We hate each other

Испанское солнце не просто светило — оно карало. Раскалённый диск выжигал Барселону, превращая визор Оскара в зеркальный щит, в котором дробились блики трибун и бесконечный асфальт. Пятая позиция. Оскар чувствовал, как сквозь комбинезон просачивается жар, поднимающийся от полотна, словно он замер на крышке огромной печи, но внутри, за рёбрами, в самой глубине сознания, он воздвиг ледник. Никаких лишних вдохов, никаких ненужных мыслей. Только кристальная, режущая плоть пустота. — Сосредоточься, Оскар. Начни с чистого листа, — прохрипел в наушниках голос Тома, пробиваясь сквозь статические помехи и низкий гул прогревающихся моторов. Голос звучал дребезжаще, суховато, как старая киноплёнка, но именно этот звук удерживал Пиастри в реальности. Когда огни стартового светофора погасли, мир перестал существовать как совокупность предметов. Он превратился в вектор. Оскар сорвался с места не как машина, а как хирургический скальпель, вскрывающий пространство. Это был туман абсолютной точности: шины идеально вгрызлись в дорогу, McLaren послушно рванул вперёд, выплёвывая мощь гибридного двигателя. Секунда — и он уже прошивал пространство между зазевавшимся алым боком Ferrari и самой кромкой трассы, где поребрик угрожающе вибрировал под колёсами. К первому повороту он уже выгрыз себе четвертое место. Он не просто ехал — он летел, ощущая себя недосягаемым, почти божественно автономным в этом потоке скорости. Но позади него, в хаосе преследователей, второй McLaren — яркое, неистовое пятно цвета папайи — выглядел как раненый зверь. В узких, вибрирующих зеркалах заднего вида Оскар видел Ландо. И это было зрелище, от которого сводило челюсть. Передняя часть машины Норриса дёргалась, она металась в потоках грязного воздуха, словно пытаясь вырваться из узды. Обычно Ландо резал повороты с грацией ювелира, его стиль был вкрадчивым, текучим, почти нежным. Сейчас же он сражался. Он промахивался мимо апексов на критические сантиметры, он буквально боролся с рулевой рейкой, будто карбоновый корпус болида внезапно обрел собственную злую волю и превратился в заклятого врага. Ландо тонул. Каждый поворот руля отдавался в его предплечьях фантомным сопротивлением, мышцы одеревенели, скованные не физической усталостью, а парализующей невозможностью собрать мысли в кучу. Его разум зациклился, превратившись в душную, герметичную петлю, застрявшую в тишине того самого гостиничного номера. Ночь накануне тянулась вечность и теперь эта вечность настигла его в кокпите. Перед глазами — не трасса, а лицо Оскара. Тот самый взгляд, который Ландо прокручивал на повторе, как заевшую пластинку: ледяное разочарование, пугающее спокойствие и эта окончательность отказа, от которой внутри всё выгорало дотла. Телеметрия на руле мигала цифрами, но они казались бессмысленными символами древнего языка. Голос инженера превратился в белый шум, в гулкое эхо на дне колодца. Я его достал. Я окончательно вывел его из себя, — эта мысль пульсировала в висках громче, чем рёв мотора V6. К 22-му кругу мироздание, казалось, решило окончательно встать на сторону Оскара. Он шёл с неумолимой, почти пугающей эффективностью. Третье место было уже в зоне видимости, отрыв от подиума таял с каждым щелчком DRS. Первый подиум в Формуле-1. Та самая мечта, которая когда-то казалась недостижимой на грязных полях Хейлибери, которая выживала в холодном сиянии мониторов симулятора в Уокинге, наконец-то обретала плоть и кровь. Оскар почти физически ощущал тяжесть кубка в руках, он уже чувствовал едкий, триумфальный запах шампанского. А затем реальность треснула и рассыпалась в прах. Вылетая из скоростного девятого поворота, Оскар по привычке бросил быстрый, профессиональный взгляд в левое зеркало — просто проверить дельту, просто убедиться, что он в безопасности. В эту микроскопическую долю секунды время замедлилось, растягиваясь в тягучую смолу. Он увидел это: задняя часть машины Ландо не заскользила — она буквально взорвалась движением, оторвавшись от асфальта с каким-то противоестественным, механическим стоном, который Оскар услышал даже сквозь беруши. Машину Ландо швырнуло вправо. Это не был занос, это был сбой в матрице, удар чудовищной силы. На скорости почти 250 км/ч оранжевый болид превратился в неуправляемый снаряд. — Ландо?! — голос Оскара сорвался, превратившись в сдавленный хрип. Внутри всё похолодело. Тот лёд, который он так старательно выстраивал в начале гонки, мгновенно превратился в острые осколки, впивающиеся в сердце. Подиум? Кубки? К черту всё это. — Том, подтверди, это Ландо!? Том, отвечай! — он почти кричал в радио, игнорируя все протоколы радиообмена. Пальцы на руле задрожали, и эта дрожь была не от вибрации мотора. Это был первобытный, ослепляющий ужас. Оскар чувствовал себя оголённым нервом, по которому пропустили ток высокого напряжения. Он только что хотел, чтобы Ландо оставил его в покое, но он не хотел, чтобы покой стал вечным. Пожалуйста, только не так. Пожалуйста. Ландо, чёртов ты идиот, просто нажми на кнопку радио, — билось в голове Оскара, пока он вёл машину по трассе, которая внезапно стала чужой и враждебной. Весь его мир сузился до одной-единственной точки — оранжевого болида в зеркале заднего вида. McLaren Ландо не просто сошел с трассы; он катапультировался в другое измерение боли. В то мгновение, когда колеса потеряли связь с грешной испанской землёй, болид взмыл в воздух, превращаясь в безумное оранжево-чёрное веретено. Началась серия чудовищных, тошнотворных бочкообразных переворотов — металл и углеродное волокно кувыркались в мареве раскалённого воздуха, словно выброшенная чьей-то капризной рукой игрушка. Оскар смотрел в зеркала и этот взгляд стоил ему десяти лет жизни. Машина распадалась на атомы: куски карбона разлетались во все стороны, превращаясь в облако острых чёрных осколков, которые издевательски сверкали под безжалостным солнцем, будто конфетти на самых ужасных похоронах в мире. Один оборот. Второй. Третий. Каждый из них казался Оскару мучительно медленным, растянутым, словно пленку в его голове зажевало, пока, наконец, McLaren не замер вверх дном — искореженный, дымящийся остов, больше похожий на груду металлолома, чем на чудо инженерной мысли. Сердце Пиастри не просто пропустило удар — оно рухнуло куда-то в район желудка и перестало биться. Весь воздух из лёгких вышибло невидимым тараном, грудную клетку сдавило так немилосердно, что рёбра, казалось, вот-вот треснут под весом этой тишины. Он не мог дышать. Он забыл, как это делается. В зеркале заднего вида столб пыли поднимался над гравийной ловушкой медленно и торжественно, словно серый погребальный саван, накрывающий всё, что было Оскару дорого. Его руки на руле забились в такой неистовой дрожи, что машина испуганно вильнула, едва не потеряв траекторию на десятом повороте. Мимо него алым росчерком пронесся Ferrari — Сайнс или Леклер, какая к чёрту разница? — возвращая себе третье место в этом бессмысленном карнавале скорости. Но Оскар даже не повел бровью. Подиум? Кубки? Шампанское? Всё это испарилось, оставив после себя лишь вакуум чистого, дистиллированного ужаса. Он едва не выломал кнопку радиосвязи большим пальцем. Голос, вырвавшийся из горла, был лишен его обычной ледяной невозмутимости — это был хриплый, надрывный звук, полный паники. — Том! Это Ландо?! — закричал он, и этот крик, казалось, прорезал эфир. — Это был Ландо?! Скажи мне! В ответ — тишина. Мучительная, звенящая, заполненная лишь белым шумом и гулом его собственного пульса, бьющего в уши, как молот по наковальне. Мир вокруг схлопнулся до размеров этого крошечного динамика в шлеме. Наконец, статика взорвалась треском. — Да, Оскар. Это Ландо, — голос инженера был сухим, как песок на обочине. — Желтый флаг, второй сектор. Оставайся внутри, следи за обломками на траектории. — С ним всё в порядке?! — Оскар сорвался на крик, зрение затуманилось от едкой смеси пота и слёз, которые вышибло чистым адреналином. — Том, мать твою, говори со мной! Ландо в порядке?! Скажи мне, что он на связи, скажи, что он разговаривает! — У нас пока нет информации, Оскар. Сосредоточься на пилотаже. Двойные жёлтые в девятом повороте, — в голосе Тома прорезалось несвойственное ему напряжение, та самая трещина, которая выдавала: в боксах сейчас тоже умирают от страха. Оставшаяся часть круга превратилась для Оскара в бесконечный кошмар в замедленной съемке. Испанский полдень вдруг стал невыносимо холодным. Доехав до места крушения, он сбросил скорость до черепашьей, наплевав на гоночную линию, на шины, на время. Он просто хотел видеть. Машина была неузнаваема. Груда обгоревших, истерзанных кусков углепластика покоилась в гравии, словно скелет доисторического животного. Масляный дым лениво поднимался к небу, смешиваясь с оседающей пылью. И там, в самом центре этого хаоса, Оскар увидел его. Ландо всё еще был в кокпите. Перевёрнутый мир удерживал его только ремнями безопасности. Он сгорбился, его шлем — обычно такой яркий — безвольно прижимался к защитной дуге Halo. Тело слегка покачивалось от вибрации воздуха, создаваемой пролетающими мимо машинами, но в этом движении не было жизни. Ландо не двигался. Ни единого жеста. Ни попытки отстегнуться. Никаких признаков того, что внутри этой искорёженной оболочки еще теплится сознание. Эта тишина, исходившая от обломков, была самым громким, самым невыносимым звуком, который Оскар слышал за всю свою жизнь. — Пожалуйста, Том, скажи мне... Скажи, что он шевелится! — Голос Оскара окончательно сломался. Это был уже не пилот Формулы-1, это был просто человек, чей мир только что разбился вдребезги на скорости 250 километров в час. Хриплый, надрывный стон отчаяния эхом разнёсся по гаражу McLaren, заставляя механиков замереть. — Том! Почему он не двигается?! Почему он, чёрт возьми, просто сидит там?! Оскар продолжал ехать вперёд, но его душа осталась там, в гравии девятого поворота, подвешенная вниз головой вместе с тем, кого он так отчаянно пытался оттолкнуть еще несколько часов назад. — Оскар, мы получили сигнал от маршалов, — голос Тома вклинился в его истерику спустя вечность, которая на деле длилась секунд десять. — Медицинская бригада на месте. Тебе нужно продолжать движение. Режим машины безопасности. Оскар, ты слышишь? Сосредоточься на дельте. Сосредоточься на дельте, — повторил он про себя, и эта фраза прозвучала как самая злая шутка в истории автоспорта. Какая, к чёрту, дельта, когда Ландо там, в этой консервной банке, не подаёт признаков жизни? — Я хочу знать, что он жив, — Оскар произнёс это тихо, почти мёртвым голосом, в котором лязгал металл. — Мне плевать на гонку. Если ты не скажешь мне, что он дышит, я остановлю машину прямо здесь. Это не была угроза. Это была констатация факта. Оскар Пиастри, ледяной человек, оголил все свои нервы сразу и теперь они искрили, выжигая всё его хваленое спокойствие дотла. — Оскар, мы ждем подтверждения... — начал было Том, но замолчал на полуслове. Оскар всхлипнул — позорно, громко, прямо в радиоэфир — и вцепился в руль так, что побелели костяшки пальцев. Живой. Он должен быть живым. — Я не знаю, Оскар… — голос Тома в наушниках дрогнул, став непривычно тяжёлым, пропитанным тем самым свинцовым осознанием катастрофы, которое парализует волю. — Он… он не выходит из машины. Медицинская служба уже на месте. Переходи в режим красного флага, Оскар. Сбавь скорость. Немедленно. Свет на трассе, ещё секунду назад казавшийся золотистым и триумфальным, внезапно окрасился в тревожный, кроваво-красный цвет сигнальных огней. Оскар направлял болид на пит-лейн механически, его тело работало на автопилоте, пока разум метался в тесной клетке черепной коробки. Как только машина замерла в боксах, он не стал дожидаться, пока механики установят вентиляторы охлаждения или поднимут машину на домкраты. Одним резким, рвущим движением он сорвал руль, отбросив его в сторону, и выскочил из тесного кокпита, буквально пролетая сквозь строй ошеломленных механиков к мониторам в глубине гаража. Он стоял там, не снимая шлема, задыхаясь от собственного пульса, который колотил в виски. Перед глазами на огромных экранах разворачивалась трагедия в прямом эфире. Медицинская бригада плотным кольцом обступила то, что осталось от McLaren Ландо. Из-за края кадра с воем и скрежетом вылетела машина скорой помощи, поднимая тучи рыжей пыли. А потом Оскар увидел то, от чего внутри всё окончательно вымерло: маршалы, слаженно и жутко, начали натягивать вокруг искорёженных обломков белые простыни. Ширму. Барьер между жизнью, смертью и объективами камер. Международная трансляция тут же переключилась на безжизненный общий план трассы, где в жарком мареве дрожал асфальт. У Оскара подкосились колени. Мир качнулся и он едва успел мертвой хваткой вцепиться в край тяжёлого металлического ящика с инструментами, чтобы не рухнуть прямо на бетонный пол. — Ландо Норриса доставляют в местный центр неотложной помощи, — пророкотал над трассой холодный, бесстрастный голос диктора, усиленный динамиками. — Идёт расчистка полотна от обломков. Возобновление гонки через двадцать минут. — Возобновление?.. — прошептал Оскар. Слово было горьким, как пепел. Его трясло от ярости, пальцы судорожно рванули застежку шлема, срывая его с головы. Он посмотрел на Тома, затем на Зака, его глаза, обычно спокойные и глубокие, сейчас были широко распахнуты и полны того самого чистого, кричащего безумия, которое бывает у людей, потерявших опору. — Какой, нахуй, рестарт? Как мы можем вернуться туда?! Мы даже не знаем, дышит он или нет! Мы не знаем, живой он или… Я не сяду обратно в эту машину. Ни за что. Том сделал осторожный шаг вперёд, словно приближаясь к раненому зверю. Он положил тяжёлую ладонь на плечо Оскара и понизил голос до вкрадчивого шёпота: — Оскар. Послушай меня. Ты сейчас на четвертом месте. У тебя есть реальный, чертовски близкий шанс на подиум. Пойми, Ландо бы сам этого хотел… Он бы не простил тебе, если бы ты бросил борьбу из-за него. — Плевать я хотел на этот пьедестал! — закричал Оскар, и его голос, сорвавшись на высокой ноте, эхом ударился о металлические стены гаража, заставив присутствующих вздрогнуть. — Мне не нужен кубок ценой его жизни! Он в больнице, понимаете вы это или нет?! Мне нужно быть там! С меня хватит этой ебаной гонки! Он резко развернулся, намереваясь уйти, бросить всё, сорвать с себя этот пропитавшийся потом и страхом комбинезон, но замер. Прямо перед ним, у самого ограждения пит-лейна, стоял Зак Браун. Его лицо было не лицом человека, а маской из холодного корпоративного железа. В этом взгляде не было ни капли сочувствия, ни тени печали — только ледяная, непробиваемая реальность бизнеса, где каждая секунда стоит миллионы. Его глаза говорили Оскару всё, что нужно было знать: Садись в машину, Оскар. Делай свою работу. Иначе последствия будут такими, от которых твоя карьера никогда не оправится. Оскар перевёл взгляд на пустое сиденье своего болида, чернеющее в глубине гаража, а затем — в сторону выезда из паддока, где за воротами скрылась скорая помощь. К горлу подкатила тошнота. Ему стало физически плохо, во рту появился отчётливый вкус меди и предательства. Он чувствовал себя иудой, продающим любовь всей своей жизни за четвёртую строчку в протоколе. И всё же, вопреки каждому нерву, который кричал о протесте, вопреки инстинктам, Оскар заставил себя вернуться в кабину. Он втиснулся в узкое кресло, чувствуя, как ремни безопасности стягивают его тело, словно кандалы. Остаток гонки он проехал как призрак. Его тело выполняло повороты, переключало передачи и следило за износом резины, но мысли были бесконечно далеко — в стерильной тишине больничной палаты, среди белых простыней и писка мониторов. Он финишировал пятым. Без блеска, без борьбы, просто докатив машину до клетчатого флага. Никаких празднований. Никаких дежурных улыбок для спонсоров. Оскар даже не пошёл на обязательный разбор полетов с инженерами. Ему нужно было найти Ландо. Прямо сейчас. Любой ценой.

***

Оскар не пошёл в зал для прессы. Плевать на штрафы FIA, плевать на гнев спонсоров или назревающую пиар-катастрофу, которая наверняка уже разрасталась в социальных сетях со скоростью лесного пожара. Мир за пределами его собственного страха перестал существовать. Он нашел Уилла в задней части моторхоума; лицо инженера было бледным, как полотно, на котором проступали красные пятна от стресса. Оскар схватил его за плечо так сильно, что костяшки пальцев снова побелели. — Где он? — голос Оскара звучал как скрежет металла по асфальту. — Уилл, не смей мне врать. Скажи мне, где он. — Он в центральной больнице, Оскар, — выдохнул тот, едва справляясь с дрожью. — Состояние стабильное. Сейчас проводят обследования, КТ, МРТ... Но он в сознании. По крайней мере, был, когда его грузили в вертолет. Оскар не дослушал. Он не стал ждать ни официального подтверждения, ни разрешения команды. Он сорвался с места и помчался к парковке, все ещё наполовину застегнутый в свой гоночный комбинезон. Оранжевая ткань липла к телу, пропитанная солью и дорожной пылью, а логотип McLaren на груди казался ему не предметом гордости, а раскаленным клеймом позора. Каждое движение напоминало о том, что он продолжал ехать, пока Ландо ломал кости в гравии. В больнице его встретила стена бюрократии. Администратор на стойке регистрации, глядя на него поверх очков, заявила с той ледяной непреклонностью, которая присуща только медицинским работникам: — Вход только для родственников, сэр. Таковы правила. Оскар навис над столом, почти физически подавляя женщину своим присутствием. От него всё еще исходил густой, невыносимый запах горелой резины, пота и отчаяния. Взгляд был пустой, но в самой глубине зрачков пульсировала такая паника, что администратор невольно отшатнулась. — Пожалуйста, — прохрипел он, и этот звук больше напоминал мольбу, чем требование. — Я его... я его напарник. Я его лучший друг. Я был прямо за ним. Я видел, как он разбился. Мне нужно увидеть его живым. Пожалуйста, просто дайте мне убедиться. Женщина посмотрела на молодого человека в нелепом оранжевом костюме. Она увидела не знаменитого гонщика, а мальчишку, чей ужас был настолько осязаемым, что, казалось, его можно потрогать руками. Её лицо смягчилось, морщинки в уголках глаз разгладились. Она наклонилась ближе и прошептала, едва шевеля губами: — Комната 481. Только тише. И не позволяйте старшей медсестре вас заметить. Оскар не нашёл в себе сил на слова; он просто посмотрел на неё так, будто она только что спасла его душу. Это был взгляд-молитва, полный бездонной благодарности. Он нашёл комнату в конце длинного, стерильного коридора. Внутри царила оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным, монотонным пиканьем кардиомонитора. Ландо лежал на высокой кровати, и под этими белыми, накрахмаленными до хруста простынями он казался пугающе маленьким, почти хрупким. Лицо в ссадинах и синяках, бинты, туго обмотанные вокруг рёбер и руки... Но он дышал. Грудь мерно поднималась и опускалась. Сердце Оскара, до этого сжатое в комок, наконец-то пропустило нормальный удар. Силы разом покинули его, будто кто-то перерезал невидимые тросы, удерживающие его в вертикальном положении. Он осел в жёсткое пластиковое кресло у кровати. Наклонившись вперёд, Оскар положил голову на край матраса, стараясь не потревожить капельницы, и осторожно потянулся к руке Ландо. Он крепко сжал его ладонь, медленно поглаживая большим пальцем разбитые костяшки. Я здесь. Я рядом. Я больше никуда не уйду, — молчаливо обещал он каждой клеточкой своего тела. Усталость навалилась тяжёлым одеялом. Оскар уснул беспокойным, рваным сном, уткнувшись лбом в край груди Ландо, чувствуя кожей размеренный, живой ритм его сердца. В больничной палате стоял густой, едкий запах антисептика, который вызывал у Ландо тошноту. Это было резкое, неприятное пробуждение после того, как последним, что он помнил, был запах высокооктанового топлива и ледяной ужас осознания, что земля уходит из-под колёс. Когда он открыл глаза, мир вокруг был размытым пятном ослепительной белизны. В ушах стоял навязчивый, почти насмешливый звук — шипение аппарата ИВЛ где-то за дверью. Голова гудела так, словно ее пропустили через центрифугу, каждый удар сердца отдавался в висках вспышкой боли. Ландо прищурился от режущего света люминесцентных ламп и внезапно ощутил странную, непривычную тяжесть, давящую на рёбра. Это не было похоже на сокрушительный удар об ограждение. Это было тепло. Это было живое, прерывистое дыхание. Зрение постепенно прояснилось. Прямо под его подбородком, уткнувшись в больничную рубашку, покоилась растрёпанная копна каштановых волос. Яркое пятно цвета папайи — плечо гоночного костюма — шуршало под тяжестью склонившейся головы. Оскар. Сердце Ландо сжалось в тугой, пульсирующий узел, и эта колющая, удушающая боль в груди не имела ни малейшего отношения к ушибленной грудине или треснувшим рёбрам. Воспоминания нахлынули на него внезапными, ослепляющими вспышками, как будто кто-то рывками прокручивал старую кинопленку: сухой, костяной хруст задней части машины, отвратительная, тошнотворная невесомость первого переворота, когда небо и земля поменялись местами, пронзительный скрежет металла о безжалостный гравий… а затем пугающее, абсолютное «ничего». Тьма. Он вспомнил тот последний момент в кокпите — холодный, парализующий страх того, что он умирает прямо сейчас, в полном одиночестве, запертый в тесной карбоновой кабине, которая на глазах превращалась в его персональный гроб. Но здесь, в этой тяжёлой, пропитанной антисептиком тишине больничной палаты, был Оскар. Единственный человек, которого Ландо все последние полгода так отчаянно и глупо пытался оттолкнуть, возводя между ними стены из сарказма и притворного равнодушия. Оскар даже не заехал в отель, не остановился, чтобы просто переодеться. Он всё ещё был в своем огнеупорном костюме — помятом, испачканном потом и пылью после гонки, которую он, судя по всему, провел в состоянии глубокого транса, только чтобы сорваться с места и добежать до этой кровати. Ландо попытался пошевелить рукой, неосознанно стремясь коснуться его, сократить это расстояние, но резкая, пронзительная вспышка боли прошила бок, заставив его издать тихий, прерывистый шипящий звук сквозь стиснутые зубы. Этого едва слышного звука хватило. Глаза Оскара распахнулись мгновенно. Он резко выпрямился в кресле, его лицо было изборождено глубокими следами от ткани пододеяльника, на который он опирался, а глаза — налитые кровью, воспаленные от слёз и напряжения — были широко открыты. В них всё ещё плескался тот неподдельный, первобытный и ничем не сдерживаемый ужас, который не утихал с того самого 22-го круга. Он смотрел на Ландо так, словно перед ним был призрак, чудесным образом обретший плоть и кровь прямо здесь, на больничной койке. — Ландо… — выдохнул Оскар. Это не был его обычный, выверенный и защитный голос. Голос Оскара был хриплым, надтреснутым, дрожащим; он звучал так, будто самого Пиастри долго и жестоко протащили лицом по гравию гоночного трека. Ландо приложил колоссальное, почти олимпийское усилие, чтобы выдавить из себя слабую, кривую улыбку, хотя от этого движения щеку прошила боль. — Эй… — прохрипел он, чувствуя, будто в горле застряли горсти сухого испанского песка. — Я… я хотя бы победил? Шутка была жалкой, неуклюжей и почти неуместной, но именно она прорвала плотину, которую Оскар так старательно строил. Пиастри издал странный, прерывистый звук — что-то среднее между рыданием и истерическим смехом. Он откинулся на спинку стула, но даже не подумал отпустить руку Ландо. Напротив, его хватка стала болезненной, отчаянной, почти конвульсивной. — Ты меня так напугал, ты, полный идиот… — голос Оскара сорвался на полуслове, превратившись в шёпот. Он опустил взгляд на их сцепленные руки, его костяшки пальцев побелели от напряжения. — Я видел эти кувырки. Видел, как маршалы подняли белую простыню. Я думал… боже, Ландо, я на полном серьёзе думал, что тебя больше нет. Что это конец. — Я знаю, — прошептал Ландо и его глаза мгновенно наполнились слезами. Они хлынули горячим, стыдливым потоком, обжигая ссадины на щеках. — Прости меня. Пожалуйста, прости меня… за всё. Он тяжело сглотнул, пытаясь унять дрожь в подбородке. Мониторы рядом с ним предательски запищали чаще, отражая его внутреннюю бурю, а грудь сдавило от нахлынувшей искренности. — Я был так рассеян, Оскар. Я входил в эти чёртовы повороты, и всё, что я видел перед глазами — это твоё лицо там, в гостиничном номере. Тот холод в твоих глазах. Я не мог перестать крутить в голове тот бардак, который я устроил между нами. Пытался управлять машиной на скорости двести миль в час, а моя голова… она всё еще была в Монако. Застряла в том вечере. Он посмотрел на Оскара — по-настоящему, без масок, без защитной жестокости или привычного амплуа веселого парня. — Я правда верил, что если буду играть роль, если буду давить в себе эти чувства, то они просто… закончатся. Исчезнут, как стёртые покрышки. Но этого не произошло. Они просто копились внутри, пока не заставили меня потерять контроль над машиной. Я чуть не убился из-за того, что не мог признаться, как сильно я облажался с тобой. Оскар не отдёрнул руку. Он продолжал сидеть в этом дешёвом пластиковом кресле, пока свет из коридора отбрасывал на его комбинезон длинные, усталые тени. Сейчас, без шлема и привычной брони, он выглядел на десять лет старше, чем этим утром. Адреналин окончательно испарился, оставив после себя лишь выжженную, опустошенную усталость. Его голос стал тихим, почти хрупким, лишенным всякой претензии на силу. — Я не хотел возвращаться в кокпит, — признался Оскар, не отрывая взгляда от устойчивой зеленой линии на кардиомониторе, которая теперь была для него важнее любой телеметрии. — Когда дали приказ о рестарте, я просто… стоял там, как вкопанный. Я сказал Тому, что с меня хватит. Сказал Заку прямо в лицо, что я больше не выйду на эту трассу, пока не узнаю, что ты дышишь. Пальцы Ландо слабо дёрнулись в хватке Оскара, его глаза расширились от шока. — Оскар… твой подиум. Ты же был так близко. Это была твоя мечта, твой первый пьедестал… — он закашлялся, и лицо его исказилось от боли. — Ты не должен был… из-за меня… — Мне было плевать на этот чёртов пьедестал, Ландо! — голос Оскара внезапно сорвался, поднявшись на октаву выше. В нем вспыхнула резкая, почти ослепляющая злость — та самая, что рождается из непереваренного страха. Она обжигала, но утихла так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь горький привкус пепла. — Я смотрел на экраны и видел, как они натягивают эту белую, стерильную простыню на твою машину. Я смотрел, как скорая помощь срывается с места и уезжает, увозя тебя внутри, а я… я стоял там и не знал, дышишь ли ты вообще. Ты правда думаешь, что после этого кусок металла в руках что-то значит? Ты правда считаешь, что в такие моменты важна командная динамика или очки в чемпионате? Ландо резко отвёл взгляд, чувствуя, как в горле застрял колючий ком, перехватывающий дыхание. Всю прошлую неделю, каждый час после Монако, он был свято убежден: Оскар справится. Оскар — идеальный, хладнокровный механизм, профессиональный гонщик до мозга костей, который сможет аккуратно подшить их общую ночь к делу как досадную профессиональную ошибку и двигаться дальше. Но сейчас, глядя на то, в каком состоянии находился Пиастри — грязь, въевшаяся под ногти, лицо, покрытое серой гоночной пылью и прочерченное неровными дорожками слёз, — эта иллюзия рассыпалась в прах. Оскар не был машиной. Он был человеком, который наплевал на весь мир, на пресс-конференции и на Зак Брауна, только чтобы сидеть в этой палате. — Мне так жаль, — прошептал Ландо. Голос дрожал, ломаясь под тяжестью слёз, которые он больше не мог и не хотел сдерживать. — Я был идиотом. Я думал… я думал, что если я сделаю вид, что всё это легко, что ничего не произошло, то так оно и будет. Само собой. Я думал, что если останусь с Магуи и буду прилежно играть свою роль золотого мальчика, мне не придётся сталкиваться с правдой. А правда в том, что я до ужаса боюсь того, что чувствую, когда нахожусь рядом с тобой. Я так отчаянно пытался защитить себя, построить этот барьер, но в итоге просто… я просто сломал человека. И себя, и машину, и нас. Он пошевелил пальцами, сжимая руку Оскара — движение было слабым, неуверенным из-за боли в рёбрах, но в нем чувствовалась стальная решимость. — Я не искал в ней спасения или чего-то настоящего, Оскар. Я просто искал убежище. Хотел спрятаться от того, что ты со мной делаешь. Но болид не умеет лгать. Когда я лечу по трассе на скорости двести миль в час, я не могу спрятаться от того, что у меня в голове. А там был только ты. И правда в том, что… я оказался жалким трусом. Оскар тяжело, прерывисто выдохнул, будто из него наконец-то вышел весь воздух, который он задерживал с момента аварии. Он медленно наклонился и прислонился лбом к их соединенным рукам, закрыв глаза. То невыносимое напряжение, что отравляло их пребывание в Барселоне — это демонстративное игнорирование, случайные, болезненные касания под столом на брифингах, тот едва не случившийся краш во второй практике — всё это наконец начало выветриваться из палаты, уступая место чистой, звенящей искренности. — Я не могу быть для тебя чужим, Ландо, — пробормотал Оскар, и его голос, приглушенный тканью простыни, звучал так, будто он признавался в чем-то сокровенном и пугающем. — Я честно пытался. Клянусь, я заставлял себя быть чисто профессиональным напарником. Я выстраивал эти стены каждый чёртов день. Но когда я увидел в зеркале, как твой McLaren выходит из-под контроля… я понял одну вещь. Пусть лучше ты будешь злиться на меня, пусть будешь кричать или игнорировать до конца жизни, но ты должен быть. Жить. Дышать. Не быть с тобой — это больно, но не видеть тебя вообще — это смерть. Ландо осторожно протянул свободную руку. Его движения были скованными, неуклюжими, каждый дюйм давался с трудом, но он всё же коснулся головы Оскара, нежно откидывая спутанные каштановые волосы с его лба. — Давай просто перестанем, — прошептал он, и на его избитом лице появилась легкая, бесконечно усталая, но настоящая улыбка. — Перестанем быть чужими. Вся эта ложь, пиар-стратегии, контракты, правила Зака… ничто из этого не имеет значения. Вообще никакого. Не по сравнению с тем, что мы едва не потеряли друг друга навсегда. Оскар поднял взгляд. Его глаза, всё еще красные и воспалённые, внимательно, дюйм за дюймом, изучали лицо Ландо, фиксируя каждую ссадину, каждый синяк, будто удостоверяясь, что он действительно здесь. — Знаешь, они уже наверняка нас ищут, — тихо сказал Оскар, и в его голосе проскользнула тень его привычной сухой иронии. — Ты пропал с места аварии, я испарился из паддока сразу после финиша. У «большого папочки» сейчас, должно быть, настоящий пожар в заднице. Ландо издал тихий, хриплый звук, который должен был быть смехом, но превратился в болезненный стон, от которого он прикрыл глаза. — Пусть ищут, — выдохнул он, когда боль немного утихла. — Хотя бы один раз в жизни… пусть весь этот мир подождёт нас. Нам нужно время. Впервые за долгое время тишина между ними не была оружием. Она не резала, не колола и не выстраивала преград. Теперь она была их общим щитом. Там, снаружи, мир продолжал безумствовать, захлёбываясь в драме испанского Гран-при: аналитики спорили об очках, стюарды выписывали штрафы, Зак Браун готовил суровые заявления для прессы. Но внутри комнаты №481 время замерло. Имел значение только один звук — синхронный, выравнивающийся ритм двух сердец, которые сегодня чуть не остановились по отдельности, но теперь, наконец, начали биться в унисон.