Имитация

Мэтт издал сухой, дребезжащий смешок, который тут же перешел в сиплый выдох. Он приоткрыл затуманенные глаза и посмотрел на Габриэля — на этого безупречного, застывшего в вечности человека, который сидел в кресле так, словно собирался провести здесь еще столетие. — Будь у тебя возможность надгробия... страшно подумать, что бы там написали, — прохрипел Мэтт. — Наверное, пришлось бы ставить целую стену. Мелким шрифтом. В два столбца. С одной стороны — грехи, с другой — часы. Габриэль даже не шелохнулся. Он продолжал смотреть на монитор пульса, но уголок его губ дрогнул. — Не хватило бы камня, Мэтт, — спокойно отозвался он. — Да и зачем мне надгробие? Я сам себе памятник. Единственный экземпляр, который никто не решится переплавить. — Вот это... и пугает, — Мэтт тяжело сглотнул, чувствуя, как сок комом стоит в горле. — О тебе некому будет написать правду. Питер напишет о герое. Клэр — о друге. И только я... — он на мгновение замолчал, собираясь с силами. — Только я мог бы написать: «Здесь лежит сукин сын, который так и не научился быть человеком, но очень старался имитировать его до самого конца». Габриэль наконец перевел взгляд на Мэтта. В его глазах не было злости. В них было странное, почти научное признание. — Это была бы самая честная эпитафия в истории, Паркман. Жаль, что ты не сможешь её высечь. — Ничего, — Мэтт прикрыл веки, его голос становился всё тише. — Я её... запомню. Унесу с собой. Пусть у тебя хотя бы там, в моей голове, будет приличное место для отдыха. Габриэль промолчал. Он слушал, как неритмично бьется сердце старика на кушетке. Он понимал, что с уходом Мэтта из мира исчезнет последняя живая крупица правды о том, кем Габриэль Грей был на самом деле. Останутся легенды, останутся благодарные спасенные, останется семья. Но «Сайлар» умрет окончательно только тогда, когда перестанет биться сердце Мэтта Паркмана.