We hate each other

Больничная палата была захлебнута этим специфическим, стерильным сине-серым светом раннего утра, который не приносит облегчения, а только вытягивает из лиц краски. Ландо, обложенный подушками со всех сторон, наконец-то выглядел значительно больше похожим на человека, на самого себя, хотя расцветающие на скулах и челюсти синяки углубились, налились тяжелым фиолетовым цветом и пошли неприятными желтыми разводами по краям. Каждое его движение отзывалось тупой, тягучей болью где-то под ребрами, напоминая о том, как металл встречается с бетоном на скорости триста километров в час. Оскар не сдвинулся с места. Он всё так же сидел на жесткой прикроватной тумбочке, словно врос в неё, превратившись в монумент собственной тревоге. Он всё еще был в гоночном комбинезоне — точнее, в том, что от него осталось: верхняя часть была расстегнута и тяжелым коконом завязана вокруг талии, обнажая черную огнеупорную куртку под ней, пропитанную высохшим потом и запахом трека. Весь его вид вопил о хаосе: в волосах запуталась пыль и крошка гравия, под глазами залегли такие темные тени, будто их нарисовали углем, но пальцы, сжимавшие телефон, были удивительно неподвижны. Тверды. — Команда не выкатила вообще ничего, кроме этого сухого медицинского бюллетеня, — пробормотал Оскар и его голос, обычно ровный и бесстрастный, сейчас вибрировал от плохо скрываемого раздражения. Он методично пролистывал ленту, где социальные сети бились в конвульсиях. — Люди сходят с ума, Ландо. Там настоящий ад. Они всерьез думают, что ты в коме, или парализован, или... или что-то похуже. Ландо попытался усмехнуться, но звук вышел сухим, хриплым, больше похожим на треск разрываемой бумаги. — Скажи им... — он сделал паузу, чтобы сглотнуть вязкую слюну, — скажи им, что я просто заждался свой Uber. Пять звезд водителю не поставлю, слишком долго едет. Оскар даже не улыбнулся. Шутка не прошла сквозь броню его напряжения. Он поднял глаза на Ландо и тяжесть в груди, та самая раскаленная плита, что придавила его в момент аварии, никуда не делась — она лишь стала холоднее. Не говоря ни слова, он поднялся. Матрас прогнулся под весом Ландо, когда Оскар сел на самый край кровати, сокращая дистанцию до минимума, будто пытаясь своим присутствием создать вокруг Ландо защитное поле. Он поднял телефон, активируя камеру. — Улыбнись. Или хотя бы притворись живым. Постарайся сделать так, чтобы по лицу не было видно, что ты только что пытался пробить головой асфальт. Ландо на мгновение замер, поморщившись от резкой вспышки боли в ребрах, когда попытался принять позу пободрее, но всё же выдавил из себя улыбку — слабую, кривоватую, но абсолютно искреннюю. Он даже приподнял два пальца в неуверенном жесте «V» и в этом мимолетном движении промелькнула тень того самого Ландо, который вечно дурачится в паддоке. Оскар же не стал натягивать на лицо дежурную пиар-улыбку. Ему было плевать, как он получится на снимке. Он даже не посмотрел в объектив. Его взгляд, зафиксированный экраном смартфона, жадно скользил по лицу Ландо: по рваному синяку на челюсти, по лихорадочному блеску глаз, по тому, как мерно и тяжело вздымается его грудь под госпитальной рубашкой. Выражение лица Оскара было пугающе мягким и одновременно невыносимо интенсивным. В этом взгляде было всё: я едва не сошел с ума, пока тебя доставали, не смей так больше делать и я никуда больше не уйду. Щелчок. Оскар не стал пересылать фото пресс-атташе для одобрения. Он не спросил разрешения у команды. Он просто открыл приложение и с каким-то мстительным удовольствием нажал «Опубликовать». @oscarpiastri : Не волнуйтесь, он слишком упрям, чтобы уйти. С ним всё в порядке. В палате всё еще царила оглушительная тишина, нарушаемая лишь писком мониторов, но там, снаружи, цифровой мир буквально взорвался. В это же время в официальной трансляции Формулы-1 царило полное замешательство. Комментаторы заикались, пытаясь заполнить эфирную пустоту. — Мы видим празднование на подиуме Гран-при Испании, шампанское льется рекой, но... одной машины явно не хватает в первой пятерке закрытого парка. Оскар Пиастри, совершивший невероятный прорыв и финишировавший пятым, просто исчез. Он не вышел из болида перед камерами. McLaren хранит гробовое молчание. И тут же, в миллионах смартфонов по всему миру : дзынь. — Боже мой, Оскар только что это выложил?! Он в больнице! Забейте на подиумы, забудьте об очках и интервью. Он даже комбинезон не снял! Вы посмотрите, как он смотрит на Ландо через экран... У меня сейчас сердце остановится. Это не взгляд напарника. — Официальный аккаунт McLaren: «Ландо Норрис проходит плановое обследование». Оскар Пиастри: [публикует селфи из палаты]. Контраст просто убивает. Оскар буквально сказал: «К черту ваши протоколы, я иду к своему человеку». Один из лучших пилотов дня проигнорировал обязательную встречу с прессой, бросил машину и пропустил технический брифинг. Зак Браун на заднем плане боксов выглядел так, будто у него сейчас случится апоплексический удар, а Оскар в это время сидел на больничной койке и выставлял посты. Это не просто дружба напарников. Это что-то за пределами понимания. — Фанаты же сейчас на кусочки разорвут интернет, — прошептал Ландо. Его голос дрожал не только от боли, но и от осознания того, что только что сделал Оскар. Он видел, как экран телефона в руках Пиастри превратился в сплошную, размытую белую полосу от бесконечно сыплющихся уведомлений. — Ты понимаешь, что натворил? Ты — P5, Оскар. Ты должен стоять перед микрофонами и с умным видом рассказывать, как филигранно ты обходил Сайнса. Ты должен сидеть на брифинге и разбирать телеметрию. Вместо этого ты... здесь. Делаешь селфи в палате, как какой-то сумасшедший. Оскар даже не опустил взгляд на вибрирующий телефон. Он продолжал смотреть на Ландо и синий свет экрана лишь подчеркивал глубокие борозды усталости на его лбу. Ему было абсолютно, кристально всё равно на очки, на штрафы и на ярость руководства. В его системе координат сейчас существовала только эта кровать и этот раненый, но живой человек на ней. Они замолчали. Воздух в палате вдруг стал густым, тяжелым, пропитанным тем самым разговором, который они откладывали слишком долго. Оскар набрал в легкие воздуха, его губы дрогнули — он хотел вспомнить Монако, хотел наконец-то содрать пластырь с того замечания про незнакомца, ответить, объясниться... Но тяжелая дверь в палату с грохотом распахнулась. Родители Ландо буквально ворвались внутрь. На их лицах застыл тот самый первобытный, чистый родительский ужас, который в секунду превратился в сокрушительное облегчение и слезы, едва они увидели сына в сознании. — О, Ландо! — вскрикнула его мать, бросаясь к кровати с другой стороны и закрывая лицо руками. Оскар мгновенно вскочил. Внутри него тут же сработало чувство такта, смешанное с горьким осознанием: он здесь лишний. Он не член семьи, он просто... напарник? Друг? Кто-то, кто не имеет права на этот сокровенный момент. Он отошел к изножью кровати, чувствуя, как предательский румянец заливает шею, когда отец Ландо перевел на него взгляд. Адам Норрис не стал спрашивать про гонку. Его не интересовало, почему машина разбита или сколько очков потеряла команда. Он просто шагнул к Оскару. Его глаза были красными от лопнувших сосудов и недосыпа, рука заметно дрожала, когда он положил её на плечо Оскара. Крепко, почти до боли сжав пальцы. — Оскар, — голос Адама был хриплым, надтреснутым. Он смотрел на парня в грязном гоночном костюме не как на профессионального атлета, а как на единственного человека, который не оставил его сына одного в этом аду. — Спасибо, что был рядом с ним. Искренне. Спасибо тебе. У Оскара в горле встал колючий ком. Ему хотелось сказать, что он не мог поступить иначе, что его самого едва не вывернуло наизнанку от страха, что он ненавидел каждую секунду, проведенную в кокпите после аварии Ландо. Адам увидел в нем не второго пилота McLaren. Он увидел мальчика, который чуть не потерял самое дорогое, что у него было. — Конечно, — выдавил Оскар и его голос подвел его, предательски дрогнув на последнем слоге. — Я... я, пожалуй, дам вам время. Мне всё равно нужно вернуться в паддок... разобраться с последствиями. Зак, наверное, уже готовит для меня гильотину. Он двинулся к выходу, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла. Каждое слово благодарности от семьи Норрис делало его внутреннюю стену защиты всё более хрупкой. Он чувствовал себя растерянным, почти голым под этим взглядом. — Оскар? Он замер у самой двери, взявшись за ручку. Обернулся. Ландо смотрел на него поверх плеча матери. Его взгляд был удивительно ясным, сфокусированным, пробивающим насквозь всю ту напускную отстраненность, которую Оскар так долго выстраивал. — Спасибо. За всё. Оскар почувствовал, как горячий, колючий жар заливает лицо. Он не нашел слов. Просто не смог. Он лишь коротко, почти судорожно кивнул и буквально вылетел в коридор. Сердце в груди исполняло такой безумный ритм, какой не выдавало ни на одном квалификационном круге в Спа или Монце. Он шел по стерильному коридору к выходу, на ходу доставая телефон. Экран светился как сумасшедший. 34 пропущенных. Зак Браун. Андреа Стелла. Начальник PR-службы, который, скорее всего, уже подбирал слова для его некролога в СМИ. Оскар глубоко вдохнул прохладный утренний воздух и, не глядя, нажал «заблокировать». Пускай звонят. Пускай штрафуют. Главное — Ландо дышит. Главное — они оба дышат.

***

Та самая «музыка», к которой Оскару пришлось возвращаться из стерильного кокона больницы, оказалась не просто неприятной — она звучала как затянувшийся, липкий похоронный марш, где каждый такт бил по вискам. Его появление в автодроме напоминало выход на сцену в самом разгаре спектакля, где он не просто забыл все свои реплики, а внезапно осознал, что играет в триллере, хотя подписывался на комедию. Каждый, кто попадался ему навстречу в паддоке, считал своим долгом вонзить в него взгляд: кто-то смотрел с липкой, тошнотворной жалостью, кто-то — с нескрываемым недоумением, а большинство сверлило его теми самыми проницательными, бесстрастными глазами профессионалов, которые больше не видели в нём золотого мальчика. Теперь он был для них обузой, дефектной деталью в отлаженном механизме. Когда Оскар толкнул тяжелую дверь и вошел в VIP-зону McLaren, поток выхолощенного, ледяного кондиционированного воздуха ударил его по лицу, словно пощечина. Здесь было слишком стерильно. Слишком чисто. Слишком фальшиво. Пахло дорогим эспрессо и новой мебелью — резкий, почти физически болезненный контраст с запахом гари, пыли и того самого едкого больничного антисептика, который, казалось, въелся ему под ногти и пропитал кожу насквозь. В глубине зоны отдыха, за стеклянными стенами офиса, царила атмосфера стратегического штаба перед трибуналом. Зак Браун уже ждал его. Он сидел, низко склонившись над столом, а вокруг него, словно стервятники, застыли глава отдела по связям с общественностью и Андреа Стелла. «Жарка» началась мгновенно, стоило двери за его спиной издать едва слышное шипение. — Где тебя носило, Оскар? — голос Зака не дрогнул, он не сорвался на крик, и это было в сто крат хуже. Он был ровным, плотным, налитым тем самым свинцовым отеческим разочарованием, от которого внутренности Оскара скрутило в тугой, пульсирующий узел. — Ты пропустил обязательную встречу с прессой. Ты демонстративно проигнорировал послегоночный разбор. Ты даже не соизволил ответить на радио на круге охлаждения. Мы вызывали тебя. Снова. И снова. — Я был в больнице, — Оскар произнес это так же ровно, но в его голосе прорезалась опасная, рваная резкость. Он не сел. Он остался стоять в самом центре комнаты, выпрямившись во весь рост, все еще в своей пропитанной потом, серой от дорожной пыли огнеупорной рубашке. Среди этих людей в отглаженных рубашках он выглядел как солдат, который только что выполз из окопа под артобстрелом и попал прямиком на светский раут. Он не анализировал телеметрию — он анализировал то, как ломаются кости. — У нас существуют протоколы не просто так, Оскар, — вмешалась руководитель PR-отдела, её пальцы выбивали сухую, раздражающую дробь по стеклу планшета. — Ты вообще отдаешь себе отчет в том, что сейчас несется из уст совета директоров? О чем строчат письма спонсоры? У нас всё было под контролем, был готов четкий сценарий. Нам нужен был профессионализм. Единый, непоколебимый фронт, пока ситуация оставалась неопределенной. — Сценарий был ёбаной ложью, — рявкнул Оскар. Образ идеального ученика, послушного мальчика, который всегда бьет в апекс и никогда не перечит старшим, наконец-то треснул. С оглушительным звоном, как перекаленное стекло. Оскар шагнул к столу, нависая над ним; его взгляд, обычно спокойный и холодный, сейчас пылал такой неистовой, почти осязаемой яростью, что даже Зак невольно сжал челюсти. — Вы хотели, чтобы я стоял перед камерами и жевал сопли про неудачные гоночные инциденты? Чтобы я рассуждал о максимизации очков в Кубке конструкторов, пока моего напарника... пока Ландо, с которым я провожу больше времени, чем с собственной семьей, буквально вырезали из груды искореженного шасси?! Он сделал резкий, судорожный вдох и его голос сорвался на низкий, угрожающий рык, от которого по комнате пополз холод. — Я не робот, Зак. И не ваша марионетка. Спонсоры? Это не спонсоры едва не отправились на тот свет в девятом повороте. Мой напарник едва не погиб у меня на глазах. Оскар сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, а руки начали мелко дрожать от зашкаливающего адреналина. — Если вы так сильно хотите оштрафовать меня за то, что у меня есть пульс и я чувствую боль за близкого человека — валяйте. Забирайте всё. Отдайте эти деньги на благотворительность, мне плевать. Но никогда, слышите? Никогда больше не смейте диктовать мне, что я должен вещать на камеру, пока мой друг лежит в машине скорой помощи и я не знаю, увижу ли его снова живым. Тишина, последовавшая за этим взрывом, была такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Андреа Стелла отвел глаза, внезапно заинтересовавшись своими записями и неловко ерзая на стуле. Зак же медленно откинулся на спинку, его глаза сузились, превратившись в две тонкие, ледяные щели. Он оценивал ущерб. Он взвешивал активы. — Страсть — это то, что мы ценим на трассе, Оскар, — произнес Зак тихим, корпоративно-холодным тоном, который бил больнее любого крика. — Но то, что я вижу сейчас? Это выглядит как абсолютный, тотальный крах дисциплины. Ты сознательно выставил свои личные чувства выше имиджа команды, которая дала тебе всё. Если ты не в состоянии отделить человека от машины, если твои эмоции делают тебя неуправляемым... ты представляешь угрозу не только для нашего пиара. Ты представляешь угрозу для своего собственного места в этой команде. Угроза повисла в воздухе — тяжелая, острая, как гильотина. Оскар почувствовал, как этот холод просачивается сквозь кожу, пробираясь в самые кости, вытесняя остатки тепла и адреналина. Он не был глупым. Он слишком хорошо знал, как устроен этот беспощадный цирк. Он знал историю. Каким бы быстрым ты ни был, какой бы талант ни скрывался под твоим шлемом, тебя всегда можно стереть и заменить. Всегда найдется другой амбициозный новичок, который прямо сейчас сидит в симуляторе, впиваясь ногтями в руль и мечтая о том, чтобы ты совершил ошибку. Выбрав Ландо, выбрав его жизнь и свое право быть рядом, Оскар не просто пропустил пару интервью. Он подошел к самому краю пропасти. И теперь, глядя на свою блестящую, выверенную до миллиметра карьеру, он с леденящей ясностью понял: возможно, он только что собственноручно столкнул её вниз, в бездну. И самое страшное, что, если бы ему пришлось выбирать снова — он бы сделал это, не задумываясь ни на секунду.

***

Спустя несколько часов ядовитый, обжигающий адреналин окончательно выветрился, оставив после себя лишь тяжёлую, свинцовую боль, которая, казалось, просочилась в самые суставы Оскара, разъедая их изнутри. Он находился в своём гостиничном номере, застыв в кресле и безучастно, почти в трансе, глядя на свой уже собранный чемодан. Вещи были аккуратно уложены — привычка, доведенная до автоматизма, — но в голове царил хаос. Когда телефон на тумбочке завибрировал, Оскар вздрогнул всем телом, словно от удара током. Ландо : меня отпустили. я вернулся в отель. родителей нет, они уехали за вещами. Ландо : ты улетаешь сегодня вечером? Оскар шумно выдохнул через зубы, с силой потирая глаза ладонями до тех пор, пока перед веками не поплыли багровые и золотистые пятна. Усталость была не просто физической — она была ментальной, давящей на плечи невидимым грузом. Оскар : Нет. Завтра утром. Встреча с советом директоров в 9 утра. Будут снимать с меня шкуру живьем. Ландо : зайдешь? хотя бы ненадолго? пожалуйста. Оскар замер, глядя на это «пожалуйста». Он колебался и борьба внутри него была почти физически ощутимой. Его карьера и так висела на волоске, раскачиваясь над бездной после сегодняшнего демарша. Пойти сейчас в номер к Ландо — в тот самый момент, когда весь интернет захлебывался обсуждением того самого селфи, а пиарщики McLaren, вероятно, уже пили валерьянку литрами — было тактическим самоубийством. Чистым, незамутненным кошмаром для любого здравомыслящего гонщика. Вся его хваленая австралийская логика, весь его самоконтроль кричали ему оставаться на месте, запереть дверь и не высовываться. Оскар : Ландо, мне, наверное, лучше держаться в тени. В McLaren... они, мягко говоря, совсем не в восторге от моих сегодняшних перформансов. Ландо : пожалуйста. всего на 10 минут. расскажи мне сплетни из паддока. я умираю со скуки и от боли одновременно Оскар понимал, что должен напечатать «нет». Он должен был сидеть в номере, составлять официальное, до тошноты вежливое извинение спонсорам и придумывать оправдания для Зака. Но вместо этого он обнаружил, что его пальцы уже сжимают ключ-карту от номера. Ноги сами несли его по коридору. Нахуй логику. Нахуй совет директоров. Когда дверь открылась, Оскар невольно задержал дыхание. Ландо двигался пугающе осторожно, словно каждое движение стоило ему неимоверных усилий; его тело было скованным, болезненным, а левая рука покоилась в легкой поддерживающей повязке. Под резким, неживым светом отельного коридора он выглядел таким бледным, почти прозрачным и таким избитым, что мысли о карьере, штрафах и контрактах мгновенно превратились в мелкий, несущественный шум. Это была проблема «другого» Оскара. Тот Оскар, который стоял здесь сейчас, просто хотел убедиться, что человек перед ним всё еще дышит. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик, — Ландо попытался пошутить, отступая в сторону, чтобы пропустить его, но в его голосе проскользнула болезненная хрипотца. — И это говорю я — парень, который на полной скорости решил проверить стену на прочность. — Ты даже не представляешь, насколько ты прав, — простонал Оскар, буквально рухнув на край дивана в номере Ландо. Он чувствовал себя выпотрошенным. В комнате тут же воцарилась тишина. Тяжелая, вязкая, переполненная всем тем, что они копили месяцами и что едва не сгорело в огне аварии. Оскар, стараясь не смотреть Ландо прямо в глаза, начал рассказывать. Он описал этот сюрреалистичный допрос в VIP-зоне, весь этот пиар-ад, ледяное молчание Стеллы и тот финальный, звенящий ультиматум Зака относительно его будущего в команде. Ландо слушал, не перебивая, лишь его челюсти сжимались так сильно, что на скулах перекатывались желваки. — Они пытаются тебя запугать, Оскар, — наконец произнес он тихим, надломленным голосом. — Они прекрасно знают, что на самом деле не смогут найти тебе замену так быстро, тем более такого уровня. Поэтому они бьют по больному. Пытаются заставить тебя почувствовать себя маленьким, никчемным мальчишкой, который не справляется с давлением. — Ну... у них неплохо получается, — признал Оскар, измученно откинув голову на мягкие подушки дивана и закрыв глаза. Ландо устроился на другом конце дивана, сохраняя между ними ту самую хрупкую, выверенную дистанцию. Долгое время они не решались заговорить о том пепелище, в которое превратились их отношения в последнее время. Вместо этого они, словно по негласному соглашению, нырнули в единственное безопасное место, которое у них еще не отобрали — в их общее прошлое. Они шептались о какой-то ерунде, о вещах, которые не имели никакого значения для чемпионата, но значили всё для них двоих. Смеялись над нелепой медсестрой, которая с маниакальным упорством пыталась обтереть Ландо губкой, игнорируя его протесты; вспоминали, как когда-то, кажется, в другой жизни, они прогуливали скучные уроки, чтобы лишний час посидеть в картинге. Оскар со смешком вспоминал, как выглядел сам, когда ворвался в больницу — весь в масле, пыли и саже, больше похожий на замученного механика после суточной смены, чем на элитного пилота. Ландо тихонько фыркнул и этот короткий, почти настоящий смешок заставил Оскара почувствовать, как ледяной обруч, сжимавший его грудь весь вечер, наконец-то лопнул. Это не решало проблем с контрактом. Грядущий разговор — тот самый, честный, до кровавых соплей — всё еще висел в воздухе, огромный, пугающий и неизбежный. Но в этот час они просто позволили себе существовать в этом хрупком пузыре, где не было командной тактики, очков и соперничества. Были только Ландо и Оскар. С наступлением глубокой ночи шутки постепенно выветрились, уступая место густой, бархатной тишине. Единственным звуком в комнате оставалось монотонное, усыпляющее гудение кондиционера. Оскар открыл глаза и повернул голову. Ландо смотрел на него. Его взгляд был нечитаемым из-за темных теней и синяков, но в нем не было ни требования, ни упрека. Он не просил снова стать «ими». Он не извинялся за Монако. Он просто смотрел на Оскара с какой-то запредельной, усталой сосредоточенностью. И в этот момент Оскар позволил себе то, чего не разрешал уже очень давно. Он позволил себе смотреть. По-настоящему. Он изучал лицо Ландо, словно пытался запомнить каждую деталь на случай, если завтра всё рухнет. Он любовался тем, как непослушные каштановые кудряшки, ставшие еще более беспорядочными после больницы, падали ему на лоб. Заметил ту самую крошечную, но видную щербинку между передними зубами, когда Ландо чуть приоткрыл рот. Его взгляд задержался на знакомой родинке на щеке, а затем утонул в этих невозможных глазах — сейчас они не казались ярко-синими, в тусклом свете номера они стали глубокими, как ночной океан, в котором Оскар тонул без всякого желания спастись. Даже сейчас, в этих фиолетово-желтых кровоподтеках, Ландо казался ему самым красивым, что он когда-либо видел. И самым хрупким. Внутри Оскара снова поднялась та самая яростная, первобытная волна — желание заслонить, спрятать, выстроить вокруг этого человека бетонную стену, чтобы больше ни одна стена на трассе, ни один Зак Браун, ни один хейтер в интернете не смогли причинить ему боль. Оскар смотрел в ответ, чувствуя, как внутри наконец-то оседают острые осколки последних недель. Они еще не были «в порядке» — раны были слишком свежими, чтобы затянуться за один вечер. Но когда Оскар медленно поднялся, чтобы уйти к себе, тишина между ними больше не была глухой, непроницаемой стеной. Она стала мостом. Еще недостроенным, шатким, без перил, но он уже был там. Протянутый над пропастью. — Увидимся завтра? — тихо спросил Ландо, и в его голосе проскользнула надежда, которую невозможно было скрыть. — Конечно, — подтвердил Оскар, задерживаясь в дверях на секунду дольше, чем нужно. — Спи. И не вздумай врезаться в кровать, она тоже твердая. Ландо слабо улыбнулся и с этим образом Оскар вышел в коридор, чувствуя, что завтра, что бы ни сказал совет директоров, он выстоит. Потому что теперь ему было ради кого стоять.