Имитация

Прошло тридцать лет, но время в этой стерильной палате текло иначе — тягуче, с привкусом лекарств и обреченности. Мэтт сидел на кушетке, чувствуя, как каждый вдох дается ему с трудом. Старость не пришла к нему красиво; она вгрызлась в него артритом, одышкой и серой кожей. Рядом, на неудобном пластиковом стуле, сидел Габриэль. Он выглядел так же, как в тот день на вокзале, и в тот вечер в мастерской тридцать лет назад. Черное пальто, аккуратно уложенные волосы, ни одной морщинки возле глаз, которые по-прежнему смотрели на мир с пугающей четкостью. Молодой медбрат, поправляя капельницу Мэтта, с любопытством переводил взгляд с дряхлого старика на мужчину, который выглядел на тридцать с небольшим. — Кто этот человек? — спросил медбрат у Мэтта, улыбаясь той профессионально-снисходительной улыбкой, которой улыбаются умирающим. — Ваш сын? Вы совсем не похожи. Мэтт, собиравшийся сделать глоток больничного сока через трубочку, поперхнулся и едва не выплюнул его обратно в стакан. Он зашелся в сухом, надсадном кашле. Габриэль, не меняясь в лице, протянул руку и мягко, почти заботливо, постучал Мэтта по спине. Его пальцы были теплыми и живыми — пугающе живыми. — Нет, — прохрипел Мэтт, когда кашель утих, и вытер губы дрожащей рукой. — Он не мой сын. — Брат? — предположил медбрат, явно сбитый с толку. — Хуже, — Мэтт посмотрел Габриэлю прямо в глаза. — Старый долг, который я никак не могу закрыть. Габриэль едва заметно усмехнулся — той самой тонкой, едва уловимой усмешкой, которая когда-то приводила Паркмана в ярость. Сейчас она вызывала лишь тихую, усталую иронию. — Я его опекун, — спокойно произнес Габриэль, глядя на медбрата. — Слежу за тем, чтобы он не спорил с врачами и допивал свой сок. Когда медбрат, всё еще в замешательстве, вышел из палаты, Мэтт откинулся на подушки. — «Опекун», — прошамкал он. — Ты издеваешься надо мной даже здесь, Грей. — Я обещал Питеру, что присмотрю за тобой, — Габриэль поправил край одеяла Мэтта с такой аккуратностью, будто настраивал сложный механизм. — К тому же, мне было интересно. — Что именно? — Мэтт закрыл глаза. — Увидеть финал. Ты ведь всегда говорил, что это твоя привилегия — стареть и уходить. Я пришел посмотреть на твое триумфальное завершение. Мэтт издал звук, похожий на смешок. — И как? Впечатляет? Габриэль посмотрел на монитор, отсчитывающий неровный пульс Паркмана. В этой палате, среди запаха хлорки и старости, Сайлар выглядел как инородное тело, как сбой в матрице. — Это... ужасающе нелогично, — тихо ответил Габриэль. — Твои клетки сдаются. Твой разум угасает. И при этом в тебе сейчас больше достоинства, чем во всей моей вечности. Мэтт открыл один глаз. — Ого. Сайлар делает комплименты. Значит, мне действительно недолго осталось. — Не торопись, Паркман, — Габриэль снова взял в руки газету. — Я никуда не ухожу. Я буду здесь до самого конца. Кто-то же должен будет сказать медсестре, что ты был самым упрямым и злым полицейским в истории этого города. Чтобы они не вздумали написать на твоем надгробии какую-нибудь сентиментальную чушь. Мэтт слабо улыбнулся. Ему больше не было жаль Габриэля. Ему было его почти... понятно. Быть вечным зрителем на чужих похоронах — это была самая изощренная пытка, которую жизнь могла придумать для Сайлара. — Присматривай за моими, — прошептал Мэтт, засыпая. — Присмотрю, — ответил человек, который никогда не изменится. — Спи, Мэтт. Часы еще тикают.