Имитация

Прошло десять лет. Нью-Йорк изменился, стал быстрее и выше, но в тихом переулке Гринвич-Виллидж время словно застряло в густой смоле. На вывеске мастерской всё так же значилось: «Часы и механизмы». Лео стоял у витрины, глядя на свое отражение. Ему было почти тридцать. В углах глаз появились первые морщины, плечи стали шире, взгляд — тяжелее. Он выглядел как мужчина, который познал вкус ответственности и труда. А за стеклом, в круге света от лампы, сидел Габриэль. Он не изменился ни на день. Та же гладкая кожа, тот же четкий контур челюсти, те же густые волосы. Он выглядел точно так же, как в ту ночь на набережной, когда он отказал Лео в ученичестве. Это пугало и завораживало одновременно — он был живым памятником самому себе, существом, над которым хронос не имел власти. Лео вошел. Звякнул колокольчик. — Я закрываюсь через пять минут, — голос Габриэля был всё тем же: ровным, металлическим, лишенным возраста. — Я подожду, — ответил Лео. Габриэль медленно отложил инструменты. Он снял часовую лупу и поднял глаза. Его взгляд скользнул по лицу Лео, препарируя изменения: «Морщины от улыбок. Шрам на подбородке. Чуть сбитое дыхание». — Ты стареешь, Лео, — произнес Габриэль без тени иронии, скорее с оттенком научной констатации. — Тебе это идет. Ты становишься похож на человека, у которого есть история. — А ты всё такой же, — Лео прошел вперед и сел на стул для посетителей. — Словно тебя законсервировали в тот вечер. — Регенерация — это скучно, — Габриэль позволил себе тень усмешки. — Клетки помнят только одну форму. Я заперт в этом возрасте, как в клетке. Но я вижу, что ты пришел не за ремонтом часов. — Я пришел сказать, что я понял, — Лео сложил руки на коленях. — Все эти годы я думал, что ты просто побоялся брать на себя ответственность. Но когда у меня родился сын, и я увидел, как он тянется к вещам, которые не должен трогать... я вспомнил тебя. Я вспомнил, как ты выставил себя чудовищем, чтобы я в ужасе отшатнулся от «серой зоны». Габриэль молча слушал, и в тишине мастерской тиканье сотен часов казалось пульсом самого мироздания. — Ты сделал себя моим врагом, чтобы я никогда не захотел стать твоим союзником, — продолжал Лео. — Ты сохранил во мне это деление на черное и белое. Я прожил десять лет, веря в то, что добро — это просто не быть тобой. И это помогло мне не сорваться, когда было тяжело. Спасибо, Габриэль. Габриэль опустил взгляд на свои руки — руки, которые никогда не дрожали и не покрывались пятнами старости. — Питер и Клэр... они тоже меняются, — тихо сказал он. — Питер седеет. У Клэр взгляд становится мудрее и печальнее, хотя её кожа так же восстанавливается, как моя. А я... я просто свидетель. Я стою на месте, пока вы все движетесь к финалу. Он посмотрел на Лео с какой-то бесконечной, древней тоской, которую невозможно было скрыть за очками. — Ты победил, Лео. Ты прожил десять лет как человек. Ты — мой самый успешный механизм, который я отказался чинить. И то, что ты пришел сюда и назвал меня по имени, а не «Сайларом»... это больше, чем я заслужил. Лео встал. Он видел, что Габриэлю тяжело дается этот разговор — не из-за чувств, а из-за того, что он всё еще не умеет быть «просто хорошим». Но ему это и не было нужно. — Клэр была права тогда на берегу. Ты — хороший человек, Габриэль. Просто ты слишком долго учился быть монстром, чтобы теперь доверять своей тени. Лео придержал дверь, собираясь уйти. — Ты не стареешь внешне. Но я вижу, как твоя душа обрастает годами. И это делает тебя человеком больше, чем любая биология. Он повернулся чтобы уйти. А Габриэль Грей, в своей вечной мастерской,снова взял пинцет и склонился над часами. Время для него замерло, но внутри, за ребрами, под слоями шрамов и чужих способностей, что-то тихо и верно продолжало тикать. И это не был голод.