Имитация

Второй ужин. Вечер на террасе продолжался, но для Габриэля мир словно замедлился, превращаясь в серию кадров, которые он препарировал со своей обычной механической точностью. Он смотрел на Питера, на Клэр, на озадаченного Лео(он вообще не понимал, что тот здесь делает, снова, но видимо Питер его уговорил, а тот не смог отказать, в том числе из природного любопытства), а в кармане его пиджака жгло кожу то самое письмо — без подписи, но с тяжелым отпечатком Анжелы Петрелли. «Даже мы не всегда такие как мы». Сайлар сделал глоток вина, чувствуя его терпкость, и внезапно осознал истинную природу этого «сумасшедшего» милосердия, о котором кричал Лео. Это не было просто добротой. Это не было святостью. Это была тонкая, почти отчаянная эгоистичная стратегия. Он посмотрел на Клэр. Она смеялась над какой-то шуткой Питера, но в уголках её глаз всё равно залегла тень. Клэр Беннет, чьим отцом был Ной — человек, который десятилетиями ломал жизни, запирал людей в клетки и лгал так же естественно, как дышал. Ной не был монстром в классическом понимании, но его руки были по локоть в крови и секретах «Компании». И Клэр прощала его. Снова и снова. Потом Габриэль перевел взгляд на Питера. Питер — сын Анжелы, женщины, которая только что прислала письмо, полное запоздалой мудрости. Анжела, которая стравливала сыновей, которая строила планы на костях и считала людей фигурами на доске. Питер любил её, несмотря на то, что она превратила его жизнь в бесконечный полигон для своих пророчеств. В голове Сайлара щелкнула шестеренка, и весь механизм этого ужина встал на свои места. «Они не меня спасают», — подумал он, и эта мысль была острее любого скальпеля. — «Они спасают свое право любить своих родителей». Габриэль понял: если он, Сайлар — воплощение абсолютного зла, маньяк, вскрывший десятки черепов и едва не уничтоживший мир — может получить шанс на искупление, если он может сидеть здесь и передавать соль Клэр Беннет... значит, их родители тоже не безнадежны. Если Сайлару даровано прощение, то Ной Беннет — просто запутавшийся бюрократ. Если Сайлару позволено быть «не таким, какой он есть», то Анжела Петрелли — просто несчастная мать, заложница своего дара. Клэр и Питер использовали Габриэля как живой громоотвод, как эталон самого черного греха. Пока они удерживают его на плаву, пока они верят в его перемену, они оправдывают свою любовь к Ною и Анжеле. Они строят мост, по которому их грешные родители тоже смогут когда-нибудь дойти до этого стола. В этом и заключалось их безумие, о котором говорил Лео. Это была круговая порука прощения. Они создали экосистему, в которой ни один грех не является окончательным, потому что признать Сайлара неисправимым означало бы поставить крест на собственных семьях. Сайлар криво усмехнулся своим мыслям. Он почувствовал себя не просто «совестью» карнавальщиков, а заложником чужой надежды. — О чем задумался? — спросил Питер, заметив его долгий взгляд. Габриэль посмотрел на него, потом на письмо в кармане, вспоминая слова Анжелы. — О том, что вы оба — потрясающие эгоисты, — спокойно ответил Сайлар, отрезая кусок мяса. — Вы кормите меня этим ужином, чтобы ваши собственные призраки не так сильно давили вам на плечи. Вы дали мне шанс, который я не заслужил, только для того, чтобы иметь право дать такой же шанс тем, кого вы любите, несмотря ни на что. Клэр замерла с бокалом у губ. В её взгляде на мгновение мелькнуло узнавание — Сайлар попал в самую больную точку. — Ты слишком много думаешь, Габриэль, — тихо сказала она, опуская бокал. — Возможно, — согласился он. — Но Лео прав. Вы сумасшедшие. Вы построили этот мир на надежде, которая граничит с патологией. Но знаете что? Мне это подходит. Потому что в этом вашем безумном мире, где даже я — не всегда я, у меня хотя бы есть стейк и компания. Он снова вернулся к еде, чувствуя, как напряжение за столом сменяется странным, горьким облегчением. Они все были соучастниками этого заговора милосердия. И Анжела, приславшая письмо без подписи, знала это лучше всех. Она знала, что её сын спасет монстра, просто чтобы иметь повод простить её саму. И в этой сложной, извращенной цепочке человеческих слабостей Габриэль Грей наконец нашел свое место. Не как герой, и даже не как искупающий вину убийца, а как необходимое звено в их общей попытке остаться людьми.