но фасад оставался ледяным. — Мы оставили Монако в зеркалах заднего вида, — его голос прозвучал ровно, без единой зазубрины, отточенный до блеска корпоративной этикой. — Сейчас наш фокус — очки в Барселоне. Команда работает как единый, отлаженный механизм. Мы — целое. Идеально. Клинически чисто. Тошнотворно скучно. Именно этот серый шум ему вдалбливали медиа-делегаты с первого дня. Но следующий вопрос прилетел не как каверзная подача, а как выстрел в упор из крупного калибра. — Ландо только что сообщил испанскому ТВ, что ваши отношения теперь чисто профессиональные. Он буквально открестился от вас, сказав, что весь этот нарратив о дружбе — сказка, выдуманная журналистами ради охватов. Оскар, ты чувствуешь то же самое? Или это только он решил вычеркнуть тебя из своей жизни вне трека? Сохранилась ли между вами хоть капля гармонии? Мир вокруг Оскара схлопнулся. Это длилось всего мгновение — едва заметная микротрещина на его знаменитом невозмутимом фасаде, — но в эпоху трансляций сверхвысокой чёткости секунда замешательства превращается в вечность позора. Перед глазами, вопреки жаре, вспыхнул холодный серо-голубой лунный свет Монако. Он кожей почувствовал жар ладоней Ландо на своих бёдрах, вспомнил тот судорожный, ломаный ритм их дыхания и звук вибрирующего телефона, который Ландо решил не игнорировать. Чисто профессиональные отношения. Эти три слова вошли под рёбра медленно и со вкусом, словно зазубренное лезвие, проворачивающееся в ране. Ландо не просто солгал — он возвёл стену из колючей проволоки прямо посреди их общей территории. — Я... — Оскар осекся, горло пересохло, словно он наглотался той самой пыли с обочины. Он моргнул, заставляя себя не отводить взгляд, хотя внутри все кричало о желании сбежать. — Мы с Ландо — напарники. Наш безусловный приоритет — успех McLaren. Всё остальное — лирика. Он развернулся и ушёл, не дожидаясь продолжения, чувствуя спиной, как фотографы исступленно щёлкают затворами. Они поймали это. Эту долю секунды неприкрытой, болезненной уязвимости. Пока он шёл к VIP-ложе, социальные сети уже разрывались. Заголовок горел неоновым клеймом: Пиастри сломлен доминированием Норриса? Стеклянная гармония McLaren разлетелась вдребезги в Барселоне. Когда Оскар вошёл в прохладу кондиционированного помещения, Ландо уже был там. Он небрежно прислонился к стойке, сжимая в руке бутылку воды так сильно, что пластик жалобно похрустывал. Его взгляд был прикован к монитору под потолком, где по кругу крутили ту самую новость. Норрис не пошевелился. Не было ни подначек, ни шуток про Оскара-робота. Ландо просто смотрел на него. В его глазах, обычно ясных и искрящихся, теперь плеталась вязкая, тёмная муть. Это был взгляд, который Оскар не мог расшифровать, как ни пытался: в нем дрожало мучительное, едкое чувство вины, перемешанное с каким-то извращённым, холодным удовлетворением хищника, который сам загнал себя в клетку, лишь бы не признаваться в поражении. — Привет, Оскар. Голос Логана Сарджента заставил Оскара затормозить так резко, будто он нажал на педаль тормоза в шпильке после длинной прямой. Логан стоял у входа в спортзал, его плечи были напряжены, а лоб прорезала глубокая складка искреннего, честного беспокойства. Он не просто стоял — он преградил путь, вынуждая Оскара выйти из своего анабиоза. Логан понизил голос до едва различимого шёпота, защищая их от лишних ушей: — Ты вообще в порядке, чувак? Тебя в последнее время словно... не существует. Ты какой-то призрачный. В групповых чатах от тебя ни звука, на шутки не реагируешь. Что-то, блядь, случилось в Монако? Что-то, о чём не пишут в официальных пресс-релизах? Оскара захлестнула тяжёлая, липкая волна стыда, обжигая внутренности. Он посмотрел на Логана — одного из немногих людей в этом змеином логове паддока, кто действительно знал его настоящего, без спонсорских нашивок. И ложь, которая уже была готова сорваться с губ, показалась тяжёлой, как свинец. Он физически не мог произнести это вслух. Не мог выплюнуть правду: Ландо Норрис стоял передо мной на коленях, задыхаясь от собственной жажды, а через час вышвырнул меня из своей жизни, заявив, что я — досадная ошибка. — Я просто выжат, Логан, — голос Оскара звучал ровно, пугающе безжизненно. — Три гонки подряд — это не шутки. Мой мозг сейчас на семьдесят процентов состоит из телеметрии и данных симулятора. Я просто сосредоточен. Логан прищурился, его взгляд метнулся через плечо Оскара туда, где на другом конце комнаты за ними, не мигая, наблюдал Ландо. — Данные, значит? Точно. Потому что обычно, когда ты говоришь о данных, у тебя не бывает такого вида, будто тебя сейчас вывернет прямо здесь, на ковёр, — Логан скептически скрестил руки на груди, и в его голосе прорезалась сталь. — Слушай, если этот британский золотой мальчик ведёт себя как законченный придурок и давит на тебя — просто скажи мне. Я серьёзно. — Он не давит, — Оскар ответил слишком быстро, почти выкрикнул, защищая того, кто только что нанёс ему удар в спину. — Всё в норме, Логан. Правда. Он буквально протиснулся мимо Сарджента, кожей ощущая его подозрительный, тяжёлый взгляд. Оскар Пиастри был гонщиком мирового класса, но теперь, скрываясь в спасительной полутени гаража McLaren, он осознал страшную вещь: он стал лжецом мирового класса. Виртуозом самообмана. Магуи не было в Барселоне. Глянцевый мир Милана и Лиссабона затянул её в водоворот съёмок для модных журналов, оставив Ландо без его привычного громоотвода. Без неё Норрис выглядел так, будто у него выбили почву из-под ног. Оскар видел это на утреннем брифинге. Ландо был взвинчен до предела, напоминая натянутую струну, которая вот-вот лопнет и хлестнет по глазам всех присутствующих. Он поминутно выхватывал телефон, его пальцы выстукивали по столу рваный, лихорадочный ритм, абсолютно не попадающий в такт обсуждению стратегии. Без своего щита в виде идеальной семейной картинки, к которой можно было сбежать в конце дня, Ландо казался оголённым нервом. Каждый раз, когда Оскар переступал порог комнаты, Ландо резко вскидывал голову. На долю секунды его глаза расширялись — в них плескался первобытный, дикий испуг, — но затем на лицо мгновенно натягивалась эта фальшивая, блестящая профессиональная маска. Отсутствие посторонних делало воздух в автодоме McLaren ядовитым. Здесь, в узких стерильных коридорах, не перед кем было играть роль. Ни вспышек камер, ни улыбающейся девушки рядом — только они двое, движущиеся навстречу друг другу по неминуемой траектории, как тектонические плиты. Медленно, неотвратимо, с колоссальным зарядом подавленной, разрушительной энергии. В какой-то момент Оскар заметил Ландо у запасного выхода из банкетного зала. Тот стоял совершенно один, глядя на копошащуюся внизу толпу. На мгновение — всего на один короткий вдох — Норрис снова стал тем самым мальчишкой с крыши склада: плечи ссутулены, голова втянута, взгляд потерянный, ищущий дорогу домой, которой больше не существовало. В груди Оскара что-то хрустнуло. Сочувствие — это чертовски опасный яд для гонщика. Ему невыносимо захотелось подойти. Сократить эти несчастные пять метров, положить руку на это напряженное плечо и спросить: — Ландо, какого хрена мы творим? Но память была быстрее эмоций. Она услужливо подкинула ледяной тон его голоса. Она напомнила ему хлёсткое: Уходи, Оскар. Оскар до боли в суставах сжал ручку сумки со шлемом. Его костяшки побелели. Он резко развернулся и зашагал в противоположную сторону, вглубь моторхоума, оставляя Ландо одного. Одного против палящего солнца, против собственного вранья и против тишины, которая кричала громче любого трибунного рёва.

***

Зак Браун обожал термин «командная гармония». В его понимании, эта капризная субстанция лучше всего синтезировалась в стерильных условиях элитных ресторанов, с помощью запредельно дорогих стейков слабой прожарки и терпкого красного вина, цена за бутылку которого равнялась годовому бюджету небольшого города. В четверг вечером Готический квартал Барселоны замер, когда старший инженерный состав и оба пилота McLaren оккупировали закрытый зал, где пахло старым камнем, дорогим парфюмом и тщательно скрываемой ложью. — За первый подиум McLaren в этом сезоне! — громогласно провозгласил Зак, и его голос, сочный и самоуверенный, буквально утопил в себе хрустальный звон бокалов. Оскар сидел неподвижно, чувствуя, как внутри него завязывается тугой узел. По иронии судьбы — или из-за чьего-то садистского плана рассадки — он оказался прямо рядом с Ландо. Плечом к плечу. Это был логистический кошмар, тактическая ловушка, из которой не было выхода. Для камер SMM-менеджера, которая порхала вокруг стола, как назойливое насекомое, они выглядели безупречно. Золотые мальчики британского автоспорта. Они обменивались вежливыми, отфильтрованными до стерильности репликами о температурных датчиках трассы, жаловались на быстрый износ софта и обсуждали кочковатый асфальт. Они улыбались ровно тогда, когда на них наставляли объектив, демонстрируя ту самую гармонию, за которую Зак платил чеком с пятью нулями. Но там, под тяжёлой, доходящей до пола льняной скатертью, разворачивалась совсем другая гонка. Без правил и ограничений по треку. В середине основного блюда Оскар сосредоточенно терзал невинный кусок морского окуня. Он не поднимал глаз, боясь, что если посмотрит налево, то весь этот карточный домик профессионализма рухнет к чертям собачьим. Он изучал текстуру рыбы так, будто в ней были зашифрованы настройки дифференциала. И в этот момент его прошило насквозь. Мощный, судорожный электрический разряд прошел по позвоночнику, когда нога Ландо под столом пришла в движение. Сначала это было почти незаметно — случайное касание ткани о ткань. Но через секунду лодыжка Норриса — намеренно, твёрдо, без тени сомнения — прижалась к ноге Оскара. Пиастри замер, и нож в его руке едва заметно звякнул о фарфор. Сердце в груди пустилось в безумный галоп, выбивая ритм SOS. Это не было случайностью. Это был вызов. Провокация. Наглый, мать его, саботаж. Ландо в этот момент продолжал непринужденно беседовать с инженером по моторам, прихлебывая вино, будто его тело не жило сейчас своей собственной, предательской жизнью. Нога Норриса не просто касалась его — она транслировала жажду. Она горела сквозь брюки, требуя внимания, требуя реакции, требуя, чтобы Оскар вспомнил всё: и Монако, и тесные объятия, и ту грёбаную «ошибку», за которую теперь хотелось либо ударить, либо поцеловать до кровавых трещин на губах. Оскар чувствовал, как потеют ладони. Ландо вёл свою игру — грязную, противоречивую, сводящую с ума. Он публично открещивался от их близости, называл их связь «выдумкой СМИ», а теперь, здесь, в полумраке ресторана, искал его тепла, как утопающий ищет обломок мачты. Это было жалко. Это было красиво. Это было невыносимо. Оскар стиснул зубы так, что заболели виски. Он чувствовал каждое микродвижение чужой лодыжки, чувствовал, как Ландо слегка надавливает, словно проверяя его на прочность. Внутри Оскара боролись два желания: отодвинуться, разорвав этот порочный контакт, или податься навстречу, заставляя этого запутавшегося британского ублюдка захлебнуться собственной смелостью. — Оскар, ты согласен насчет третьего сектора? — вдруг обратился к нему Зак, прерывая его внутреннюю агонию. Пиастри медленно поднял взгляд. Его глаза встретились с глазами Ландо. В них не было профессионализма. В них была бездонная, засасывающая пустота, смешанная с немым криком о помощи. Норрис смотрел на него в упор, его зрачки были расширены, а рука, сжимающая бокал, слегка подрагивала. — Да, — выдохнул Оскар, не разрывая зрительного контакта и чувствуя, как нога Ландо продолжает вжиматься в его голень под скатертью. — Я согласен. Там чертовски сложно удержать равновесие. Он имел в виду не трассу. И, судя по тому, как Ландо внезапно сглотнул, тот всё прекрасно понял. Оскар ждал, что Ландо отстранится. Но вместо этого он опустил руку под скатерть и провёл пальцами по бедру Оскара. Движение было настолько тонким, едва уловимым, что любой случайный свидетель решил бы, будто австралиец просто заслушался очередным красочным байками Зака Брауна о триумфе в «Ле-Мане» в девяносто пятом. Но реальность была куда более удушающей. Оскар застыл с полуоткрытым ртом, вилка зависла в паре дюймов от тарелки, а её серебряные зубцы дрожали в мелком, почти незаметном ритме. Кислород в легких внезапно кончился, сменившись густым, раскаленным свинцом. Он ждал. Ждал немедленного опровержения, короткого рывка назад. Он затаил дыхание, давая Ландо шанс осознать, что тот забрёл слишком далеко в тесном пространстве под столом, и отодвинуться, пробормотав дежурные, профессионально-холодные извинения. Никаких извинений не последовало. Блять, вообще никаких. Вместо того чтобы отступить, Ландо ещё больше навалился. Он не просто коснулся — он с силой впечатал свою лодыжку в ногу Оскара, и этот тяжёлый, невыносимо настойчивый контакт, казалось, прожег плотную ткань брюк насквозь, до самой кости. Это был не случайный толчок на повороте. Это был якорь, брошенный в самую пучину. Безмолвная, почти безумная попытка выйти на связь на запрещенной личной частоте прямо здесь, посреди званого ужина, под прицелом десятков глаз. Сердце Оскара сорвалось в бешеный, рваный галоп, выбивая в рёбра физический протест против этой психологической пытки, которую устроил Норрис. В этом жесте читалась головокружительная, почти тошнотворная жестокость. Всего несколько часов назад в гараже Ландо смотрел сквозь него, словно Оскар был пустым местом, прозрачным стеклом, не заслуживающим даже тени внимания. А теперь он прижимался к нему под столом с такой собственнической хваткой, которая оглушительным эхом возвращала их в ту проклятую ночь в Монако. Самым жутким было то, что Ландо даже не сбился с мысли. Он слегка подался вперёд к специалисту по аэродинамике, вальяжно жестикулируя бокалом с вином, и с азартом обсуждал нюансы закрылков переднего крыла и способы снижения лобового сопротивления. Его голос лился уверенно, легко, пересыпаемый тем самым фирменным мальчишеским смехом, который заставлял спонсоров подписывать любые чеки, а фанаток — рыдать от восторга. Для всех присутствующих он оставался золотым мальчиком McLaren, иконой профессионализма и обаяния. Для Оскара же он в эту секунду был последним мерзавцем, изощрённым садистом, от чьей близости кожа буквально плавилась. Этот контраст — ледяное безразличие днем и лихорадочный, отчаянный контакт под скатертью — выбивал из-под Пиастри последние опоры. Ландо выглядел как человек, который сам не понимает, зачем он это делает, но просто не может иначе. Он выглядел потерянным в своем собственном вранье, тянущимся к единственному человеку, который видел его настоящим, даже если это причиняло им обоим невыносимую боль. Оскар чувствовал, как по его позвоночнику стекает капля холодного пота. Ландо надавил еще сильнее, почти до синяков, и это было похоже на мольбу, замаскированную под агрессию. В этом микродвижении было столько невысказанного дерьма, столько разбитых надежд и подавленного желания, что Оскару захотелось либо закричать, либо перевернуть этот чертов стол и вытащить Норриса на свежий воздух, чтобы наконец-то закончить то, что они начали в Монако. Но он продолжал сидеть, стиснув пальцами вилку, пока серебро не впилось в кожу, и смотреть в свою тарелку, чувствуя себя соучастником самого красивого и самого грязного преступления в истории Формулы-1. Рядом с ними Зак Браун беззаботно хохотал над какой-то очередной удачной шуткой, и этот раскатистый, по-американски уверенный смех гулко вибрировал в ушах, превращаясь в пытку. Оскар чувствовал, как по виску медленно, словно порезанная вена, ползёт ледяная капелька пота. Сердце в груди выбивало рваный, сумасшедший ритм, грозя проломить рёбра. Пиастри всё ещё не мог осознать масштаб этой изощрённой жестокости: игнорировать его звонки, исчезнуть из реальности на несколько суток, вычеркнуть из жизни, а потом, как ни в чём не бывало, собственнически коснуться его колена под столом. И делать это именно сейчас, когда генеральный директор McLaren сидит всего в трёх стульях от них, излучая успех и полное неведение. Когда ужин наконец подошёл к концу и команда, шурша дорогими пиджаками и обмениваясь дежурными любезностями, начала растекаться по машинам, Ландо поймал его. Он перехватил руку Оскара в густой, пахнущей старым камнем и дорогим парфюмом тени под аркой ресторана. Пальцы Норриса сомкнулись на запястье подобно капкану — горячие, влажные, неоспоримые. — Ты не отстранился, — выдохнул Ландо прямо в лицо, и его голос, обычно звонкий и ребячливый, сейчас звучал низко, с хриплыми, надтреснутыми нотками. В этом шёпоте не осталось ни грамма профессиональной этики, ни капли того образа, который он так старательно скармливал прессе. Только голая, пугающая нужда. Оскар рванул руку на себя, разрывая контакт, словно от прикосновения к оголённому проводу. Его глаза, обычно спокойные, как застывшее озеро, потемнели, наливаясь свинцовой усталостью и глухой, выверенной яростью. — Я вообще не пошевелился, Ландо. Это, блять, разные вещи, — процедил он, и каждое слово падало между ними тяжёлым булыжником. — Не смей путать мой паралич с осознанным выбором. — Оскар… — Ландо качнулся вперёд, его лицо в неверном свете уличных фонарей выглядело болезненно бледным, почти прозрачным. Он казался потерянным в собственной игре, запутавшимся в тех сетях, которые сам же и расставил. — Иди, Ландо. Свали к чертям, — Оскар почти рявкнул это, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. — Позвони Магуи. Свистни своей верной тени. Я более чем уверен, что она до смерти скучала по своему «Дому», пока ты тут развлекался, проверяя мои нервы на прочность. Пиастри развернулся на пятках, чувствуя, как позвоночник превращается в стальную струну. Он вышел в прохладную, пропитанную морской влагой барселонскую ночь, даже не оглянувшись. Ему не нужно было смотреть назад, чтобы знать: Норрис всё ещё стоит там, в тени арки, раздавленный собственной трусостью и этим нелепым, отчаянным желанием обладать тем, что он сам же планомерно уничтожал последние месяцы. Воздух Барселоны казался слишком густым, чтобы им дышать, а тишина после смеха Брауна и шёпота Ландо била по барабанным перепонкам сильнее любого мотора. Оскар шёл к машине, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, пытаясь перебить одну боль другой — более понятной и честной.

***

Пятничное послеполуденное солнце не просто светило — оно плавило мир, превращая трассу в вибрирующую, коварную ленту раскаленного асфальта, сочащуюся миражами. В тесном коконе кабины воздух застыл, превратившись в густой коктейль из запаха огнеупорного номекса, едкого аромата перегретого углеволокна и собственного пота. Легкие Оскара горели, пока он втискивался в сиденье, готовясь к квалификационному безумию. — Так, Оскар, открываем круг, — сухой голос инженера в наушниках прорезал статику, как скальпель. — Отставание от Ландо — четыре секунды. Он тоже на прогреве. Давай, парень, жми. Пиастри коротко щёлкнул переключателем на руле и этот звук стал детонатором. Рёв двигателя за спиной сорвался в яростный крик, заполняя все пространство и — наконец-то — выжигая из головы навязчивый белый шум последних дней. Здесь, на грани трехсот километров в час, мир сужался до апексов и светодиодных индикаторов переключения передач. Здесь не существовало Магуи, не существовало былых ошибок и, самое главное, не существовало Ландо. Только физика, инерция и чистая, незамутненная скорость. Он не просто ехал — он летел, едва касаясь земли. Первый поворот он прошил по идеальной траектории, чувствуя, как шины исходят визгом, отчаянно цепляясь за жизнь на самой кромке сцепления. Ко второму сектору мониторы в боксах окрасились в фиолетовый — цвет превосходства. Оскар видел впереди, на самом краю горизонта, дрожащую точку болида напарника. Он догонял. Он всегда его догонял, даже когда клялся себе остановиться. А потом реальность треснула. Девятый поворот. Ландо закладывал его на пределе, когда из задней части его болида вырвался предательский, жирный клуб сизого дыма. Мелочь, по сути — сбой датчика, секундная потеря тяги, — но Норрис среагировал так, будто у него под задницей взорвалась мина. Он не просто сбросил скорость. Он ударил по тормозам, внезапно и нелепо выставившись прямо посреди траектории, словно растерянный турист на оживленном перекрёстке. Оскар, вылетевший из слепого поворота на полном газу, на мгновение перестал дышать. Перед глазами, застилая обзор, вспыхнуло заднее крыло машины Ландо. — Ого! Какого черта! Блядь! — яростный вскрик Оскара утонул в шлемофоне, подчиняясь не воле, а чистым, первобытным рефлексам. Мир за визором превратился в безумный калейдоскоп из оранжевого пластика и серого полотна. Он рванул руль влево, выламывая кисти; MCL60 опасно накренилась, протестуя всем своим сверхтехнологичным нутром и скрежещущим эхом пронеслась по зубчатому желтому поребрику. Машину сорвало, заднюю часть повело в танце смерти в сторону гравийной ловушки, но Пиастри вцепился в управление мёртвой хваткой, буквально вырывая болид из пасти вылета. Секундный хаос оставил после себя руины. Шины были пробиты, вибрация от разбитой подвески передавалась в позвоночник, выбивая зубы. — Что это, нахуй, было? — голос Оскара в радиоэфире звучал как скрежет металла по стеклу, хриплый и сорванный. — Ландо только что... он просто припарковался посреди поворота! — Понял, Оскар. Принято, — голос инженера дрогнул, пытаясь сохранить профессиональную сталь. — Ландо сообщил о кратковременной потере мощности. Мы копаем телеметрию. Просто дотяни машину до боксов. Держись на этом круге, парень. Держись. Оскару не нужны были отчёты. Ему не нужна была телеметрия, чтобы почуять запах лжи, который был острее, чем гарь от тормозов. Как только колёса замерли в боксах, он вылетел из кокпита, не дожидаясь помощи механиков. Балаклава была сорвана с головы одним резким движением, открывая раскрасневшееся, залитое потом лицо и бешеный взгляд. Он не пошёл в комнату отдыха. Он направился прямиком в дальний конец гаража, туда, где Ландо, уже избавившись от комбинезона до пояса, что-то тихо втирал группе инженеров. — На одно слово, — отрезал Оскар. Это не была просьба. Это был смертный приговор любому, кто встанет у него на пути. Пиастри не стал ждать милостивого кивка или оправданий. Его пальцы, еще дрожащие от переизбытка адреналина, впились в рукав огнеупорной майки Ландо. Он буквально отшвырнул напарника в сторону, затаскивая его в узкую, пропахшую резиной щель между двумя гигантскими штабелями шин. Теснота пространства сжимала лёгкие, заставляя их дышать одним воздухом на двоих — тяжёлым, токсичным, электрическим. — Какого хрена ты творишь, Ландо? — прошипел Оскар, нависая над ним. Грудь ходила ходуном, а в голове все еще стоял визг шин. — У тебя был глюк датчика, не смеши меня. Ты не терял движок полностью. Ты мог докатиться, мог уйти с траектории. Но ты замер, блядь, прямо в апексе. Ты чуть не впечатал нас обоих в стену! Ландо прислонился спиной к холодным покрышкам и эта поза была слишком расслабленной, чтобы быть правдивой. Он выглядел измождённым до прозрачности: тёмные провалы под глазами на бледном лице казались почти чёрными, а губы были искусаны в кровь. В нем не было ярости — только пугающая, звенящая пустота, в которой Оскар тонул каждый раз, когда пытался найти в нём прежнего друга. — Это была механическая неисправность, Оскар, — голос Ландо был ровным, как кардиограмма покойника. — Машина заглохла. Я среагировал на потерю тяги. Вот и всё. Смирись. — Ты в гонках с семи лет, — Оскар сделал шаг еще ближе, сокращая дистанцию до критической, так что их носки почти соприкоснулись. Его голос упал до угрожающего, вибрирующего баритона. — Ты не реагируешь как новичок, бросая газ в середине скоростной дуги, когда твой напарник летит за тобой на лучшем круге выходных. Ты знал, где я. Ты чувствовал меня кожей, Ландо. Не смей мне лгать. Ландо наконец поднял голову. В его глазах вспыхнул опасный, лихорадочный огонь — вызов, смешанный с чистой, незамутнённой провокацией. Он смотрел на Оскара так, словно хотел, чтобы тот его ударил. Или поцеловал. Или уничтожил любым другим доступным способом. — Может, и так, — Ландо склонил голову набок и его губы искривились в тени той самой жестокой, ядовитой улыбки, которую он надевал как броню. — Может, я просто стал таким же чертовски рассеянным, как и ты в последнее время? Или тебе не нравится, когда правила игры меняются без твоего ведома? Оскар почувствовал, как внутри всё скручивается в тугой узел. Кулаки сжались сами собой, костяшки побелели. — Ты сделал это нарочно? Ты сорвал мне круг... ради чего? Ландо издал короткий, сухой смешок, лишённый всякого веселья. — А ты бы мне поверил, если бы я сказал нет? — он подался вперёд, почти касаясь лицом щеки Оскара, обдавая его жаром своего дыхания. — Ты ведь уже всё для себя решил. Ты всегда всё решаешь за нас обоих, великий и непоколебимый Оскар Пиастри. Тишина, рухнувшая между ними, была тяжелее, чем перегрузки в Красной воде. Она давила на барабанные перепонки, искрила от невысказанной боли и того дерьма, которое они накопили за месяцы взаимных предательств. Оскар смотрел на него — на это хаотичное, сломленное чудо, которое тянулось к нему и одновременно отталкивало с силой ядерного взрыва — и понимал: Ландо больше не играет по правилам. Он начал выжигать землю, по которой они оба шли. Профессионализм, которым они прикрывались как щитом, превратился в заточенное лезвие, направленное прямо в сердце. — Не лезь ко мне, Ландо, — прошептал Оскар и этот шёпот был страшнее крика. Он схватил Норриса за подбородок, заставляя смотреть на себя, чувствуя пальцами мелкую дрожь его челюсти. — Ни на трассе, ни в моей голове. Выбери что-то одно, блядь. Потому что оба фронта ты не потянешь. Ты просто сдохнешь под этим давлением и я не буду тем, кто станет тебя откачивать. Он отпустил его так резко, будто обжёгся, и вышел из тени шин, оставляя Ландо одного в этой душной, полумрачной тишине, где запах жжёной резины казался запахом их общих несбывшихся надежд.

***

Солнце начало медленное, театральное падение за горизонт, заливая трассу Барселона-Каталония густым, как мёд, янтарным светом и отбрасывая на асфальт длинные, изломанные тени. Жара не ушла — она просто сменила агрессию на изнуряющую вязкость. В раскаленном воздухе, дрожащем от электрического гудения финальной битвы, застыл ядовитый коктейль из запаха жжёной резины и несбывшихся ожиданий. Оба McLaren выгрызли себе путь в третий сегмент, но в боксах стоял такой могильный холод, что, казалось, стены покроются инеем. Механики двигались в звенящей тишине, обходя болиды с той осторожной грацией, с какой сапёры приближаются к неразорвавшимся снарядам. Одно неловкое слово — и всё это оранжевое величие взлетит на воздух. Когда на телеэкранах вспыхнул сплит-скрин, мир затаил дыхание. Слева — шлем Ландо, бешеное пятно неоновых всполохов, мечущееся в попытке обуздать физику. Справа — камера на машине Оскара, транслирующая холодную, почти пугающую безупречность. — Эти двое срослись на таймингах! — гремел голос комментатора, срываясь на экстаз. — Плохо это или хорошо, но они неразлучны, как сиамские близнецы с ножами за спиной. Посмотрите на разницу: Норрис буквально дерётся с рулевой рейкой, он насилует машину, выжимая из нее жизнь, в то время как Пиастри... Господи, он ведёт так, будто едет по рельсам в собственной голове! Оскар внутри шлема пребывал в состоянии ледяного транса. Весь мир — ужины, ноющая лодыжка, гребаные протоколы и недосказанные слова — схлопнулся до крошечной точки на приборной панели. Призрачное время Ландо горело перед глазами красной мишенью, дразнящим фантомом, который нужно было уничтожить. Первый сектор: они шли вровень, ноздря в ноздрю, разделенные лишь атомами времени. Второй сектор: Ландо, этот чёртов гений высокоскоростных дуг, рванул вперёд, выгрызая десятую долю секунды. Его агрессия была почти осязаемой, он летел сквозь повороты так, словно пытался сбежать от самого себя. Но на последнем отрезке — там, где техничная, изматывающая шикана требовала не ярости, а хирургической точности и ледяного спокойствия, — Оскар нанёс удар. Его движения стали текучими, как ртуть; разум наконец поймал тот самый глубинный ритм машины, который Ландо так отчаянно и неуклюже пытался имитировать. Оскар не боролся с болидом — он стал его частью. Финишная черта пересекла визор. P5. 1:11.703. Ровно через одну секунду хронометраж зафиксировал Ландо. P6. 1:11.782. Семьдесят девять миллисекунд. Меньше, чем один удар пульса. Почти ничто — и всё одновременно. Впервые с того момента, как их хрупкий мир разлетелся в щепки в Монако, Оскар официально оставил напарника позади, в пыли своего величия. Когда болиды замерли в закрытом парке, тишина в гараже стала такой густой, что её можно было резать скальпелем. В любой другой день P5 и P6 вызвали бы фейерверк из поздравлений, но сейчас механики лишь сухо переглядывались. Праздновать триумф одного над другим в этой паре было равносильно танцам на минном поле. Оскар выбирался из кокпита медленно, чувствуя, как пропитанный потом комбинезон липнет к коже, словно вторая, ставшая тесной чешуя. Он начал отстегивать устройство HANS, когда боковым зрением уловил движение. К нему шёл Ландо. Камеры, почуяв кровь и драму, кружили над ними стервятниками, объективы жадно ловили каждое микродвижение их лиц. Ландо замер прямо перед ним. Никакого тепла, никакой искры. Он протянул руку — жест, отрепетированный до тошноты, безупречно профессиональный и бесконечно фальшивый. Его лицо превратилось в маску «Первого номера», холодную и клиническую, как кафель в морге. — Хороший круг, — выдавил Ландо. Его голос был сухим, лишенным всяких эмоций, словно он зачитывал спонсорский контракт. Никакой полуулыбки, от которой у Оскара раньше теплело в груди. Просто галочка в списке дел. Оскар сжал его ладонь. Крепко. Слишком крепко для обычного рукопожатия. Он не позволил Ландо отстраниться, рванув его чуть на себя и впился взглядом в его глаза сквозь затемнённый визор своего шлема. Это был взгляд хищника, который наконец-то загнал свою добычу в угол, где не действуют правила приличия. — Ты по-прежнему просто товарищ по команде, Ландо? — прошептал Оскар. Голос его вибрировал от скрытой угрозы и опасной, почти интимной глубины. На долю мгновения броня Ландо дала трещину. Его глаза вспыхнули — в них на секунду отразился тот самый потерянный, искренний мальчишка с крыши, который так отчаянно нуждался в том, чтобы его спасли от его же собственного яда. Он дёрнулся, вырывая руку из захвата Оскара, будто обжёгся об открытое пламя. Ландо не ответил. Не смог. Он резко развернулся на каблуках и зашагал к весам, сутулясь под весом невидимого груза. Его тонкий, бесконечно одинокий силуэт на фоне угасающего испанского солнца выглядел так красиво и так неправильно, что у Оскара внутри всё перевернулось. Он стоял и смотрел ему в спину, чувствуя, как вкус победы на языке превращается в пепел. Семьдесят девять миллисекунд — это была дистанция их триумфа. И бесконечность их общей боли.

***

В гостиничном номере стояла тишина — тяжёлая, вакуумная, почти осязаемая. Последние два часа Оскар, словно в трансе, сверлил взглядом мерцающий экран ноутбука. Разноцветные кривые телеметрии на графике, которые обычно были для него азбукой жизни, вдруг вытянулись в одну бесконечную, монотонную линию, напоминающую сигнал кардиомонитора в палате смертника. Желудок сводило от пустоты, но еда вызывала лишь тошноту. Сон? Смешно. Мысли о сне казались издевательством. Победа над Ландо, к которой он так стремился, на вкус оказалась не шампанским, а серой пылью и пеплом. Это был трофей, вырезанный из костей их разрушенной дружбы. Тишину, как выстрел в упор, разорвал резкий, настойчивый, почти истеричный стук в дверь. Оскар медленно перевел взгляд на часы. 23:45. Для тренера — слишком поздно, для стратегов — бессмысленно. Сердце в груди споткнулось, а затем пустилось в тяжёлый, неритмичный пляс, отдаваясь глухими ударами в самых кончиках пальцев. Он встал, чувствуя, как немеют ноги, и подошёл к двери. Щелчок замка прозвучал как детонатор. На пороге стоял Ландо. Никакого пафосного командного поло, никаких спонсорских часов или сияющего смокинга. На нем была помятая чёрная толстовка, капюшон едва скрывал хаос на голове, а глаза — господи, эти глаза — были налиты кровью, широко распахнуты и полны такого невыносимого, голого отчаяния, что Оскару захотелось зажмуриться. Весь напускной лоск золотого мальчика Формулы-1 остался там, в паддоке, под софитами. Здесь, в тусклом свете коридора, стоял просто Ландо — изломанный, потерянный и опасно, запредельно близкий. Между ними мгновенно выросло звенящее, наэлектризованное напряжение. Воздух в проёме стал плотным, как перед грозовым разрядом, когда озон забивает лёгкие. Они молчали, но это молчание было громче любого крика. Оскар видел, как дрожит кадык на шее Ландо, как тот судорожно сглатывает слова, которые не решается произнести. — Ландо? — выдохнул Оскар и его голос сорвался на едва слышный шёпот, в котором смешались страх и безумная надежда. Норрису не нужны были слова. Ему, блядь, вообще ничего больше не было нужно от этого лживого, формального мира. Он сорвался с места, бросаясь вперед с первобытной, сокрушительной силой. Его ладони — грубые, горячие — впились в лицо Оскара, пальцы запутались в волосах. Он впечатал Пиастри спиной в стену так, что из лёгких выбило остатки кислорода. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, отрезая их от реальности и в ту же секунду Ландо впился в его губы жадным, солёным от слез и пота поцелуем. Это не было нежностью. Это была катастрофа. В этом поцелуе было всё: яростное отрицание их профессионального маскарада, горечь Монако, соль их бесконечных ссор и то самое отчаяние человека, который тонет и пытается вдохнуть жизнь прямо из чужого рта. В голове Оскара вспыхнул ослепительный белый шум. На три коротких, бесконечных секунды он просто сдался. Сгорел. Его руки сами собой нашли плотную ткань толстовки Ландо, сминая ее, притягивая это дрожащее тело к себе так близко, чтобы между ними не осталось даже намека на пространство. Он отвечал на поцелуй с той же больной, изголодавшейся страстью, выплескивая всю ту ярость и любовь, что копил месяцами. А затем... затем реальность ледяным, колючим душем обрушилась на него. Сначала перед глазами всплыли холодные застенки MTC, потом — его собственное лицо в зеркале, когда он клялся больше не терять самообладание. Он вспомнил холодный пол своей квартиры и удушающую истерику, слёзы, боль, которая образовалась, потому что Ландо хладнокровно и жестоко его отверг. И, как последний гвоздь в гроб этого момента, в памяти вспыхнули ядовитые посты Магуи, каждое слово которых жгло хуже кислоты. Они не могли быть вместе. Это было самоубийство. Это было предательство самого себя. Оскар резко, с остервенением уперся ладонями в грудь Ландо. Он толкнул его с такой силой, что тот, не ожидая отпора, отлетел назад, едва не ударившись затылком о комод. Оскар стоял посреди номера, тяжело и рвано дыша, как после марафонского забега. Волосы были растрепаны, губы горели и опухли, а в глазах вместо недавней жажды вспыхнула яростная, защитная сталь. Это была не злость на Ландо — это была свирепая, дикая ненависть к ситуации, которая заставляла его отталкивать единственного человека, которого он когда-либо по-настоящему хотел коснуться. — Какого хрена с тобой не так, Ландо?! — закричал Оскар, и его голос, обычно ровный и холодный, как лёд в стакане, сорвался на болезненный хрип. — Ты не имеешь права так поступать! Слышишь? Ты не имеешь права четыре дня обходить меня по дуге, делая вид, что незнакомец, а потом вламываться сюда посреди ночи только потому, что тебе, видите ли, стало одиноко! Ландо замер у комода, жадно глотая воздух. Он выглядел не как икона мирового спорта, а как человек, только что переживший крушение и чудом выбравшийся на берег. Этот поцелуй не был планом. Это был животный инстинкт, слепая, отчаянная тяга к единственному источнику тепла в мире, пропитанном ложью. Но ярость в глазах Оскара — то, как он смотрел на него, будто на зараженного или на смертельную угрозу — заставила Ландо мгновенно выставить свои помятые, изрешечённые пулями щиты. — В чем моя проблема? — выплюнул Ландо и его голос задрожал от дикого коктейля из адреналина и обиды. Он с силой вытер рот тыльной стороной ладони, стирая след их общего безумия, его глаза блестели лихорадочным, почти безумным блеском. — Я же здесь, чёрт возьми! Я пришёл! Я не в баре, я не торчу в телефоне, пытаясь забыться — я пришёл к тебе, Оскар. Разве этого мало? — Ты пришёл ко мне, потому что тебе, блядь, скучно! — рявкнул в ответ Оскар, окончательно теряя свое хваленое самообладание. Маска ледяного человека треснула, обнажая кровоточащее нутро. — Ты пришёл, потому что Магуи нет рядом, чтобы играть роль идеальной куклы для прессы, и ты вдруг осознал, что остался наедине со своей пустой головой. Я не твой грёбаный запасной аэродром, Ландо. Я не тот вариант, который достают из ящика, когда в реальной жизни становится слишком тихо. Ландо вздрогнул, словно от физического удара. Каждое слово Оскара впивалось в него колючей проволокой. — Это не то, что ты думаешь! Ни черта ты не понимаешь! Думаешь, я этого хотел? Думаешь, мне в кайф было всю неделю притворяться паралитиком, лишь бы не смотреть в твою сторону, хотя я видел тебя в каждой ёбаной комнате, куда заходил? Он снова рванулся вперёд, сокращая дистанцию, его руки заходили в воздухе, пытаясь поймать хоть каплю понимания. — Я стараюсь, Оск! Я из кожи вон лезу, чтобы делать то, чего от меня ждут! Быть лидером команды, быть удобным партнером, быть ебаным профессионалом... Я просто стараюсь выжить! — Тогда не лезь ко мне! — голос Оскара упал до низкого, вибрирующего от боли рычания. — Нельзя усидеть на двух стульях, Ландо. Нельзя транслировать всему миру, что я — просто коллега и досадная ошибка, а потом приходить в мой номер и целовать меня... вот так. С такой жадностью, будто я — твой последний глоток кислорода. — Да потому что я не знаю, что еще делать! — взорвался Ландо. Плотина рухнула. Его голос задрожал, срываясь на грани истерики, а в глазах заблестели слёзы, которые он больше не мог прятать. Он выглядел абсолютно раздавленным этим миром. — Если я с тобой — я рушу всё. Карьеру, репутацию, покой команды. Но когда я не с тобой... мне кажется, что лёгкие заливают бетоном. Я задыхаюсь, понимаешь? Я просто... я просто пытаюсь найти дорогу домой, Оск. И я подумал... — Я тебе больше не дом, — прошептал Оскар. Эти слова прозвучали в тишине комнаты как звон разбитого вдребезги тонкого хрусталя. — Ты сам из него съехал, помнишь? Ты сам в лицо мне сказал, что всё это было лишь минутной слабостью. Лицо Ландо исказилось в гримасе боли. На долю секунды все его защитные барьеры испарились и перед Оскаром снова оказался тот самый мальчик с крыши склада — хрупкий, измотанный и бесконечно одинокий. — Я просто парень, — прошептал Ландо, цитируя ту самую песню, которая когда-то была их общим секретом. — Я просто парень, Оскар. Я не «Звезда». Я не знаю, как разрулить это дерьмо правильно. Я думал... я был уверен, что ты — единственный, кто всегда всё поймёт. Без слов. По взгляду. — Я так и делал, — Оскар отвел взгляд и в его голосе прозвучала такая запредельная, вековая печаль, что она ощущалась почти физическим весом. — Я понимал тебя лучше, чем себя самого. Но потом ты начал меня уничтожать. Знаешь, Ландо... я могу смириться с тем, что мы напарники. Я могу стерпеть, что ты ведёшь себя как последний мудак. Но я, блядь, не могу вынести того, что ты стал мне чужим. Это убивает меня быстрее, чем любая авария. Ландо застыл посреди комнаты и тишина между ними растянулась, превращаясь в бездонный каньон. Он шёл сюда за исцелением, за коротким мигом тишины в голове, но вместо этого собственноручно вонзил нож в самую глубокую рану. Он посмотрел на Оскара — по-настоящему, без фильтров — и внезапно осознал: этот ледяной щит Оскар выстроил не от журналистов. Он возвел его, чтобы спастись от самого Ландо Норриса. От его хаоса, его эгоизма и его разрушительной любви. — Убирайся, — тихо сказал Оскар, отворачиваясь к окну и демонстрируя напряжённую, как струна, спину. Ландо открыл рот, хотел что-то крикнуть, умолять, объяснить, что он тонет и только рука Оскара держит его над поверхностью, но горло перехватило спазмом. Он посмотрел на затылок Оскара, на его поникшие плечи, и, не в силах больше выносить эту тишину, медленно, словно во сне, попятился к двери.