Имитация

Габриэль стоял неподвижно в сгущающейся темноте. Тиканье сотен часов вокруг него больше не было музыкой порядка; теперь это был навязчивый, сухой звук, напоминающий о том, как бесконечно долго он заперт в этой комнате, в этом теле, в этой жизни. Слова Лео — и слова Клэр, дошедшие через десятилетие — всё ещё висели в воздухе. «Ты хороший человек». Габриэль медленно покачал головой. Это по-прежнему казалось ложью. Самым сильным, самым нелепым преувеличением, которое когда-либо порождало человеческое воображение. Даже спустя десять лет безупречной жизни, после тысяч починенных часов и ни одного забранного дара, эта фраза ощущалась на языке как пепел. Он подошел к зеркалу в углу мастерской. Из темноты на него взглянуло лицо тридцатилетнего мужчины — всё то же самое, что и в день убийства Чарли, и в день взрыва в Нью-Йорке. Время не имело власти над его клетками, но оно имело власть над памятью. И память Габриэля была слишком совершенной. Он помнил каждый крик. Помнил ощущение каждого вскрытого черепа. Помнил тот первобытный, сладкий экстаз, который он испытывал, когда чужая сила становилась его собственной. И никакие десять лет в Гринвич-Виллидж не могли этого стереть. «Они просто не понимают», — подумал он, глядя в свои холодные, неподвижные глаза. — «Они смотрят на результат, но я — я чувствую процесс». Для Клэр и Лео «хороший человек» был титулом, который он заслужил своим воздержанием. Но для самого Габриэля это было лишь свидетельством их слепоты. Они видели человека, который чинит часы, а он видел зверя, который просто крепко держит себя за горло. Каждый божий день. Каждую минуту. Он знал, что если сейчас, в эту самую секунду, он захочет, то Лео не успеет дойти до угла улицы. Он знал, как именно вибрирует воздух вокруг него, и как легко превратить эту вибрацию в лезвие. Тот факт, что он этого не делает, не делал его хорошим. Это делало его лишь дисциплинированным монстром. — Преувеличение... — прошептал он в пустоту мастерской. Ему всё еще казалось, что они ошибаются. И эта уверенность в собственной тьме была его единственной связью с реальностью. Если бы он хоть на миг поверил им, если бы он действительно счел себя «хорошим», он бы ослабил хватку. А ослабить хватку для Сайлара означало конец света. Он выключил последнюю лампу. Пусть Клэр верит в его свет. Пусть Лео хранит это как оберег. Габриэль Грей будет нести свою «ложь» через десятилетия и века, оставаясь единственным, кто помнит правду. Он будет хранить их право на это заблуждение. И, возможно, именно эта готовность вечно быть «хорошим человеком», зная, что это ложь — и была его настоящей, самой страшной и самой высокой платой за их покой. Тиканье продолжалось. В темноте мастерской Сайлар остался наедине со своим бессмертием и своей неизменной, честной пустотой.