We hate each other

Утренний воздух в частном терминале пробирал до самых костей — он был резким, колючим, стерильно-чистым, до тошноты правильным и яростно, почти агрессивно контрастировал с жарой испанской клиники, которую они только что оставили позади. Этот контраст бил по легким не хуже сигаретного дыма с непривычки. Они встретились у самых ворот, ведущих прямо на перрон, где их уже ждал готовый к взлету борт. Солнце только-только начинало лениво, словно нехотя, выползать из-за плоского горизонта, окрашивая растрепанное небо в невнятный, грязно-розовый, почти сизый оттенок. Оно отбрасывало бесконечно длинные, янтарные, густые, как плавленый карамельный сироп, и почти оранжевые тени на потрескавшийся, изрезанный серыми полосами асфальт взлетной полосы. Ландо выглядел пугающе хрупким. В безжалостном, раздевающем утреннем свете он казался почти прозрачным, словно его силуэт забыли обвести контуром, но при этом он держался с каким-то запредельным, абсолютно идиотским упрямством и вымученной, чисто спортивной уверенностью. Каждое его движение было неестественно медленным, выверенным до миллиметра, осторожным — словно внутри него, прямо под кожей, все органы и кости были скреплены тончайшими стеклянными нитями, готовыми с оглушительным звоном лопнуть от любого, даже самого незначительного резкого выдоха. Оскар шел рядом, практически притираясь плечом к его плечу, и чувствовал, как внутри у него самого, где-то глубоко под ребрами, натягивается тугая, толстая, бешено вибрирующая струна. Она гудела так сильно, что этот гул, казалось, отдавался в зубах, готовая вот-вот лопнуть от невыносимого, глухого напряжения. Его собственные руки в этот момент жили какой-то своей, отдельной, судорожной и совершенно неуправляемой жизнью — пальцы в карманах куртки то и дело дергались, подчиняясь глухому, слепому, чисто паническому инстинкту: перехватить, подставить плечо, поймать за локоть, просто коснуться, ощутить живое тепло сквозь слои плотной ткани и наконец-то лично, осязательно убедиться, что Ландо все еще держится на ногах, что он здесь, что он не падает на этот чертов асфальт. Несмотря на мягкое, обещающее скорую дневную жару утро, Ландо буквально тонул, исчезал в огромной, тяжелой толстовке с капюшоном, который был натянут на голову так низко, что закрывал лицо чуть ли не до самого кончика носа. Он выглядел как подросток-переросток, который отчаянно пытался забиться поглубже в плотную хэбэшную броню, спрятаться от всего мира, раствориться в темноте капюшона и просто перестать существовать для окружающих хотя бы на пару часов. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Оскар. Его обычно ровный, монотонный голос на этот раз прозвучал совсем тихо, глухо, с какой-то несвойственной ему, почти интимной мягкостью в огромной, гулкой пустоте частного терминала. Оскар до дрожи в коленях боялся, что если он скажет это хотя бы на тон громче, то просто разрушит звенящее, хрупкое равновесие, и Ландо рассыплется на кусочки прямо перед ним. — Ну же. Правда. Ты вообще как… восстанавливаешься? — Оскар чуть повернул голову, пытаясь заглянуть под низкий навес капюшона, где Ландо прятал свои вечно растрепанные кудри и бледную физиономию. Ландо резко замер, словно наткнулся с разбегу на бетонную, абсолютно невидимую стену. Он сделал короткий, слишком поверхностный, рваный вдох, который с тихим, сухим хрипом оборвался где-то на полпути, так и не дойдя до нижних отделов легких — ушибленные ребра явно отозвались внутри него острой, режущей, как осколок стекла, вспышкой боли. Ландо едва заметно зажмурился, сглотнул и попытался принять максимально независимый вид. Получилось, честно говоря, паршиво. — Я в порядке, Оск. Правда, — Ландо попытался небрежно отмахнуться рукой, но этот жест вышел дерганым и смазанным. — Ну, то есть, если абсолютно не брать в расчет тот занимательный факт, что меня как будто засунули в гигантский промышленный блендер, прокрутили там на максимальной скорости пару часиков, а потом лениво забыли собрать обратно... Знаешь, всё вокруг какое-то… слишком громкое, вибрирующее, звенящее и невыносимо шумное. Понимаешь, о чем я вообще? Каждая мелкая хрень, каждый шорох бьет прямой наводкой прямо по мозгам. Дикое желание поставить в черепушку шумоизоляцию. — Могу себе представить, — негромко, почти одними губами пробормотал Оскар. Он незаметно, чисто на автомате сделал еще один шаг ближе, практически вплотную сокращая и без того минимальную дистанцию между ними. Ему жизненно необходимо было встать так, чтобы их приглушенные, похожие на секретный заговор голоса точно не долетели до ушей суетящихся неподалеку наземных работников аэропорта и пилотов, проверяющих шасси. Оскар внимательно, дотошно вглядывался в бледное, осунувшееся лицо, подмечая каждую новую тень под глазами, каждую сухую трещинку на губах. Внутри него ворочалось что-то тяжелое, огромное и бесконечно нежное — чувство, которое он так упрямо пытался упаковать в рамки обычной дружеской заботы, хотя Ландо в дурацком капюшоне и несчастным видом уже давно занимал все мыслимые и немыслимые мысли в его голове. — Тебе от врачей-то сильно влетело за то, что ты устроил лакшери-побег на целые сутки раньше положенного срока? — Оскар попытался разбавить удушающее облако тревоги привычной иронией, уголок его губ дернулся вверх. — Они тебя вообще добровольно отпустили, подписав бумаги, или ты их там к койкам связал их же капельницами, пока они не видели? — О-о-о, чувак, они со мной воевали так, словно я пытался взорвать их больницу, — Ландо вымученно, но вполне искренне усмехнулся. На его непривычно бескровных, сухих губах промелькнула едва заметная, но такая родная, фирменная упрямая ухмылка, от которой у Оскара под ребрами снова что-то сладко заныло. — Настоящая забастовка в белых халатах. Требовали, чтобы я отсидел еще как минимум двадцать четыре часа постельного режима, обвешанный их дебильными трубками и капельницами. Но я проявил чудеса дипломатии. Я очень доходчиво, в красках объяснил милой женщине-доктору, которая там у них главная, что если мне принесут еще хотя бы одну, Карл, одну ложку их серой, скользкой, абсолютно безвкусной больничной жижи, которую они почему-то гордо именуют овсяной кашей, я просто скончаюсь от экзистенциальной тоски и гастрономического шока прямо у них на глазах. Пришлось выкрутить свое обаяние на максимум, включить все скрытые навыки ведения переговоров и буквально выторговать свой чертов билет на свободу. Так что цени, Оск, я совершил международный прорыв ради того, чтобы не жрать клейстер. Оскар почувствовал, как где-то глубоко в груди, прямо под зажатым от вечного напряжения кадыком, колыхнулось слабое, но чертовски нужное, спасительное облегчение от этой нехитрой шутки. Пускай она и прозвучала из уст Ландо из рук вон плохо, абсолютно неубедительно, а за натужной маской привычной иронии и шутовства скрывалась пиздецки дикая, свинцовая усталость, что ее можно было буквально потрогать руками в холодном утреннем воздухе. Ландо пытался хорохориться, как делал всегда, когда всё летело к чертям, и от этого Оскару хотелось одновременно и съязвить в ответ, и спрятать этого придурка от всего мира в самый глубокий карман своей куртки. — Вечно ты торгуешься, Норрис. Хлебом тебя не корми, дай урезать чужие требования на пару пунктов, — Оскар хмыкнул, стараясь, чтобы его собственный голос звучал как можно обыденнее, без панической дрожи, которая так и норовила прорваться наружу. — Ладно, великий ты наш дипломат и гроза испанской медицины, тебе хотя бы выдали с собой какие-нибудь нормальные, легальные колеса? Что-то, что реально способно заглушить боль, а не просто создает видимость гуманного отношения к пациентам? Ландо вместо внятного словесного ответа лишь слегка, подчеркнуто неловко похлопал себя ладонью по правому боку, туда, где располагался просторный сквозной карман-кенгуру его огромной толстовки. В сонной, стерильной утренней тишине аэродрома этот короткий жест тут же отозвался сухим, отчетливым, раздражающим пластиковым звяканьем тяжелого флакона с какими-то таблетками. — О, поверь, тут больше, чем достаточно для того, чтобы полет до дома не превратился для нас обоих в персональный филиал ада на земле, — Ландо криво ухмыльнулся, но ухмылка быстро переросла в судорожный полувздох. — Я просто до одури хочу поскорее оказаться в своей собственной, мягкой, огромной постели, Оскар. — Скоро мы будем в Монако, — твердо пообещал Оскар. Его голос прозвучал как непреложный обет, как гарантия, которую он готов был защищать зубами, хотя сам он в этот конкретный момент физически не мог оторвать завороженного и испуганного взгляда от темных, уродливых желто-сиреневых синяков. Срашный след от ремней безопасности или руля безжалостно выползал из-под плотного трикотажного манжета толстовки каждый раз, когда Ландо делал хотя бы минимальное движение рукой. От одного только зрелища у Пиастри внутри все переворачивалось, скручивалось в тугой, болезненный узел от слепой злости на блядскую ситуацию и от глухого, давящего, несправедливого чувства вины, которое упорно пускало корни где-то в районе желудка. Команда, гонка, скорость — всё это сейчас казалось таким ничтожным по сравнению черными гематомами на сексуальном загорелом теле Ландо. — Потерпи еще всего лишь несколько часов, ладно? Я лично, как только мы приехали, зашел на борт к пилотам и очень доходчиво, трижды предупредил их, чтобы они управляли бортом максимально аккуратно, как будто везут хрустальную вазу эпохи Мин. Никакой турбулентности, никакого резкого набора высоты или крутых виражей ради экономии топлива. Весь полет будет мягким. Обещаю. Если хоть раз тряхнет — я сам сяду за штурвал. Ландо медленно, очень плавно, словно это элементарное действие требовало от него работы всех скрытых ресурсов организма и огромных физических усилий, поднял голову. Его глаза — огромные, потемневшие до глубины зрачков от тупой боли и дикого утомления — с какой-то невыносимой, пугающей, почти осязаемой интенсивностью буквально въелись в лицо Оскара. Он принялся пиздецки судорожно, отчаянно и жадно изучать каждую черточку, каждую мелкую морщинку у глаз Пиастри, что у того на секунду перехватило дыхание. Воздух застрял в груди, а собственное сердце пропустило мощный удар, сорвалось с ритма и застряло где-то в районе горла, мешая сделать новый вдох. Под этим взглядом Оскар почувствовал себя абсолютно голым, застигнутым врасплох, пойманным на месте преступления — преступления под названием «я слишком сильно за тебя боюсь». — Ты сам-то себя в зеркало видел, а, заботливый мой? Выглядишь абсолютно, в хлам измученным, ты вообще знаешь об этом? — тихо, с какой-то глубоко спрятанной, щемящей горечью произнес Ландо, криво, самоиронично качнув головой под тяжелым капюшоном. — Я вот смотрю сейчас на тебя и всерьез думаю, что ты выглядишь едва ли не хуже, чем тот несчастный придурок, который на самом деле улетел боком в стену на ебейшей скорости. У тебя синяки под глазами скоро с моими сравняются, Оск. Из нас двоих инвалидность, кажется, нужно оформлять тебе. — У меня просто было слишком много организационных забот в последние несколько дней, только и всего, — просто, сухо и без лишних прикрас ответил Оскар, хотя внутри у него всё так и кричало от неловкости. Он чувствовал, что чисто физически не способен первым разорвать затянувшийся зрительный контакт. Ему казалось, что он буквально задыхается в плотности, в этой внезапной, интимной близости посреди пустого перрона, где Ландо смотрел на него так, словно Оскар был его единственной точкой опоры во всей вселенной. — Я знаю, — едва слышно, одним лишь теплым выдохом прошептал Ландо, и этот тихий шепот в утренней тишине показался Оскару громче любого истерического крика. Норрис резко, словно испугавшись собственной внезапной открытости, отвел потяжелевший взгляд в сторону серой взлетной полосы, где вдалеке мерцали сигнальные огни. Его плечи под тяжелой тканью толстовки как-то судорожно, мелко дернулись, выдавая внутреннюю дрожь, которую он так старательно пытался замаскировать шутками про больничную кашу. — Прости меня, Оск. Пожалуйста, прости за всю эту дебильную ситуацию. За команду, за испорченный уик-энд… За то, в какую дикую передрягу я тебя втянул. Ты вообще, блин, не должен был разгребаться со всем этим дерьмом, сидеть часами в коридорах и слушать бредни наших пиарщиков, пока я прохлаждался на капельницах. — Не надо, Ландо. Перестань сейчас же, — резко, почти грубо перебил его Оскар, не дав договорить ни единого слова из этого бесконечного списка самобичевания. Его собственный голос прозвучал неожиданно громко, даже как-то чересчур жестко, хлёстко разрезая утренний воздух терминала. Глубоко внутри Пиастри, прямо под ребрами, мгновенно поднялась горячая, колючая волна глухого раздражения — но раздражения ни в коем случае не на самого Ландо, а на то, что этот невыносимый, упрямый британец вообще смеет сейчас стоять тут, едва удерживая равновесие, и винить себя в чем-то перед ним. Это было глупо, это было неправильно, это выворачивало Оскара наизнанку. — Я нахожусь здесь только потому, что я сам, блять, этого хотел. Слышишь меня? Никто меня не заставлял, никто не привязывал меня к твоему стулу в палате. Это был мой выбор. Так что давай мы прямо сейчас просто закроем эту тему раз и навсегда, перестанем разводить драму на пустом месте и наконец-то сядем в этот чертов самолет, ладно? Тебе нужно лечь. Ландо лишь тихо, как-то по-детски шмыгнул носом глубоко в капюшоне, но спорить не стал — у него банально не осталось на это сил. Весь долгий, изматывающий обратный рейс до Монако прошел в оглушительной, густой и невероятно тяжелой тишине. Как только они наконец поднялись по трапу и устроились в глубоких, пахнущих дорогой кожей креслах просторного салона частного джета, мерный, низкий, вибрирующий гул мощных турбин полностью, до краев заполонил собой все то огромное, звенящее и неловкое пространство между ними. В этом пространстве любые человеческие слова, любые попытки пошутить или объясниться сейчас были бы просто бессильны, глупы, фальшивы и абсолютно не нужны. Здесь, на безумной высоте в несколько тысяч метров над землей, слава богу, не было назойливых, вечно паникующих пиар-менеджеров с их блокнотами и бесконечными ценными указаниями, как правильно улыбаться на камеру после аварии. Не было направленных в лицо стеклянных прицелов телевизионных камер, не было дурацких, бесконечных и бесцеремонных вопросов от стервятников-журналистов. Остались только они двое, буквально зависшие в чистом воздухе между кошмарным, переломанным хаосом гоночной трассы в Испании, где Ландо чуть не оставил свою жизнь, и пугающей, неизбежной реальностью родного дома в Монако, которая со всеми своими недосказанностями, страхами и странной, пугающей близостью ждала их впереди. Оскар откинулся на подголовник кресла, искоса наблюдая, как Ландо, завернувшись в плед по самый подбородок, медленно проваливается в тяжелый, вызванный сильными таблетками сон, и внутри у Пиастри снова натягивалась злоебучая струна тревожности.

***

Когда тяжелые, огромные колеса шасси с оглушительным, глухим и вибрирующим ударом наконец коснулись раскаленного асфальта взлетной полосы в Монако, и многотонный самолет, тяжело подпрыгнув, начал медленно гасить скорость, забирая вправо по рулежной дорожке к частному VIP-терминалу, застоявшийся воздух внутри роскошного салона мгновенно изменился. Он в одну секунду сделался густым, липким, неподъемно тяжелым, почти физически осязаемым, словно его резко накачали чистым азотом. Их хрупкий, звенящий, иллюзорный пузырь абсолютной, стерильной изоляции от всего внешнего мира, в котором Ландо и Оскар трусливо, затаив дыхание, прятались последние несколько часов этого изматывающего полета, прямо сейчас шел глубокими, необратимыми трещинами. Он вот-вот должен был с оглушительным стеклянным треском лопнуть, безжалостно вышвыривая их обоих обратно под прицелы сотен чужих, оценивающих, жадных глаз. Там, за прозрачными автоматическими дверями прохладного терминала, на залитой солнцем парковке, их уже наверняка поджидали личные водители, а это означало только одно — наваливалась реальность, от которой больше некуда было деться, негде спрятаться и не за кого распределить ответственность. — Ну что ж... — выдавил из себя Оскар, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым и каким-то глупым. Судорожным, слишком резким, почти паническим движением он поправил натерший докрасна шею ремень тяжелой дорожной сумки, которая внезапно показалась ему набитой булыжниками. Он упорно, с каким-то глухим ожесточением перевел свой взгляд куда-то в сторону панорамного стеклянного выхода, отчаянно, до боли в суставах избегая смотреть в сторону Ландо. Пиастри слишком хорошо знал: если он посмотрит на эту сжавшуюся в комок фигуру прямо сейчас, то просто не выдержит — он просто заберет Норриса к себе домой, завернув в три слоя пупырчатой пленки. — Думаю, тогда... тогда увидимся уже в... ну, на базе в Уокинге? Или, может, на симуляторе, когда тебе врачи разрешат... в... Договорить эту банальную, серую, безопасную фразу он просто физически не смог — слова застряли сухим, царапающим комом где-то в пересохшем горле, намертво перекрывая кислород. Ландо резко, без малейшего словесного предупреждения или глупого знака, сделал широкий шаг вперед. Он буквально взломал, стер в порошок и растоптал все оставшиеся микроны чужого личного пространства прежде, чем заторможенный, сонный, отупевший от таблеток и гула двигателей мозг Оскара успел хотя бы просто зафиксировать это микроскопическое движение. Ландо обнял Оскара. Своей единственной здоровой, не перебинтованной и не исколотой капельницами рукой он намертво, мертвой хваткой обхватил его за шею, судорожно, до белых костяшек впиваясь пальцами в затылок под короткими волосами, и с какой-то дикой, отчаянной, почти пугающей физической силой прижал к себе. Это объятие ни на секунду, ни единой деталью близко не походило на те фальшивые, чисто механические, пластмассовые похлопывания по спине и дежурные, фальшивые, скупые мужские объятия, которые они обычно десятками раздавали налево и налево перед объективами прожорливых телекамер в паддоке, чтобы удовлетворить спонсоров и порадовать пиар-службу. Нет, это было совершенно другое — что-то до безумия жадное, судорожное, ломающее внутренности и до крика сильное. В хаотичном, яростном порыве, в том, как Ландо буквально вжимался в него всем своим переломанным телом, ища спасения, было зашифровано и завязано в тугой узел абсолютно всё: и суховатое, вымученное «спасибо, что не ушел и остался сидеть на том убогом стуле в палате», и безмолвное, глубокое «спасибо, что ты просто вовремя оказался рядом и не дал мне сойти с ума». Все эти чувства концентрированно жили в одном-единственном, отчаянном, душном объятии, от которого у Оскара мгновенно, со свистом закружилась голова, а земля ушла из-под ног. Пиастри полностью, абсолютно замер. На какую-то долгую, бесконечную долю секунды он превратился в безжизненное каменное изваяние, так и застыв на месте с глупо приоткрытым ртом, пока его собственный пульс бешеными, глухими ударами застучал в барабанных перепонках, тяжелым эхом отдаваясь где-то в подреберье. Прямо в лицо Оскару, забивая все обонятельные рецепторы и проникая под кожу, ударил слабый, химический запах едкого больничного мыла и дезинфекторов, который теперь, казалось, намертво въелся в кожу Ландо за эти дни. Но сквозь него — едва уловимо, тонко, умопомрачительно — вдруг пробился его привычный, дорогой, терпкий одеколон, от которого у Оскара всегда, сколько он себя помнил, внутри сладко и болезненно тянуло. Медленно, словно преодолевая бешеное, колоссальное сопротивление собственного здравого смысла и остатков ледяного самоконтроля, Оскар все-таки поднял руки. Он сделал это очень осторожно, почти невесомо, до паники боясь причинить малейшую боль сломанным и ушибленным ребрам британца. Пиастри бережно опустил свои широкие ладони на подрагивающую, худую спину Ландо, сквозь плотную ткань тяжелой толстовки всем существом ощущая его бешеное, рваное, живое и обжигающее тепло. Ему казалось, что если он сожмет пальцы чуть сильнее, Ландо просто растворится, оставив в его руках только пустую одежду. — Спасибо тебе, Оскар, — горячий, влажный шепот Ландо обжег чувствительную кожу на шее, скользнул куда-то под воротник куртки, заставляя толпу мурашек сорваться вниз по позвоночнику. Норрис еще сильнее, с каким-то глухим всхлипом прижался лицом к его жесткому плечу, уткнувшись носом в ткань, и в этом надломленном, непривычно дрожащем, сорванном голосе было столько чистой, концентрированной и нетипичной для него уязвимости, что у Оскара физически, по-настоящему заныло где-то глубоко в грудной клетке. Ландо, вечный шут и любимец камер, сейчас стоял перед ним абсолютно беззащитным, с ободранной до мяса душой, и его серьезность пугала Оскара больше всего на свете. — За то, что ты... ну, за то, что ты так долго возился со мной, придурком. За то, что просто позаботился. Правда, Оск. Без тебя я бы там... — Ландо не договорил, его дыхание снова прервалось от вспышки боли в боку. И прежде чем Оскар успел хотя бы судорожно набрать в легкие воздуха, чтобы наконец-то ответить, сказать что-то важное, теплое, что-то, что выжгло бы неловкость между ними, Ландо так же резко, рывком отстранился. Он мгновенно разжал свои судорожно цепляющиеся пальцы, грубо разорвал их душный, интимный контакт и, резко развернувшись на пятках своих кроссовок, быстро пошел прочь к выходу, ни разу, ни на единую долбаную секунду не оглянувшись назад. Он лишь коротко, как-то смазанно, подчеркнуто небрежно качнул в воздухе раскрытой ладонью, даже не поднимая опущенных глаз, и быстрыми, насколько вообще позволяло его избитое, ноющее тело, шагами направился к подъехавшей черной машине с тонированными стеклами. Оскар так и остался стоять посреди стерильного, залитого ярким светом VIP-терминала — абсолютно застывший, потерянный, с протянутыми в пустоту руками, словно его только что на полной скорости ударило мощным разрядом тока от гибридной силовой установки. Жар липкой, удушливой, неконтролируемой волной медленно, но верно пополз вверх от ключиц прямо к шее, и глубокий, густой, совершенно несомненный и позорный румянец залил его бледные щеки до самых кончиков ушей. Оскар продолжал стоять посреди огромного зала, глупо, по-идиотски приоткрыв рот, в полной, звенящей пустоте собственной головы, где все мысли разом превратились в белый шум. Он завороженно, как заклинивший робот, смотрел, как огромная серая толстовка Ландо окончательно исчезает за матовыми раздвижными стеклянными дверьми терминала, унося с собой запах больничного мыла и любимого человека. В этот момент Оскар Пиастри не то что не знал, что именно нужно крикнуть или сказать вслед британскому недоразумению — он, черт возьми, кажется, напрочь забыл, как правильно делать базовые биологические вдохи и выдохи. Хотелось одновременно и догнать его, чтобы встряхнуть за плечи, и просто сесть прямо здесь, на гладкий гранитный пол, закрыв лицо руками от зашкаливающей, невыносимой, идиотской неловкости.

***

Оглушительная, мертвая тишина, встретившая Оскара в его собственной квартире в Монако, по всем законам логики должна была принести долгожданное, спасительное облегчение. Конец кошмара, ты дома. Но вместо этого она ощущалась как какая-то зловещая, высасывающая все силы черная дыра. Он с глухим стуком швырнул ключи на мраморную поверхность кухонного прилавка, даже не разуваясь. Мысли в голове все еще метались в хаотичном, безумном танце, никак не желая укладываться и остывать после свинцовой, душной тяжести внезапных объятий Ландо в аэропорту. Рука сама собой, чисто на автомате, потянулась в карман и достала телефон. На заблокированном экране царило самое настоящее, жуткое кладбище из сотен пропущенных уведомлений. Но, к огромному ужасу Оскара, на этот раз они летели нескончаемым потоком вовсе не от Зака Брауна, не от пресс-службы Макларена и даже не от гоночных инженеров. У Пиастри на секунду перехватило дыхание, а пальцы предательски дрогнули, когда он, повинуясь какому-то дурному предчувствию, кликнул по самой первой, горящей ярким значком ссылке из соцсетей. Экран моргнул, загружая короткое, явно снятое исподтишка и на скорую руку зернистое видео. Судя по ракурсу — откуда-то сверху, чуть ли не из вентиляционной отдушины или со ступеней технической лестницы — снимал кто-то из постояльцев или персонала отеля прямо на камеру телефона в длинном, полутемном коридоре. В углу кадра безжалостно горела неоновая цифровая метка времени: дата гоночного уик-энда, двадцать два часа сорок четыре минуты. Время, когда все пилоты обязаны спать в своих номерах. На видео Оскар — со спины, но перепутать эти плечи и осанку было невозможно — выглядящий абсолютно измученным, дерганым и бесконечно усталым, быстро идет по пустому коридору. Вот он нервно оглядывается через плечо, словно воришка, проверяя, нет ли хвоста, и трижды стучит в деревянную панель. Дверь приоткрывается. В проеме на долю секунды мелькает растрепанная макушка Ландо. Оскар быстрым, смазанным движением буквально проскальзывает внутрь, и дверь за ним глухо захлопывается. Интернет не просто увидел эти несчастные десять секунд видео. Ёбаный интернет прямо сейчас взрывался, исходил на говно, строил безумные теории и подогревал каждую деталь с такой скоростью, что лавина комментариев обновлялась быстрее, чем Оскар успевал моргать. — Подождите... Оскар не просто навестил его в больнице. Он зашел к нему в номер в 10 вечера?! После того, как команда официально заявила, что пилоты уже вылетели домой?! ОБЪЯСНИТЕ МНЕ КТО-НИБУДЬ. — Математика, черт возьми, не сходится. В юниорских категориях они были буквально неразлучны, постоянно вместе, а потом начинается сезон Ф1, и они почти не смотрят друг на друга месяцами? И теперь Оскар пропускает обязательные постгоночные интервью, чтобы по ночам шнырять по отелям? Их «жесткое соперничество», очевидно, было просто фальшивым прикрытием для чего-то большего!!! — Некоторые из вас настолько глубоко заблуждаются, это даже смешно. У Ландо буквально есть девушка, алло! Оскар, вероятно, просто по-человечески проверял, как дела у его товарища по команде после жуткой аварии на. Всё не так, как вы себе надумали, снимите розовые очки. — Если всё «не так как мы надумали», то почему Оскар выглядел настолько дико нервным в этом коридоре? Почему он наплевал на свои обязанности перед СМИ и спонсорами? Они определённо встречались, расстались перед сезоном, а теперь снова сошлись после того, как Ландо чуть не убился. Переубедите меня, если сможете. Оскар буквально рухнул на жесткий кожаный диван, даже не потрудившись включить свет в гостиной. Мертвенно-синее, холодное свечение экрана телефона делало его бледную кожу такой же призрачной, серой и безжизненной, как и его собственное внутреннее самочувствие. Пальцы тупо нажали на «повтор». Он снова и снова пересматривал эти проклятые десять секунд зернистого видео. На этих кадрах он сам выглядел не просто уставшим — он выглядел как обреченный человек, который с абсолютным, пугающим упорством добровольно идет навстречу своей главной в жизни катастрофе. Внезапно аппарат в ладони резко, требовательно завибрировал, заставив Оскара вздрогнуть всем телом. На дисплее высветилось новое сообщение. От Ландо. Ландо : Скажи мне, блять, что ты еще не открывал социальные сети 🤪 Оскар застыл, тупо уставившись в светящийся экран. Его большие пальцы бездвижно зависли над виртуальной клавиатурой, пока в голове со скрипом прокручивались тяжелые шестеренки. Ему нужно было дышать. Нужно было мыслить максимально рационально, холодно, как он делал это в кокпите. Ему жизненно необходимо было прямо сейчас самому поверить в свою собственную, наспех состряпанную ложь. Оскар : Я всё видел. Это просто поехавшие фанаты снова перегибают палку, Ландо. Они строят свои ебанутые предположения вообще обо всём на свете, ты же знаешь. Это нихера не значит. Успокойся. Ответ прилетел почти мгновенно, словно Норрис сидел на телефоне, судорожно вбивая текст одной рукой. Ландо : Оскар, они буквально, мать твою, анализируют, с какой частотой и силой ты постучал в мою дверь! Секвенцию ударов разбирают! У Зака случится инфаркт прямо в офисе, когда он это увидит. Нам нужно срочно согласовать наши показания и придумать железобетонную версию, прежде чем позвонит пресс-служба команды. Оскар раздраженно выдохнул через нос, чувствуя, как внутри закипает глухая, защитная злость. Оскар : Никаких показаний быть не может. Ты пострадал в аварии, я, как напарник, зашел тебя навестить перед отъездом. Вот и всё. Ландо : Просто приходи ко мне. Пожалуйста. Я не собираюсь обсуждать это дерьмо по СМС. Оскар неотрывно уставился на короткую строчку на экране, чувствуя, как внутри него разверзается настоящая пропасть. Та часть его мозга, которая отвечала за логику, холодный расчет и судорожно цеплялась за с трудом завоеванное место в McLaren, сейчас не просто говорила — она истошно, до хрипоты кричала: Нет! Даже не думай! Оскар : Ландо, это просто ахуеть какая ужасная идея. Меня только что поймали на скрытую камеру именно в момент, когда я стучал в твой номер. Если я прямо сейчас явлюсь к твоей квартире в Монако, местные папарацци устроят нам такой беспрецедентный беспредел, от которого мы вовек не отмоемся. Ландо : Тогда просто сделай так, чтобы на этот раз тебя никто не засёк. Оскар закатил глаза с такой неистовой, болезненной силой, что в висках физически закололо острой болью. Он медленно перевел взгляд на свой дорожный чемодан, который так и остался сиротливо стоять у самой входной двери. Он, черт возьми, еще даже зубную щетку из него не достал, а уже собирался поставить на кон всю свою карьеру, репутацию и будущее ради одного-единственного десятиминутного разговора с парнем, который за свою жизнь умудрился нарушить все возможные правила. Оскар : Я тебя искренне ненавижу. Ландо : Жду тебя через двадцать минут.

***

В квартире Ландо стояла невыносимая, удушающая атмосфера; казалось, сам воздух между дизайнерской мебелью стал свинцовым, тяжёлым и липким от ядовитого, невысказанного напряжения, хлынувшего из ленты новостей. Каждый божий раз, когда где-то внизу, на набережной Монако, с глухим шуршанием проезжал очередной суперкар, Ландо физически ощущал новый, резкий приступ панической тревоги, болезненно отдававшийся под рёбрами. Сердце упрямо сбоило, заходясь в бешеном ритме. Когда на исходе двадцатой минуты в тишине прихожей наконец-то раздался резкий, требовательный стук в дверь, он шумно, с хрипом выдохнул воздух, который мёртвым грузом застыл у него в груди с момента отправки последнего СМС. Он рванул к двери, дёрнул замок на себя и распахнул её настежь, даже не посмотрев в глазок. В его голосе, вопреки ноющей боли во всём теле, уже заранее зазвучал игривый, нервный и бесконечно облегчённый смех, который всегда спасал его в патовых ситуациях: — Ну надо же, значит, тебя всё-таки не поймали наши доблестные ищейки? Смех оборвался мгновенно. Застрял уродливым комком где-то посреди гортани. Это был не Оскар. Вообще близко не Оскар. Магуи стояла прямо посреди коридора. На её идеально накрашенном, кукольном лице сейчас застыла маска ледяной, неприкрытой ярости, а дорогой телефон она сжимала в холёных пальцах с такой безумной силой, словно это было не средство связи, а заряженное, смертоносное оружие, направленное ему прямо в упор. Жалкое подобие улыбки мгновенно сползло с лица Ландо, сменившись привычной, глухой и бесконечно усталой оборонительной миной. Он инстинктивно вжал голову в плечи. — Какого чёрта ты здесь делаешь, Магуи? Что происходит? — Ты.. Ландо, ты действительно сейчас, на полном серьёзе собираешься стоять здесь и спрашивать, какого чёрта я здесь делаю?! – резко, на грани ультразвука выпалила она, и её звонкий, сорванный голос уродливым, дребезжащим эхом раскатился по стерильно-тихому коридору жилого комплекса. Ландо судорожно, до побелевших костяшек вцепился свободной рукой в массивную дверную ручку, сжав челюсти так, что зубы заскрипели от подступающей мигрени. Он дёрнулся всем телом и испуганно, дико оглянулся в сторону лифтовых шахт — не дай бог кто-то из соседей выйдет на этот концерт. — Да, спрашиваю, — процедил он сквозь зубы. — Потому что ты прекрасно, чёрт возьми, знаешь наши правила. Тебе категорически нельзя приходить ко мне домой вот так, без предупреждения, просто сваливаясь на голову. Мы это обсуждали миллион раз. У нас есть чёткие, прописанные границы. — У нас есть контракт, Ландо! Контракт! — ядовито возразила она, резко понизив тон до злого, прерывистого, свистящего шёпота, от которого у Норриса поползли мурашки по спине. Она с силой ткнула экраном смартфона ему прямо в нос. Там, на стекле, замер на паузе тот самый злосчастный, нечёткий, зернистый стоп-кадр с Оскаром, застывшим у двери его гостиничного номера. — И то, что я сегодня с самого утра наблюдаю во всех социальных сетях мира, совершенно, понимаешь? Абсолютно, блять, не соответствует условиям этого контракта! Совсем не соответствует! Ландо издал долгий, измученный, прерывистый вздох, тяжело закинув голову назад, с силой потирая затекший затылок ладонью. — Магуи, я тебя умоляю. Пожалуйста. Только не сегодня. Не устраивай это дерьмо прямо сейчас, у меня раскалывается голова, и рёбра… — Ты вообще-то должен быть моим парнем! Понимаешь ты это своей тупой башкой или нет?! — её голос снова предательски вильнул вверх. — Да, перед камерами! Исключительно перед камерами, Магуи! — грубо перебил её Ландо, мгновенно понизив свой голос на целую октаву, переходя на глухое, опасное рычание. Он подался вперёд, нависая над ней. — Мы отыгрываем это шоу на публике, для прессы. А вот это — мой дом. Понимаешь? Моя личная квартира. Мы сейчас не находимся в общественном месте, здесь нет репортёров, так что прекрати орать. — Ну так ты тогда сделай хоть малейшее усилие и постарайся, чтобы тебя, чёрт возьми, не заставали врасплох, когда твой настоящий парень заваливается к тебе в номер посреди глубокой ночи! — буквально прошипела она ему в лицо, истекая чистым ядом. — Он не мой парень! — голос Ландо всё-таки сорвался, резко скакнув вверх, а в груди, под всеми бинтами и ушибами, вспыхнула настоящая, обжигающая, ослепляющая злость. — Он мне не парень! Он просто зашёл проверить, живой я вообще или нет! Я, блять на полной скорости улетел в бетонную стену, ради всего святого! Ты об этом подумала?! — Да мне плевать! Потому что теперь абсолютно все люди в интернете строят вполне однозначные предположения о ваших «непростых» отношениях с Оскаром! — воскликнула Магуи, начав бешено, как загнанный в клетку зверь, расхаживать туда-сюда по дорогому ковру прихожей. — Фанаты далеко не глупы, Ландо. Да они вообще ни разу не слепые! — Ну так значит они все поголовно неправы! Они идиоты! — Ландо задыхался, чувствуя, как от крика тупая боль в грудине становится невыносимой. — Почему это, чёрт возьми, должно быть такой огромной, вселенской проблемой для тебя?! — Да потому что дело в нашем общем имидже! В наших деньгах! — взорвалась Магуи. Она замахала руками перед его лицом. — Если эти малолетки в твиттере окончательно поверят, что вы с Оскаром тайно трахаетесь за спиной у команды, они мгновенно поймут, что наши с тобой отношения — фальшивка! Чистый фейк! Спонсоры, бренды, твои личные поклонники — они все почувствуют себя грязно обманутыми! Ты понимаешь, какие это убытки?! — Но ведь наших «отношений» с Оскаром на самом деле не существует, — напомнил ей Ландо. Его голос внезапно стал пугающе ровным, звенящим и леденяще холодным. Он смотрел на неё в упор, и в его глазах не осталось ничего, кроме глухого отвращения. — Да, чёрт побери! Это неправда! — в истерике выкрикнула Магуи, заламывая руки. — Но нам, блять, теперь придётся очень сильно притворяться перед всем миром, чтобы в это хоть кто-то поверил! — Магуи, с самого начала это была исключительно твоя идея, — Ландо сделал тяжелый, неловкий шаг вперед, сокращая между ними расстояние. Глухой, вибрирующий от скрытой обиды голос заполнил комнату. — Я никогда, блять, не хотел в это ввязываться. Мне с первой секунды был противен твой гениальный пиар-ход с «фиктивными отношениями». Я пошел на это только потому, что ты со слезами на глазах доказывала, что это поможет нам обоим, что это поднимет охваты и успокоит спонсоров! — Ах, отлично, значит теперь во всем виновата только я?! — её голос откровенно дрогнул, сорвавшись на жалобную, беззащитную ноту. Магуи резко замерла, перестав метаться по ковру. Её хрупкие плечи как-то бессильно, картинно опустились, а красивые глаза в мгновение ока наполнились крупными, блестящими слезами, готовыми вот-вот покатиться по щекам. — Я совершенно не это… я не хотела… Она прерывисто, судорожно вздохнула, на секунду заставив Ландо поверить в эту внезапную слабость. — Ты ведь должен быть моим другом, Ландо... Мы же были друзьями, — тихо, почти неслышно всхлипнула она, по-детски прикрыв рот ладошкой, словно пытаясь сдержать подступающие рыдания. Вся ярость Ландо, еще секунду назад клокотавшая в груди, мгновенно утихла, испарилась, оставив после себя лишь тошнотворное, липкое и до боли знакомое, жгучее чувство вины. Он физически, на биологическом уровне ненавидел, когда женщины плакали. В такие моменты он автоматически начинал чувствовать себя последней тварью, законченным злодеем в каком-то паршивом сценарии, который он сам даже не писал. Сделав еще один нерешительный, рваный шаг ближе к ней, он заметно смягчил тон, выставляя ладони вперед в примирительном жесте. — Так, ладно, ну перестань, слышишь? Пожалуйста, не плачь, Магс... Послушай меня. Мне правда очень жаль. Мы со всем этим разберемся, клянусь тебе. Мы что-нибудь придумаем. Мы вместе приедем на следующий Гран-при, прямо под ручку зайдем в паддок. Устроим этим стервятникам из прессы такую идеальную фотосессию, что все эти тупые слухи в твиттере утихнут сами собой в тот же день. Всё будет хорошо, слышишь? Магуи внезапно замерла. Всхлипы прекратились так резко, словно кто-то просто щелкнул выключателем. Она хладнокровно залезла в свою брендовую сумочку, достала оттуда сухую бумажную салфетку и с пугающей, почти клинической точностью промокнула уголки глаз, убирая намеки на влагу. Вся её мнимая уязвимость, беззащитность и слезы исчезли в мгновение ока, уступив место расчетливому, жесткому блеску профессиональной акулы соцсетей. — Нет, — твердо и отрывисто отрезала она, глядя на него в упор сухими глазами. Ландо растерянно моргнул, окончательно сбитый с толку молниеносной, пугающей переменой в её поведении. Он даже приоткрыл рот, чувствуя себя полным идиотом. — Что значит ««нет»? — Я хочу, чтобы ты официально оформил наши отношения в своих социальных сетях. И сделал это до своего следующего визита к врачу и официального релиза команды, — безапелляционным тоном потребовала она, опасно прищурив идеально подведенные глаза. — Полноценный, совместный пост. В твоей основной, главной ленте инстаграма. Сентиментальная подпись, сердечко, все дела. Больше никаких прятаний за непринужденными, якобы случайными снимками папарацци. Мне нужен официальный статус. Прямо сейчас. Ландо инстинктивно отшатнулся назад, словно она только что влепила ему хлёсткую, ощутимую пощечину. — Ты сейчас это серьёзно?! Магуи, ты вообще в своем уме? Я не могу этого сделать, теперь.... — Ландо?.. Тихий, непривычно нерешительный, какой-то совсем бесцветный и пустой голос раздался откуда-то со стороны входной двери, разрезая душную, наэлектризованную атмосферу прихожей, как тупой скальпель. Ландо и Магуи одновременно, дергано, словно по команде, обернулись на этот звук, застывая в нелепых, изломанных позах, точно пойманные на месте преступления воры, которых застукали с поличным прямо у открытого сейфа. Оскар стоял всего в нескольких шагах от них, буквально застыв, вкопанный по колено в порог просторной квартиры. Его длинные, подрагивающие пальцы судорожно, до побеления костяшек сжимали плотную нейлоновую лямку дорожного рюкзака, свисавшего с правого плеча. Он медленно, с каким-то заторможенным, почти осязаемым ужасом переводил свой потемневший взгляд с искаженного острой судорогой страдания, бледного лица Ландо, на заплаканное, но на самом деле до предела собранное, хищное и оценивающее лицо Магуи. И по мере того, как до его обычно сверхрационального мозга доходил ложный, извращенный контекст этой нелепой сцены, его собственное лицо стремительно, на глазах теряло последние остатки здорового загара, становясь мертвенно-белым, гладким и почти прозрачным в безжалостном верхнем свете коридорных ламп. — Простите… — едва слышно, одним лишь сухим выдохом пробормотал Оскар, и в его расширившихся, потемневших глазах на долю секунды промелькнула такая острая, невыносимая, почти физическая, калечащая боль, что у Ландо где-то глубоко в грудной клетке все внутренности завязались в тугой, кровоточащий узел. Ландо внутри себя буквально закричал от этого зрелища. Пиастри, качнувшись всем телом назад, сделал едва заметный, робкий шаг к выходу, словно пытаясь наощупь найти дверную ручку и трусливо сбежать. — Я, кажется… помешал? Что-то прервал между вами? Магуи сориентировалась мгновенно, не потеряв ни единой драгоценной секунды. Она резко, с каким-то зловещим шуршанием ткани развернулась к пришедшему парню всем своим идеальным телом, и её подкрашенные глаза вспыхнули проницательным, лихорадочным, чисто расчетливым и холодным светом, что Ландо внутри окончательно похоронил свои шансы на мирный исход. В её натренированной голове сложные пиар-схемы, антикризисные стратегии и контракты о неразглашении выстраивались в этот момент со скоростью продвинутого квантового компьютера. — О, отлично! — с преувеличенным, откровенно наигранным воодушевлением воскликнула она, неестественно громко хлопая в ладоши и растягивая ярко-розовые губы в победной, хищной улыбке триумфатора. — Как раз вовремя пришел. Теперь вся веселая компания наконец-то в сборе. Привет, Оскар. Рада видеть здесь… настоящего бойфренда Ландо. Лицо Норриса в одно это короткое мгновение стало бледнее больничной простыни, на которой он валялся еще сутки назад в Испании. Сердце с оглушительным кувырком ухнуло куда-то глубоко в пятки, оставляя после себя в груди только леденящий, липкий, парализующий ужас и полное непонимание, какого хера делать в этой ситуации. — Магуи, твою мать, замолчи сейчас же! — хрипло, сорванным голосом выкрикнул он, делая неловкий, рваный шаг в её сторону и импульсивно выбрасывая руку вперед, словно действительно собирался силой закрыть ей рот ладонью прямо на глазах у напарника. Идеальные, ровные брови Оскара нахмурились, мучительно изламываясь у самой переносицы, а по его обычно абсолютно неподвижному лицу пробежала едва заметная, но страшная, глубокая и болезненная дрожь. Крепкие челюсти сомкнулись с такой бешеной силой, что на бледных щеках явственно заходили жесткие, острые желваки. — Бойфренд?.. — тупо, как эхо, переспросил Оскар, и это слово вывалилось из его рта, словно тяжелый грязный булыжник. — О-о-о… — протянула Магуи, притворно округлив идеально подведенные глаза и прижимая ладонь к груди, а её голос моментально снизился до фальшивой, сочувственной, приторно-сладкой интонации, от которой Оскара мгновенно тошнотворно замутило. Она сокрушенно, карикатурно покачала головой, переводя свой торжествующий взгляд с одного побледневшего гонщика на другого. — Так это значит, что ты ему до сих пор вообще ничего не рассказал, Ландо? Боже, какая жалость. А я-то наивно думала, что между первыми номерами и напарниками по команде вообще нет никаких секретов… — Я прекрасно, блять, знаю, что ты его девушка, — тихо, очень ровно, но с какой-то пугающей, режущей, как бритва, сталью в голосе перебил её Оскар, делая шаг в сторону от ковра. Он резко дернул головой, наотрез, принципиально отказываясь смотреть в сторону сжимающегося Ландо, и уставился в какую-то случайную, абсолютно бессмысленную серую точку на стыке обоев и плинтуса. Оскар отчаянно, изо всех оставшихся у него физических сил пытался подавить, задушить внутри себя дикую, обжигающую, первобытную вспышку чистой ревности и горького, удушающего разочарования, которые прямо сейчас заживо, до углей выжигали его грудную клетку. Вся химия в самолете, взгляды — всё это показалось ему фарсом. Он чувствовал себя преданным. Опять, сука, наступил на те же грабли. Магуи от такой ледяной интонации австралийца на секунду буквально замерла на месте, удивленно приоткрыв рот и растеряв половину своего победного лоска. Весь её триумфальный настрой слегка пошатнулся от этой неожиданной стены холода. — Оу… Вот оно как… Она растерянно посмотрела на окончательно потерявшего дар речи, побелевшего Ландо, который судорожно комкал пальцами подол своей толстовки, затем снова перевела свой цепкий взгляд на застывшего каменным изваянием Оскара. Её мозг, годами натренированный лучшими пиар-агентами индустрии и личными менеджерами, сейчас работал на таких сумасшедших, предельных оборотах, что в звенящей тишине прихожей, казалось, физически можно было услышать, как со скрипом и скрежетом крутятся шестеренки в её голове, пытающейся состыковать новые вводные данные. Оскар же, полностью ослепленный своей собственной, нарастающей внутри болью и обидой, воспринял её секундное замешательство и недавние дорожки слез на её лице именно так, как и предполагал его собственный, охваченный паникой, ревностью и паранойей разум. Для него в эту секунду всё сошлось в одну кошмарную, идеально логичную картину: она знает. Эта девчонка, блять, абсолютно всё знает. Знает о том неловком, сумасшедшем моменте, который произошел между ними всего несколько недель назад в этой самой квартире, прямо перед его вылетом в Испанию. И она притащилась сюда устраивать грандиозный скандал именно потому, что прекрасно понимала: между Ландо и Оскаром после того вечера изменилось вообще всё, и прежними они уже не будут. — Это была ошибка. Всё то, что тогда произошло между мной и Ландо, — вдруг на одном коротком, судорожном выдохе, глухо и отчаянно выпалил Оскар, делая резкий, размашистый шаг вперёд, прямо в центр прихожей, разделяя собой Ландо и Магуи. Собственный, обычно монотонный голос показался ему самому чужим, надломившимся, похожим на хруст сухой ветки. Паническая, судорожная мысль наотмашь ударила в виски, заглушая здравый смысл: если он прямо сейчас, немедленно, в эту самую секунду возьмёт всю вину на себя перед девушкой Ландо, если признает их общую слабость дурацкой, нелепой ошибкой, то последствия этого стихийного бедствия в прихожей, возможно, станут хоть немного менее взрывоопасными для карьеры Норриса. Меньше разрушений для команды. Меньше осколков, которые в первую очередь порежут и без того изломанного аварией Ландо. Магуи от этого заявления резко замерла прямо на полувздохе, так и не закрыв рот. Весь её победный, хищный вид моментально испарился, уступая место искреннему недоумению. — Что?.. — тупо, как-то по-детски переспросила она, высоко приподняв свои идеальные брови. У Ландо от внезапного и абсолютно не вовремя сделанного признания Оскара глаза расширились до каких-то совершенно безумных, панических, анимешных размеров. Охваченный диким, первобытным, чистым ужасом от того, как Оскар своими руками закапывает их обоих в ядерную воронку, он неловко, болезненно дёрнулся назад, задевая спиной комод. — Нет, Оск, блять, нет, не надо, замолчи! — сипло, срывая остатки голоса на свистящий хрип, закричал Ландо, умоляюще вытягивая к нему свою здоровую руку, пальцы которой мелко тряслись. Норрис попытался сделать отчаянный, широкий шаг вперёд через ковер, чтобы физически, ладонью закрыть Оскару рот, пока тот не наговорил на пожизненный бан в медиапространстве, но Магуи в этот раз среагировала с какой-то просто пугающей, кошачьей, неестественной скоростью. Она резко выбросила руку вверх и с силой, до побелевшего френча на ногте, прижала свой указательный палец прямо к сухим, дрожащим губам Ландо, мгновенно, грубо и бесцеремонно заставляя его заткнуться на полуслове. При этом она ни на секунду, ни на единый миг не отводила своего тяжёлого, сканирующего, как рентген, взгляда от побледневшего Пиастри. — Что именно ты сейчас имеешь в виду, Оскар? — вкрадчиво, с опасной, ядовитой и звенящей мягкостью процедила она сквозь зубы, сильно сужая глаза. — В чём конкретно, чёрт тебя дери, заключалась ваша с ним ошибка? Ну-ка, просвети меня. Оскар медленно, с огромным трудом перевёл свой потяжелевший взгляд на Ландо, и в ту же секунду где-то глубоко в животе, прямо под солнечным сплетением, противно, тошнотворно завертелся ледяной, тугой, скользкий узел. Ландо крупно, судорожно дрожал всем телом неконтролируемой, бьющей прямо по оголенным нервам тревоги; его худые плечи под огромной толстовкой ходили ходуном, как под порывами ветра. Видеть его таким — изломанным после страшной аварии, едва стоящим на ногах и сейчас окончательно добиваемым этим дурацким, нелепым скандалом — было выше любых сил Оскара. Пиастри физически почувствовал, как внутри него самого огромной лавиной нарастает паника, и его хвалёное, годами взращиваемое австралийское самообладание окончательно растворилось, превращаясь в бесформенную, липкую, беспомощную и горячую массу. Он понял, что совершил тактическую ошибку библейских масштабов. — Ну... — Оскар тяжело сглотнул вязкую, сухую слюну, чувствуя, как его голос предательски задрожал, окончательно срываясь на хрип. Он переступил с ноги на ногу, чувствуя себя максимально неловко. — Ты ведь... ты разве приехала сюда, к нему, не из-за этого всего? Не потому, что ты узнала, что он тебе... изменил? Он запнулся на последнем слове, буквально захлебнувшись своим собственным дыханием. Между тремя застывшими людьми в тесной прихожей повисла долгая, невыносимая, удушающая пауза, во время которой до Оскара с опозданием в несколько бесконечных секунд начало наконец-то доходить, какую монументальную, непоправимую, идиотскую глупость он только что совершил своими собственными руками. Пазл не сходился. Магуи изначально кричала вообще про другое. Оскар буквально вслепую, с разбегу прыгнул с отвесной скалы без чертова парашюта, да еще и прихватил с собой напарника. Горло сдавило судорожной хваткой, и он снова тяжело, шумно сглотнул, чувствуя себя самым конченым, самым первостатейным кретином на этой планете. Ландо влюблен в него(?), Оскар влюблен в Ландо, но они умудрились сдать себя девчонке, которая скорее всего пришла прокачать права по другому поводу. — Со мной... — едва слышно, одними сухими губами выдохнул он в пустоту, завершая свой чистосердечный смертный приговор. Завались, Пиастри!!! Последовавшая за этим заявлением тишина в квартире была настолько оглушительной, гулкой и неестественной, что у Оскара в ушах физически, со свистом зазвенело. Казалось, во всем элитном жилом комплексе Монако на мгновение полностью выключили весь звук, весь свет и весь кислород. У Магуи медленно, почти комично, как в дешевых комедиях, отвисла челюсть. Её взгляд в одну секунду превратился из холодного и расчётливого в огромный, дикий, круглый, как две чайные тарелки. Она медленно, словно в замедленной съёмке, поворачивала голову к застывшему у комода Норрису, на котором лица не было. — Что за чертовщина здесь происходит?.. Ты что, серьёзно?! Ландо! Ты изменил мне… с Оскаром Пиастри?! — её голос к концу фразы сорвался на ультразвуковой визг, полный искреннего, неподдельного и глубочайшего шока. Такого поворота она явно не ожидала. Растерянность Оскара в момент достигла своего абсолютного, пикового, космического апогея. Он стоял посреди коридора, переводя заторможенный, глупый взгляд с неподдельного, чистого изумления Магуи и на тотальное, сокрушительное, позорное поражение, крупными буквами написанное на лице Ландо. Норрис издал глухой, утробный, похожий на скулеж стон, полный невыносимого, жгучего стыда и со всей силы уткнулся лицом в свои широкие ладони, запрокинув голову к белому потолку. Прямо сейчас он выглядел как человек, который сидит на трибуне и абсолютно беспомощно, со стороны наблюдает, как вся его тщательно выстроенная годами жизнь, многомиллионная гоночная карьера, контракты и репутация хорошего мальчика сгорают к чертям в режиме реального времени из-за одного длинного австралийского языка. Это было одновременно и трагично, и до колик смешно в своей нелепости. — Нет... господи, да всё вообще нихера не так... вы всё испортили... — глухо проскулил Ландо сквозь плотно прижатые к лицу бледные пальцы, чувствуя, как уши горят адским пламенем. — Значит, вся безумная история с отелем в Барселоне в десять часов вечера, про которую трещит весь интернет была чистой правдой? — прошептала Магуи, и в её голосе удушливая, яростная злость теперь смешалась с внезапным, лавинообразным осознанием. Пазл в её красивой голове наконец-то сложился в единую, пугающую картинку. — Вы, парни... вы действительно трахаетесь... — Нет, Магуи, остановись, ради всего святого, это вообще не то, чем кажется, это не… — судорожно начал Ландо, резко отнимая дрожащие руки от бледного лица и пытаясь сделать шаг навстречу девушке, но Оскар снова грубо, веско перебил его, делая шаг вперед и заслоняя напарника своим плечом. Австралиец отчаянно, из самых последних сил своего угасающего разума пытался повернуть эту катастрофическую ситуацию вспять, загладить свою вину перед Ландо и представить весь этот грандиозный гей-скандал не как грязную, дешёвую измену, а как нелепое, дурацкое и чисто случай ное недоразумение двух пьяных гонщиков. — Магуи, послушай меня внимательно, это был единичный случай. Просто один-единственный раз...ну почти...а ещё в Имоле... — быстро, сбивчиво заговорил Оскар, делая еще один шаг вперед, неловко взмахивая руками, в которых сейчас читалась негласная, позорная и унизительная мольба о каком-то рациональном, логичном выходе из этого тупика. Пиастри искренне, свято верил, что прямо сейчас он делает благое дело и помогает. Ему казалось, что своим немедленным, честным признанием он как громоотвод забирает весь этот адский, безумный накал страстей на себя, спасая напарника от неминуемой расправы. Запыхавшись от избытка кипящих эмоций, Магуи резко, со свистом развернулась всем телом к Оскару, едва не задев его полами своего дорогого дизайнерского платья. — Охереть... просто охереть, я не верю своим ушам, — выдохнула она, судорожно хватая ртом воздух, словно ей не хватало кислорода. Истинный, первобытный и чистый шок человеческого существа, у которого за спиной только что взорвалась вселенная, длился на её лице всего какую-то короткую, микроскопическую секунду. После этого её жёсткие, циничные, годами натренированные лучшими акулами шоу-бизнеса деловые инстинкты снова с железной, мертвой хваткой взяли верх над обычными девичьими эмоциями. Она резко, с силой повернулась обратно к Ландо, обвиняюще, до предела сокращая дистанцию и чуть ли не тыча своим безупречным наманикюренным пальцем прямо в его ушибленную, туго забинтованную под серой тканью грудь. Ландо при этом инстинктивно вжал голову в плечи, напоминая улитку, которую пытаются выковырять из раковины зубочисткой. — Ну всё, милый мой, приплыли. Зато теперь у тебя, придурка, появился просто идеальный, железобетонный и юридически чистый повод официально, блять, объявить о наших неземных отношениях во всех гребаных социальных сетях! Прямо сейчас, сегодня же вечером, слышишь меня?! Ни одна живая, сука, душа в этом паддоке не должна даже на секунду заподозрить, что ты тайно, за закрытыми дверями спишь со своим напарником по команде, Ландо! Ни одна! Иначе всей нашей совместной пиар-стратегии, контрактам и репутациям прямо сейчас придёт окончательный и бесповоротный пиздец! Ты представляешь, какие будут последствия?! — Магуи, прекрати немедленно, ради всего святого, остановись, хватит! — уже в настоящей, неконтролируемой истерике крикнул Ландо. Его голос заметно задрожал и сорвался на совершенно беспомощный, жалкий хрип. Он прижал здоровую ладонь к пострадавшему боку, чувствуя, как от крика ребра снова прошила острая, режущая волна боли. Оскар сделал еще один неуверенный, тяжелый шаг вглубь просторной прихожей, едва не наступив на какую-то дизайнерскую вазу у стены. Он физически чувствовал, как от всей этой абсурдной, дикой, сюрреалистичной ситуации голова начинает кружиться с бешеной, нелегальной скоростью, а лакированная паркетная доска уходит из-под ног. Реплики, обвинения, пиар-планы летели мимо него, как размытые столбы на обочине трассы. Оскар окончательно потерял нить этого безумного разговора. — Может мне здесь хоть кто-нибудь, блять, внятно объяснить, что вообще за хуйня тут сейчас происходит?! — не выдержал наконец Пиастри, повышая свой голос до громового раската и бросая рюкзак прямо на пол. Сумка глухо шмякнулась о паркет. Ландо тяжело, шумно и прерывисто выдохнул через рот. Он медленно, через силу преодолевая сопротивление шейных позвонков, перевёл свои потемневшие, огромные, полные тупой боли и стыда глаза на двух людей, застывших перед ним. На девушку, которую он был юридически обязан изображать нежно влюбленным по контракту ради взаимной раскрутки брендов, и на парня... на парня, стоявшего сейчас с растрепанными волосами и диким взглядом, которого он, чёрт возьми, действительно, по-настоящему, всей своей душой любил. Норрис прекрасно, отчетливо понимал, что этот тесный, гулкий коридор явно не самое лучшее место для разговора, который прямо сейчас, в эту самую секунду, вот-вот перевернет и изменит абсолютно всё в их жизнях. — Давайте... давайте просто зайдем внутрь, ладно? — едва слышно, разбито пробормотал Ландо, и его голос в эту секунду прозвучал так глухо, слабо и безжизненно, будто он внезапно, за эти пять минут скандала, постарел сразу лет на десять. — Давайте зайдем в гостиную и нормально, спокойно поговорим обо всем. Пожалуйста. Я сейчас все объясню. Магуи раздраженно фыркнула, но первая круто развернулась и на высоких каблуках зашагала вглубь квартиры. Оскар, все еще тяжело дыша и чувствуя себя так, словно его переехал грузовик, двинулся следом, стараясь держаться от Ландо на расстоянии пары шагов. Воздух в просторной, залитой мягким светом гостиной с панорамными окнами на город был настолько плотным, густым и липким от зашкаливающего подтекста и напряжения, что им, казалось, можно было физически подавиться, набрать в кулак и задохнуться. Они втроем совершенно неловко, деревянными движениями устроились на большом, мягком дизайнерском диване: Магуи демонстративно села на один край, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди, Оскар опустился на противоположный конец, поджав губы и уставившись в пространство перед собой, а Ландо... Ландо, двигаясь с какой-то механической, заторможенной точностью человека, находящегося в состоянии глубочайшего ментального и физического шока, сначала вообще не смог сесть. Он резко вскочил, неловко пробормотал что-то невнятное под нос и на несколько минут буквально сбежал, исчез за раздвижными дверями кухни. Оттуда в гробовой, звенящей тишине квартиры донесся резкий, сухой стук стекла о гранитную столешницу и журчание фильтра. Наконец он вернулся обратно в гостиную, неловко неся в руках три больших стакана, до краев наполненных ледяной водой с плавающими кубиками льда. Стаканы мелко подрагивали и звенели в его пальцах. Ландо с глухим стуком выставил их на низкий журнальный столик прямо перед диваном, но, собственно, никто из присутствующих так и не удосужился даже протянуть руку и притронуться к ним — стаканы просто сиротливо, бесполезно замерли на стеклянной поверхности, быстро покрываясь мелкими каплями конденсата. Сам Норрис аккуратно, стараясь не тревожить многострадальные ребра, опустился на самый край низкого кожаного кресла, стоявшего прямо напротив дивана. Он сделал глубокий, рваный, свистящий вдох, словно стоял на краю вышки перед прыжком в абсолютно ледяную, черную воду, и выложил всё как есть, без прикрас, купюр и корпоративной цензуры. На одном сумасшедшем, отчаянном дыхании, то и дело сбиваясь, путая слова и неловко жестикулируя, он вывалил на Оскара всю грязную, изнанку своей личной жизни: официальный, юридически заверенный пиар-контракт, подписанный их менеджерами еще год назад, чётко прописанные по датам и локациям постановочные снимки нанятых папарацци, обоюдную, колоссальную финансовую выгоду для раскрутки их личных брендов одежды и соцсетей, и откровенную, удушающую, изнурительную фальшь, в которой он, Ландо, задыхался последние несколько месяцев, как в закрытом гробу. Оскар застыл на месте, окончательно превратившись в безупречную ледяную статую работы какого-то безумного скульптора. Внутри него, прямо под ребрами, в эту самую секунду происходил настоящий, разрушительный тектонический свиг, ломая все выстроенные им за месяцы психологические защиты. Его мозг, перегруженный информацией, отказывался обрабатывать этот бред. — Это... ваши отношения, получается, были просто обычным пиаром? — спросил наконец Оскар, и его голос прозвучал едва слышно, непривычно мягко, почти интимно в наступившей внезапно гробовой тишине гостиной. — Всё это чертово время? Между вами вообще... вообще ничего не было? Ландо физически, как ни старался, не мог заставить себя поднять голову и посмотреть Оскару прямо в его честные, открытые глаза. Ловко уклоняясь от прямого контакта, он упрямо, с огромным интересом рассматривал швы на своих спортивных штанах в районе коленей. — Да... Ну-у-у, слушай...ни то чтобы ничего не было...просто не было ничего такого... ну, серьезного, — тихо, сипло выдавил он из себя, чувствуя, как уши и шея снова предательски заливаются пунцовой краской от тотального, обнаженного стыда. — Мы даже... ну, спали в разных кроватях...Большую часть времени. Клянусь. Это просто бизнес, Оск. Чистый бизнес. Никаких великих чувств. Мне… мне очень жаль, что я не сказал раньше. Я боялся, что команда узнает. — Охереть. Просто ух ты. Какая же хуерическая, феерическая дурь, — выдохнул Оскар на одном длинном, рваном выдохе, и из его груди вдруг вырвался короткий, пустой, горький и абсолютно самоуничижительный, нервный смех. Он прикрыл рот ладонью, качая головой. Пиастри тупо, завороженно уставился в лакированный паркетный пол, чувствуя, как на его широкие плечи всей своей невероятной, сокрушительной и тяжелой массой обрушивается запоздалое осознание всех долгих месяцев, что он добровольно провел в настоящем, персональном адском кругу. Все бесконечные, серые, бессонные ночи в гостиничных номерах по всему миру, полные удушающей, ядовитой, черной ревности, когда он до крови, до мяса кусал собственные губы, в красках представляя Ландо в объятиях этой португальской бестии. Вся глухая, тупая, непреходящая боль, которая заживо сжирала его изнутри на каждом ёбаном гран-при, когда ему приходилось вежливо улыбаться и смотреть на их новые совместные фото в прессе. И всё это... господи, всё это было просто дешевым спектаклем для спонсоров и привлечения малолетних фанаток. И одновременно с этой горькой, удушающей обидой на скрытность Норриса, Оскар вдруг почувствовал, как глубоко в душе, словно колоссальная лавина сорвалась с гор, на смену боли приходит бешеное, ошеломляющее и ослепительное облегчение. Ландо не принадлежал ей. Никогда, ни единой секунды не принадлежал. У Пиастри в груди отпустило какой-то стальной зажим, дышать впервые за долгое время стало непривычно легко, полной грудью, а сердце, до этого момента сжатое чужими руками в крошечный кулак, наконец-то расправило свои огромные, невидимые крылья. — Каким же я был клиническим идиотом… всё это время я сам себя накручивал, — едва слышно прошептал Оскар, медленно качнув головой и впервые за весь вечер слабо, искренне улыбнувшись кончиками губ. Магуи, которая всё это долгое время молча, с абсолютно бесстрастным, скучающим и слегка брезгливым выражением лица наблюдала за ними обоими, напоминая зрителя на затянувшемся, унылом теннисном матче, наконец лениво подала свой голос, бесцеремонно нарушая интимную паузу: — Если честно, меня во всей вашей шекспировской драме гораздо больше шокирует и забавляет тот факт, что вы, парни, оказывается, реально, по-настоящему трахаетесь. Напарники по одной команде... Боже, какая нелепая, дикая дичь. — Нет! Мы не трахаемся! — мгновенно, в один голос рявкнули они в унисон с бешеной, оглушительной и панической силой, что их сорванные, севшие голоса хлёстким, вибрирующим эхом отскочили от панорамных окон и гладких стен просторной гостиной. Ландо от возмущения даже подпрыгнул в кресле, тут же схватившись за ребра с тихим шипением: — Ай, бля... Магуи на этот синхронный вопли лишь мгновенно, картинно вскинула обе ладони вверх в фальшивом, защитном жесте, а на её пухлых, идеально накрашенных губах заиграла резкая, острая, циничная и чертовски многозначительная ухмылка. Она смотрела на них двоих сверху вниз, как на пойманных с поличным школьников, которые пытались спрятать сигарету за спиной. — Что ж... — протянула она, грациозно поднимаясь на ноги. — Думаю, вам двоим прямо сейчас предстоит самостоятельно разобраться в гораздо, гораздо большем количестве личного, интимного дерьма, чем мне. Так что я, пожалуй, избавлю вас от своего прекрасного присутствия и пойду. Моя миссия здесь определенно выполнена. Ландо и Оскар на одну несчастную, короткую долю секунды резко, абсолютно синхронно повернули головы друг к другу. Их встревоженные взгляды скрестились посреди комнаты — дикие, растерянные, шальные, горящие от страшного переизбытка эмоций и недосказанности, — но они тут же, словно смертельно обожглись о встречный огонь, испуганно рванули их в разные стороны, уставившись в противоположные углы гостиной: Ландо принялся изучать картину на стене, а Оскар — ручку панорамного окна. Магуи уверенно, покачивая бедрами, зашагала по мягкому ковру, направляясь прямиком к выходу в прихожую. — Я напишу тебе на днях, Ландо, когда ты немного придешь в себя после аварии и этого... внезапного каминг-аута, — бросила она, уже на ходу доставая из кармана айфон. — Нам в любом случае всё ещё нужно будет очень детально и по пунктам обсудить с юристами, как минимизировать пиар-ущерб от этого всплывшего видео из испанского отеля. Не скучайте тут. — Пока, Магс, спасибо... — едва слышно, глухо пробормотал Ландо, снова утыкаясь лицом в свои ладони, чтобы хоть как-то спрятать горящие от дикого стыда глаза и уши. — Прощай, Оскар, — бросила Магуи, затормозив на секунду у самой арки прихожей. Она напоследок обернулась через плечо, окинув их двоих коротким, пронизывающим, на удивление понимающим взглядом взрослой женщины. — И... удачи тебе с ним, Пиастри. Искренне, от всей души, — добавила она с легким смешком. — Тебе понадобятся титановые нервы, чтобы выносить это кудрявое нечто каждый день без контракта. Оскар из-за этой абсолютно неуместной, двусмысленной реплики издал короткий, дерганый, чисто нервный и хриплый смешок, который просто физически не смог в себе удержать. Это было выше его сил и остатков самоконтроля. Ландо в кресле заерзал от неловкости. — Эй! Иди уже куда шла! — яростно, как рассерженный щенок, рявкнул Ландо, резко вскидывая растрепанную голову, и в его потемневшем взгляде на Магуи вспыхнула привычная, автоматическая защитная реакция гонщика, у которого пытаются отобрать позицию на трассе. Но Магуи в ответ на этот выпад даже не улыбнулась, как делала обычно. Напротив, её холёное, привычное выражение лица вдруг как-то странно обмякло, растеряв весь свой напускной пиар-пафос, и стало непривычно, даже пугающе мрачным, серьезным и приземленным. — Нет, серьёзно, ребята. Без шуток,— тихо, веско произнесла она. — Вам двоим сейчас просто кровь из носу нужно наконец-то сесть, выключить своих внутренних долбоебов и до самого конца разобраться во всем вашем дерьме. Прямо сейчас, сегодня. Прежде чем вся ваша тщательно скрываемая, тайная жизнь окончательно выйдет из-под всякого контроля и похоронит ваши карьеры к чертовой матери. Вы меня поняли? С этими последними, свинцовыми, тяжелыми словами она решительно вышла в коридор, и тяжелая бронированная входная дверь с глухим, плотным и чистым щелчком захлокнулась за её спиной, отрезая их от внешнего мира. В гостиной воцарилась тишина. Оскар неотрывно, гипнотизирующим взглядом смотрел на свои собственные колени, чувствуя, как в его несчастной, перегруженной австралийской голове на сумасшедшей, запредельной гоночной скорости проносятся миллионы хаотичных, обжигающих мыслей, сменяя друг друга, как кадры кинопленки: фальшивая, контрактная девушка... его собственное глупое, паническое признание в измене... и главный, неоспоримый, оглушающий и ослепительный факт, что Ландо Норрис, чёрт возьми, на самом деле всё это долгое время был абсолютно, совершенно не занят. Свободен. Вся удушающая ревность, вся пережитая Оскаром за боль — просто пустой звук, белый шум. Ландо свободен. И он смотрит на него. Ландо напротив него, в кожаном кресле, тяжело, натужно откашлялся, его забинтованная под толстовкой грудная клетка при этом болезненно сжалась, заставляя парня поморщиться. Было отчетливо видно, каких титанических, нечеловеческих усилий ему сейчас стоит приготовиться произнести самое первое, решающее слово в этом, несомненно, самом сложном, страшном и главном разговоре во всей их чертовой жизни. Он пересел на самый край кресла, подаваясь вперед, поближе к Оскару, и неловко протянул руку к стакану с водой, но так и не взял его. — Оскар, я... послушай меня, я правда... я хотел сказать тебе еще в Барселоне, но всё это дерьмо с контрактом... я... Договорить эту фразу он банально не успел. Внезапная, бешеная, агрессивная и оглушительная вибрация дорогого телефона Ландо, оставленного им ранее на стеклянном журнальном столике прозвучала как визгливый, внезапный запуск бензопилы прямо над ухом. Оба парня инстинктивно, крупно вздрогнули от неожиданности и синхронно, как по команде, опустили глаза вниз, к стеклянной поверхности стола. В тусклом, колеблющемся и холодном свете мгновенно загоревшегося экрана безжалостно, крупными, жирными буквами высветилось имя звонящего абонента, от одного взгляда на которое у Оскара внутри всё моментально, сверху донизу покрылось толстой коркой льда, а сердце снова испуганно замерло: Зак Браун