Имитация

Колокольчик на двери мастерской не просто звякнул — он едва не сорвался с крепления. Мэтт ворвался внутрь, принеся с собой холодный ветер и такую мощную волну ментального давления, что Габриэль поморщился, даже не оборачиваясь. — Опять? — Габриэль аккуратно отложил тонкую отвертку. — Паркман, ты ходишь сюда чаще, чем налоговый инспектор. Тебе не кажется, что наше «общение» начинает напоминать затянувшееся свидание? Мэтт не ответил на колкость. Он подошел к верстаку, тяжело дыша, и уперся руками в столешницу, нависая над Сайларом. — Ты бесишь меня, Грей. Бесишь каждым своим вдохом, каждым этим чертовым винтиком, который ты закручиваешь с таким видом, будто спасаешь вселенную, — голос Мэтта дрожал от подавленной ярости. — Ты носишь это свое искупление как дорогой костюм. Ты выстроил здесь декорацию «порядочной жизни», вытаскиваешь детей из огня, кормишь кошек... И все смотрят на тебя и видят героя. А я смотрю на тебя и вижу бухгалтера, который просто сводит дебет с кредитом. Столько-то добрых дел, чтобы перекрыть гору трупов. Габриэль медленно повернулся на стуле, сложив руки на груди. Его лицо было маской спокойствия, которая только сильнее раззадоривала Мэтта. — Ты даже не раскаиваешься по-человечески, — продолжал Мэтт, его голос сорвался на рык. — Ты просто функционируешь! Ты украл у меня право на ненависть. Из-за твоего «героизма» я выгляжу мелочным стариком, который не может отпустить обиду. Ты заставляешь меня чувствовать себя плохим человеком за то, что я помню правду о тебе! И самое паршивое... что ты не меняешься. Ты не стареешь. Ты всегда будешь здесь, такой же гладкий и безупречный, пока я буду гнить в земле. Это не искупление, Сайлар. Это издевательство над самой природой. Мэтт замолчал, задыхаясь. Он вывалил всё — всю свою зависть смертного перед бессмертным, всю боль копа, который видит преступника на свободе. Габриэль долго молчал. Он не съязвил. Не усмехнулся. Он снял очки, и без них его взгляд показался Мэтту странно обнаженным. — Ты прав, Мэтт, — тихо сказал Габриэль. Паркман замер, не ожидая, что его ярость наткнется на такое мягкое согласие. — Ты абсолютно прав, — повторил Сайлар, и в его голосе прорезалась та самая пустота, о которой он говорил раньше. — Всё это — ненормально. То, что я здесь сижу, — ненормально. То, что Питер называет меня другом после всего, — абсурд. То, что я выхожу из огня без единого ожога, пока другие умирают, — это преступление против логики. Он встал и сделал шаг к Мэтту, но в этом не было угрозы. — Ты думаешь, мне легко нести твою ненависть? Нет, Паркман. Твоя ненависть — это единственная честная вещь, которая у меня осталась. Питер и Клэр... они смотрят на меня через фильтры своей любви и нужды в чуде. А ты смотришь на меня и видишь то, что есть на самом деле. Зверя на привязи. Габриэль обвел рукой мастерскую. — Я не «хороший человек». Я механизм, который заставили работать на других оборотах. И то, что я никогда не состарюсь, пока ты будешь терять силы... это не награда. Это моя камера. Я буду чинить эти часы вечно, зная, что ни одна секунда не сделает меня чище. Сайлар посмотрел Мэтту прямо в глаза — и Паркман впервые увидел там не голод, а бесконечную, ледяную усталость существа, которое понимает, что оно никогда не будет «своим». — Тебе не за что чувствовать себя плохим, Мэтт. Ты — нормальный. Твой гнев — это то, что делает тебя человеком. А я... я просто остаюсь фактом, с которым вам всем приходится жить. Прости, что я лишил тебя права на простую ненависть. Но поверь, я бы с радостью поменялся с тобой местами. Я бы с радостью стал стариком с больной спиной, у которого есть право на финал. Мэтт медленно выпрямился. Давление в комнате начало спадать. Он пришел за дракой, за ментальным поединком, а получил признание, которое выбило почву у него из-под ног. — Сукин ты сын, Грей, — выдохнул Мэтт, но уже без прежней злобы. Скорее с каким-то горьким смирением. — Ты даже соглашаешься со мной так, что мне становится тошно. — Это мой талант, — Габриэль снова надел очки, возвращая себе маску часового мастера. — Иди домой, Мэтт. К Дженис. К детям. Живи свою нормальную, несправедливо короткую жизнь. А я прослежу, чтобы в этом городе завтра снова взошло солнце. Раз уж мне всё равно больше нечем заняться в вечности. Мэтт постоял еще немного, глядя на него, потом молча развернулся и вышел. На этот раз он не хлопал дверью. Габриэль остался один. Он подошел к окну и прижал лоб к холодному стеклу. Мэтт Паркман был его совестью, и сегодня эта совесть ушла, оставив после себя лишь тиканье — мерное, неумолимое и бесконечное.