Имитация

Это столкновение было необходимо. Мэтт — единственный, кто видел Сайлара «изнутри» так глубоко, что никакие стейки Клэр или философия Питера его не убедят. Для Паркмана Габриэль — это всегда ошибка системы, которую он сам же и совершил, когда попытался переписать его личность. Мэтт ушел, чувствуя себя проигравшим, потому что Сайлар лишил его даже права на праведный гнев. Нельзя воевать с пустотой.

***

Позже в тот же вечер, когда Мэтт уже давно исчез в лабиринтах метро, в мастерскую зашел Питер. Он не спрашивал, кто здесь был — он почувствовал остаточный фон телепатии Паркмана еще за квартал. Тяжелый, кислый привкус страха и старой ненависти. Питер молча поставил перед Габриэлем новую чашку кофе. — Он приходил за ответами, — не глядя на друга, произнес Сайлар. — И ты их ему дал? — спросил Питер. Габриэль наконец поднял голову. В его глазах отражались тысячи мелких деталей разобранных часов. — Нет. Я просто показал ему зеркало. Мэтт не меня ненавидит, Питер. Он ненавидит то, что он сделал со мной тогда. Он ненавидит тот факт, что он — такой же «Грей», как и все мы. Просто он всё еще носит значок. Питер вздохнул и присел на край стола. — Мэтту нужно время. Больше, чем нам. — У него его нет, — отрезал Габриэль. — Он смертен. И это его величайшая привилегия, которую он тратит на то, чтобы копаться в моих старых грехах. Габриэль вернулся к работе, и звук его отвертки, вскрывающей очередной корпус, был единственным, что нарушало тишину. Питер смотрел на него и понимал: Мэтт Паркман не сломал этот хрупкий мир, он лишь укрепил его. Потому что теперь Сайлар знал — снаружи всегда будет кто-то, кто ждет его ошибки. И для Габриэля это было лучшим стимулом оставаться «хорошим человеком». Но потом он обратил внимание на последние слова Габриэля.

***

— «Такой же Грей»? — Питер горько усмехнулся. — Брось, Габриэль. Это даже для тебя слишком. Сайлар замер, не донеся отвертку до винта. — Мэтт не убивал ради удовольствия, — продолжал Питер, и его голос стал жестким. — Он не вскрывал головы, чтобы почувствовать себя богом. Да, он совершал ошибки. Да, он ломал людей, когда был в отчаянии, и то, что он сделал с твоей памятью — это его крест. Но он никогда не был «таким же». Он носит значок не для прикрытия, а потому что он искренне верит в порядок. Даже если этот порядок его самого изгрыз до костей. Габриэль медленно повернулся к нему. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах на мгновение промелькнуло раздражение — Питер снова поймал его на попытке подменить понятия. — Ты пытаешься уравнять его, да и многих из нас, с собой, чтобы не чувствовать себя таким одиноким в своей тьме, — добавил Питер, подходя вплотную. — Но Мэтт Паркман — хороший человек, который совершил плохой поступок. А ты... ты человек, который пытается выстроить жизнь на руинах того, что когда-то было монстром. Не пытайся затащить его в свою серую зону только потому, что тебе неуютно под его взглядом. Сайлар промолчал. Он снова посмотрел на разобранные часы. Сравнение с Мэттом действительно было натяжкой, попыткой уязвить Паркмана даже в его отсутствие. — Ладно, — выдохнул Габриэль, и этот выдох был признанием поражения. — Преувеличение. Возможно, самое сильное за сегодня. Просто его праведность... она слишком громко фонит. У меня от неё зубы ноют. — Привыкай, — Питер похлопал его по плечу. — Это называется совесть. Она всегда фонит, когда кто-то напоминает тебе, кем ты был на самом деле. Питер вышел, оставив Сайлара одного. Габриэль смотрел в темноту мастерской. Он знал, что Питер прав. Мэтт не был таким, как он. Мэтт был измученным, злым, подозрительным, но он был на другой стороне реки. И то, что Габриэль пытался стереть эту границу, лишь доказывало, как далеко ему еще идти до настоящего света. Он снова взял пинцет. — Значит, всё-таки преувеличение, — прошептал он сам себе. — Ну что ж. Одной ложью больше, одной меньше. Главное, чтобы часы шли правильно.