Имитация

- Выглядишь так, будто пружина внутри тебя наконец разжалась, - прокомментировала Дженис на следующее утро. - Что случилось?

Мэтт замер с кофейником в руке, глядя в окно на залитый солнцем задний двор. Утренняя тишина больше не казалась ему зловещей. Он медленно опустил кофейник и сел напротив Дженис, чувствуя непривычную легкость в плечах, будто с них сняли чугунный панцирь. — Я вчера зашел к нему, — тихо сказал Мэтт. — Хотел высказать всё. Думал, сорвусь, разнесу там всё к чертям, заставлю его показать свое истинное лицо. Дженис внимательно смотрела на него, приподняв бровь. Она знала, что такие визиты обычно заканчиваются для Мэтта бессонницей и мигренью. — И что? Он снова язвил? — Сначала — да, — Мэтт криво усмехнулся. — Но потом... он просто согласился. Со всем. Со всей той грязью, которую я на него вылил. Он признал, что всё это — его жизнь, его искупление, его бессмертие — это одна большая, ненормальная ошибка. Мэтт сделал глоток кофе, который впервые за долгое время не показался ему горьким. — Знаешь, я ведь всегда думал, что он играет со мной. Что его «доброта» — это способ победить меня, доказать, что он выше моей ненависти. Но вчера я увидел... — Мэтт замялся, подбирая слова. — Я увидел, что он сам себе не верит. Он знает, что он зверь на привязи. И эта привязь — его собственный выбор каждый божий день. Дженис накрыла его ладонь своей. — Тебе стало жаль его? — Нет, — Мэтт покачал головой. — Жалость — это слишком сильно для него. Мне просто... стало его достаточно. Я понял, что он сам себе судья и сам себе тюремщик. И что моя ненависть — это не оружие против него, а топливо, которое помогает ему держать эту привязь натянутой. Он глубоко вздохнул, и это был первый по-настоящему свободный вдох за многие годы. — Пружина действительно разжалась, Дженис. Я больше не хочу быть его совестью. У него есть своя, и она гораздо безжалостнее моей, потому что она никогда не даст ему покоя и никогда не позволит ему умереть. Я просто хочу быть Мэттом Паркманом, у которого остывает завтрак. Дженис улыбнулась — тепло и искренне — и пододвинула ему тарелку. — В таком случае, Мэтт Паркман, ешь. Кажется, сегодня будет хороший день. Мэтт кивнул. Где-то в глубине дома тикали часы, но он больше не прислушивался к их ритму. Он просто слушал, как поют птицы за окном и как смеются дети в соседней комнате. Его время продолжало бежать, и впервые за долгое время это его не пугало.

***

Дженис смотрела на него, на то, как он старательно избегает её взгляда, изучая дно своей чашки. Она слишком долго жила с телепатом, чтобы не научиться читать его без всяких суперспособностей — по тому, как дрогнул уголок его губ, по тому, как внезапно обмякли его обычно напряженные плечи. Ему стало жаль его, — подумала Дженис, но вслух не произнесла ни слова. Она знала: если она скажет это сейчас, Мэтт тут же ощетинится. Он начнет спорить, приводить доводы, вспоминать списки жертв и протоколы. Его гордость копа никогда не позволит ему признать, что он почувствовал сострадание к монстру. Но она видела правду. Мэтт не просто «устал». Он увидел в Сайларе то, что пугает любого человека больше, чем ярость — он увидел бесконечное, обреченное одиночество. Он понял, что Габриэль Грей заперт в золотой клетке своего искупления, и ключи от неё выброшены в океан времени. Жалость Мэтта была горькой и неохотной. Это была жалость солдата к врагу, который обречен вечно стоять на посту в пустой крепости. — Хорошо, Мэтт, — мягко сказала она, подливая ему горячей воды в чай. — Пусть будет так. Просто «достаточно». Она видела, как он благодарно кивнул, принимая эту её маленькую ложь. Ему нужно было верить, что он просто закрыл дело. Ему нужно было верить, что он остался беспристрастным. Но Дженис знала: этой ночью Мэтт Паркман впервые за десять лет не будет во сне ловить тень Сайлара. Потому что нельзя охотиться на того, кого ты уже мысленно отпел.